МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ  
РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ФЕДЕРАЛЬНОЕ БЮДЖЕТНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ       ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ
ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ
«ОРЛОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ»

Л.Д. БЕДНАРСКАЯ

СЛОЖНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ
В  ЯЗЫКЕ  РУССКОЙ  ЛИРИКИ
Х1Х  –  ХХ  СТОЛЕТИЙ

Монография 

Орёл – 2012
УДК 811,161,1 367
ББК  Ш141.2-22
Б 382	Утверждено к печати
Научно- исследовательским институтом
филологии и редакционно-издательским Советом Орловского государственного университета 
Протокол №10 от 14.10.2012 г.

Рецензенты:
Бабайцева В.В., доктор филологических наук, профессор Московского педагогического университета.
Бобылев Б.Г., доктор педагогических наук, профессор Орловского технического университета.

 Б 382 
 Беднарская Л.Д. Сложное предложение в языке русской лирики Х1Х-ХХ столетий / Монография.   –   Орел:  ФГБОУ  ВПО   «ОГУ»,  2012. – 393 с.

ISBN  978-5-9929-0167-2

Монография продолжает серию работ автора, исследующих эволюцию сложного предложения в русском литературном  языке Х1Х-ХХ веков (Л.Д. Беднарская. Основные закономерности в развитии сложного предложения в языке русской художественной прозы Х1Х-ХХ столетий. – М., 1994, статьи).   Многоаспектно описываются  сложносочинённые, сложноподчинённые  и сложные бессоюзные предложения, бипредикатные и многокомпонентные,  как динамическая многомерная система «от Пушкина до наших дней». В монографии   исследуется семантика и структура сложных предложений в их системных и динамических взаимосвязях и взаимовлияниях.  Сложное предложение, особенно многокомпонентное,  и текст  имеют сходную релятивную природу. Сложное предложение представляет собой не только непосредственно составляющую текста, но и «порцию» информации, которая достаточна для того, чтобы в своих собственных конструктивных границах воспроизвести инвариантные характеристики текста. Языковое оформление синтаксических отношений выходит за рамки предложения и оформляет текстовые фрагменты. Так соотносятся смыслы предложения – текста, поэтому исследование эволюции сложного предложения помогает понять структурно-семантическую эволюцию лирического текста.
На новом уровне раскрывается теория внутренней формы образного слова как материальной и нематериальной единицы языка и теория синтаксической художественной формы-образа в их взаимосвязях и взаимовлияниях. Подробно показано, что  синтаксис определяет композицию лирического стихотворения, создавая более сложный, чем слово-образ,  художественный  образ на уровне структуры.                                                                    
        © Л.Д. Беднарская,  2012 г.
СОДЕРЖАНИЕ		
Введение	5	
Глава I.  О теоретических основах изучения языка лирики          	8	
§ 1	Понятийно-терминологическая база исследования	8	
§ 2	О языке художественной литературы и языке лирики                  	17	
§ 3	Слово и художественный образ                                                       	21	
§ 4	О языке поэзии и языке прозы                                                         	36	
§ 5	Об образной функции  синтаксической структуры
в  лирическом произведении                                                                    	42	
§ 6	Влияние синтаксической структуры
на композицию и смысл лирического стихотворения                           	50	
Глава II.  О структурно-смысловом членении многокомпонентных сложных предложений в языке лирики	75	
§1	О принципах выделения доминирующей связи
в многокомпонентных предложениях с разными
типами связи                                                                                                  	75	
§ 2  	Доминирующая связь в многокомпонентном
сложноподчинённом предложении  	81	
§ 3	Доминирующая связь в многокомпонентном
сложносочинённом предложении                                                              	101	
§ 4	Доминирующая связь в многокомпонентном
бессоюзном предложении   с тремя типами связи                                   	108	
	Выводы            	132	
Глава Ш. Изменения в системе сложноподчинённого предложения                                                                                                	134	
§1	Проблемы классификации
сложноподчинённых предложений                                                            	137	
§ 2	Изменения в системе сложноподчинённых
нерасчленённых  предложений                                                                   	152	
2.1	Изменения в системе сложноподчинённых
изъяснительно-дополнительных  предложений                                        	154	
2.2	Изменения в системе сложноподчинённых
определительных предложений                                                                  	169	
2.3	Изменения в системе сложноподчинённых
местоименно-соотносительных  СПП	201	
                      Выводы   	215	
§ 3  	Изменения в системе сложноподчинённых
расчленённых предложений                                                                         	217	
3.1	Изменения в системе сложноподчинённых
временных предложений                                                                               	217	
3.2	Изменения в системе сложноподчинённых
условных предложений                                                                                 	242	
3.3	Изменения в системе сложноподчинённых
причинных предложений                                                                               	259	
3.4	Изменения в системе сложноподчинённых
уступительных предложений                                                                         	275	
3.5	Изменения в системе сложноподчинённых
целевых предложений                                                                                      	280	
3.6	Изменения в системе сложноподчинённых
сравнительных  и остальных видов расчленённых предложений       	283	
	Выводы	290	
Глава IV.  Изменения в системе сложносочинённых предложений          
                                                                                   	292	
§1	Изменения в системе сложносочинённых соединительных предложений                                                                         	294	
§ 2	Изменения в системе сложносочинённых сопоставительных 
предложений                                                                      	317	
§ 3	Изменения в системе сложносочинённых противительных
предложений                                                                        	323	
	Выводы	330	
Глава V.  Изменения в системе сложных бессоюзных   предложений                
	342	
§ 1	О классификации сложных бессоюзных предложений                             	342	
§ 2	Изменения в сложных бессоюзных предложениях, соотносительных с союзными                                                 	345	
§ 3	Изменения в сложных бессоюзных предложениях,
несоотносительных с союзными	361	
	Выводы         	374	
Заключение    	378	
Литература	386	

Как сердцу выразить себя?
                                                                Другому как понять тебя?
Ф. Тютчев

Цель поэзии не «приёмы», а 
познание мира и общение
 между людьми, самопознание,
самопостроение человеческой 
личности в процессе познания
и общественных коммуникаций.
Ю.М. Лотман

Введение

Современное понимание развития языковой системы предусматривает взаимовлияние многоаспектных структурно-семантических и динамических подходов к её изучению. Понимание языка как целостной системы, включающей в себя языковую систему, речевую деятельность и речь [В.В. Бабайцева 2011, 6], обусловливает то, что его объективные законы можно изучить в полном объёме, только учитывая субъективное и экспрессивное выражение мысли / чувства. 
В современной науке функции языка осознаются в следующей последовательности: мыслительная, коммуникативная, экспрессивная. Какая из них первична? Трудно сказать, особенно когда речь идёт о языке лирики.  Максимально синкретично  функции языка выражаются в лирическом стихотворении. Каждый элемент структуры и содержания лирического стихотворения реализуется лишь в отношениях к другим элементам и ко всей структурно - семантической организации текста. Лирическое стихотворение, как никакой другой текст, отрицает атомарно-метафизический подход к своему анализу. Субъективное восприятия мира поэтом, максимальное выражение его скрытых интенций, единый «выдох» мысли/чувства структурируется языковой формой. Понятие «языковая форма» объединяет все уровни языка: лексику, фонетику, грамматику – это языковые средства, в комплексе создающие образ-символ и организующие структуру стихотворения в более сложный образ.  «Шифр» лирического стихотворения (Ю.М. Лотман) – единый иерарахически выстроенный смысл, обнаруживающий свою безграничную глубину по мере осознания исследователем взаимодействий языковых элементов в их гармонии, создаваемой общей эстетической функцией и талантом творца.
В монографии   исследуется семантика и структура сложного предложения. Сложное предложение, особенно многокомпонентное,  и текст  имеют сходную релятивную природу. Сложное предложение представляет собой не только непосредственно составляющую текста, но и «порцию» информации, которая достаточна для того, чтобы в своих собственных конструктивных границах воспроизвести инвариантные характеристики текста    [см., например:  Ляпон  1986].  Языковое оформление синтаксических отношений выходит за рамки предложения и оформляет текстовые фрагменты. Особенно ярко это проявляется в лирическом стихотворении, которое нередко и состоит из одного усложнённого многокомпонентного предложения или нескольких предложений, настолько тесно связанных между собой, что их эстетически-смысловое единство невозможно расчленить. С другой стороны лирический текст  выражает неограниченные возможности для  проявления субъектом своего Я, для актуализации разными способами самого важного автору, для «корректировки» объективно заданной языковой структуры – так субъект может влиять на синтаксическую структуру. Именно в лирике текст как единый выплеск мысли/чувства объединяет понятие текста как единицы языка и текста как словесного содержания произведения. Здесь текст как синтаксическая единица языка максимально переливается в художественную (речевую) форму. Суть лирики – поиск и выражение отношений, до того никем не осмысленных, не названных, не выраженных. Сама форма лирического текста, состоящего не только из слов, но и «пробелов между ними», максимально выражает нематериальность этих отношений: «Слово входит в материю, рождает реакцию…» (Е. Марченко).
Законы мышления проявляются в языке. Анализ структуры и семантики предложений, сложных синтаксических целых – наиболее объективный источник наблюдений процессов формирования и выражения мысли.
Исследованию синтаксиса   поэтического текста посвящены монографии И.И. Ковтуновой «Поэтический синтаксис» (М., 1986), коллективные монографии «Очерки истории языка русской поэзии ХХ века. Грамматические категории. Синтаксис текста»  (М., 1993), в которой собраны статьи М.Л. Гаспарова, Т.В. Скулачёвой,              Ж.А. Дозорец, Н.А. Кожевниковой, О.Н. Панченко, «Поэтическая семантика и грамматика» (1993).  Позже вышли книги Т.И. Яцкевич «Структура поэтического текста» (М., 1999), М.Ю. Сидорова «Грамматика художественного текста» (М., 2000), «Поэтическая грамматика», т. 1 (М., 2006), в которой собраны статьи                    И.И. Ковтуновой, Н.А. Николиной, Е.В. Красильникой, Н.А. Коже-вниковой и др.  Во всех этих монографиях не рассматривается структурная роль сложного предложения в поэтическом, а тем более в лирическом тексте.
Проблемой изменений в системе сложного предложения занимаются синтаксисты Орловского государственного университета.  Эволюции сложноподчинённого  предложения в языке русской художественной прозы посвящены кандидатские диссертации Л.Д. Беднарской, Н.Н. Логвиновой, Т.Г. Ефимовой, Е.Г. Колыхановой, М.В. Теляковской, Т.А. Глущенко, Ю.А. Дудиной, М.В. Глазунова, С.И. Дружининой и др., написанные под руководством профессора А.К. Фёдорова. Завершила и обобщила эти исследования монография Л.Д. Беднарской «Основные закономерности в развитии сложного предложения в языке русской художественной прозы Х1Х-ХХ столетий» (М., 1994).
С 1996 года началась работа по изучению эволюции сложного предложения в языке русской лирики. Этой проблеме посвящены кандидатские диссертации  А.Н. Жуковой, А.Н. Миронова,  Е.К. Таракановой, Е.В. Голенковской, Т.С. Ветчиновой, А.А. Логачёвой, Н.Л. Ермаковой, написанные и защищённые под руководством профессора Л.Д. Беднарской.
Данная монография является обобщением нового этапа работы кафедры русского языка  Орловского государственного университета.

Поэт – инструмент языка.
И. Бродский

Глава I.
О теоретических проблемах изучения языка лирики.

§ 1. Понятийно-терминологическая база исследования.  
                       
В основе исследования лежит языковая система как материал для создания художественной формы, и конкретнее: синтаксис сложного предложения – уровень языковой системы, вбирающий в себя все другие иерархически организованные  уровни и непосредственно переплетающийся с синтаксисом текста. Языковая система проявляется в речевой деятельности, максимально изощрённой, изысканной формой которой является лирическое стихотворение – в идеале единственное, неповторимое  в своём роде. В лирическом стихотворении понятия речевое и языковое переплетаются максимально.
Языковые средства, организованные в системе языка (в системе систем), — необходимая основа реализации мыслительной и коммуникативной функций языка. Но в лирическом стихотворении максимально осуществляется и его эстетическая функция, собственно, она является основой проявления двух других функций – их гармоничной «упаковкой».
 Трансформация языкового материала в речь осуществляется в речевой деятельности. При всей близости семантики терминов речь и речевая деятельность между ними есть существенное различие, проявляющееся в их номинации. Существительное речь во всех случаях сохраняет категориальное значение предметности, ориентирующее на результат действия, то есть на речь, представленную или предложением (простым или сложным), или диалогом, или текстом. В сочетании речевая деятельность семантически и структурно выделяется отглагольное существительное с яркой глагольной семой, а определение речевая лишь характеризует действие по его связи с речью.
В.В. Бабайцева показала взаимозависимость между этими понятиями:
	язык
языковая система	речевая деятельность	   речь

Языковая система, речевая деятельность и речь — это не просто аспекты языка, но и компоненты — части – структуры языка.
Слова аспект и компонент — синонимы, но не дублеты. Слово компонент предполагает возможность нескольких аспектов. Кроме того, в слове компонент есть сема, указывающая на его внутренний системный характер.
Аспекты/компоненты языка проявляются в мыслительной и коммуникативной деятельности разными сторонами – актуализируются разные компоненты, составляющие язык.
У терминов язык и речь нет четких семантических границ. При функционировании этих слов может актуализироваться какое-либо одно значение, а остальные значения нейтрализуются.
Все аспекты/компоненты структуры языка тесно связаны между собой. Возможность объединения трех аспектов языка в один, троякий, аспект объясняется их взаимодействием, теснейшими связями, даже наличием переходных звеньев, в которых функции разных аспектов совмещаются.
Функциональная близость аспектов, нечеткость их границ, наличие единой центростремительной силы (желания реализовать основные функции языка) объясняют случаи взаимозамены названий аспектов. При функционировании этих терминов может актуализироваться какое-либо одно значение, а остальные значения нейтрализуются.
Содержащийся в сознании набор языковых средств, организованных в языковую систему, активизируется в результате языковой деятельности, которая в лингвистике, и особенно в лингвометодике,  нередко называется речевой.
Термины языковая деятельность и речевая деятельность – взаимозаменяемые синонимы. В термине языковая деятельность акцентируется мыслительная функция языка, а в термине речевая деятельность – коммуникативная, экспрессивная.
Через речь язык осуществляет коммуникативную функцию. Создается обманчивое впечатление, что речь сама по себе обеспечивает коммуникацию. Но речь строится на языковой основе, которая не исчезает при завершении процесса формирования текстов и предложений, а сохраняется в них, представляя важнейшую часть их информативной семантики [Бабайцева  1983]. Компоненты, составляющие язык (языковая система, речевая деятельность, речь), имеют большое значение в осознании цельности языка.
Разновидности речи строятся на основе языковой системы с использованием ее словаря и грамматики. Языковая система является стержневым компонентом языка. Именно этот аспект языка обеспечивает его единство и в синхронии, и в диахронии.
Понятие речь в основном используется в трёх аспектах:
1)	Речь – результат языковой/речевой деятельности, её продукт, речевой акт, представленный в массиве текстов. В последнее время это значение термина речь заменяется термином дискурс.
2)	Речь – сам процесс речевой деятельности, процесс говорения, осуществление коммуникативной функции.
3)	Речь – это индивидуальная речь человека, речь как способность, манера говорить, свойственная кому-либо.
Развитие языка (языковой системы и дискурса) осуществляется в  языковой деятельности. В языковую систему входит далеко не всё, что есть в дискурсе. Не всё, что есть в дискурсе, обогащает индивидуальную речь. Общеупотребительные языковые явления входят в систему языка, отдельные речевые факты нередко существуют на периферии языка / речи и исчезают не только из речи, но и из дискурса.
Исследования языка начинаются с наблюдений над речевым материалом, то есть изучения речи, это изучение может преследовать разные цели.
В одном случае выявляются системные языковые явления, в другом — асистемные речевые факты. В обоих случаях источник для наблюдений общий — речевой материал (третий компонент языка). В обоих случаях результат наблюдений показывает развитие языка: в первом случае — развитие языковой системы, во втором — развитие речи, а то и другое — компоненты структуры языка.
Борьба за чистоту языка — это борьба с несистемными (иногда модными) речевыми фактами, которые могут уйти из речи, а могут найти себе место в системе языка.
Именно в речи постоянно происходят изменения: что-то исчезает, что-то появляется. Речевые факты, приобретая статус общеизвестных явлений, обретают место в системе языка; случайные, модные, имеющие русские синонимы (прежде всего дублеты) уходят из употребления.
Одним из различительных свойств понятий-терминов язык и речь является положение: в языке — общее, в речи — индивидуальное.  Вслед за В.В. Бабайцевой считаем, что это и так, и не так. Дело в том, что в речи есть общие, языковые, основы, а в языке есть индивидуальное, проявляющееся в субъективности выбора средств из общей языковой системы для выражения индивидуальных мыслей и чувств. Синтез общего и индивидуального характерен как для языка, так и для речи. Есть различие в актуализации этих свойств: в языке преобладает общее, в речи — индивидуальное. Особенно ярко эта оппозиция проявляется в лирическом стихотворении. С одной стороны в лирическом стихотворении осуществляется максимально тщательный отбор языковых средств, ограниченный требованиями  ритма и мелодики стихотворения. С другой стороны смысловая основа стихотворения – канва отношений между всеми его компонентами – требует максимальной индивидуализации выражения авторского Я. Так языковые и речевые компоненты в противоречиях, организованных языковыми формами, рождают новые смыслы, которые ищут языковое выражение.
Данное исследование выполнено с точки зрения лингвистики языка. В лингвистике языка рассматриваются связи языка с мышлением и обществом, закономерности языковой системы, структура и семантика единиц разных уровней, синтаксические отношения и связи  между ними, языковые категории (в терминах структурно-семантического направления, а также в терминах теории функционально-семантического поля). Структурно-семантическое направление является основой для изучения явлений переходности (диахронной и синхронной) и синкретизма во всех его проявлениях.  В лингвистике языка используется для наблюдений преимущественно классическая русская художественная литература и современные произведения,  продолжающие ее традиции.
Исследование учитывает и лингвистику речи, обращаясь к синтаксическим процессам в современной лирике. В лингвистике речи — в центре внимания активные процессы на всех уровнях языковой системы. Эти активные процессы проявляются в лирике в каждую эпоху по-своему.
Активные процессы  в развитии языковой системы изучались с начала 60-х годов. Наблюдения над синтаксисом словосочетаний были обобщены Н.Ю. Шведовой в книге «Активные процессы в современном русском синтаксисе» (М., 1966). Интенсивное изучение активных процессов в русском языке в конце XX века открывается книгой Г.Н. Акимовой «Новое в синтаксисе современного русского языка» (М., 1996). В последние годы проводятся многочисленные конференции в русле изучения лингвистики речи.
По традиции, возможно, вслед за Л.В. Щербой, речевой материал, извлекаемый из текстов, стали называть языковым. Языковой материал — это средства языковой системы (словарь и грамматика – репертуар языковых единиц без наполнения лексикой), поэтому вслед за В.В. Бабайцевой  логичнее называть следствие-результат речевой деятельности речевым материалом, а сочетание языковой материал связать с системой языка.
У словосочетаний языковой материал и речевой материал разные значения и разные связи с понятиями язык и речь. Употребление словосочетания языковой материал для обозначения речевого, к сожалению, сохраняется в современной лингвистике и лингвометодике.
Речь является одной из частей структуры языка. По определению В.В. Бабайцевой,  речь — манифестация языка в устной и письменной формах. Язык выполняет свои основные функции (мыслительную и коммуникативную) только с участием всех компонентов своей системы. Речь является результатом речевой деятельности, материалом для которой являются языковые средства. Речь строится по законам языковой системы, речевая деятельность приводит в движение языковые ресурсы, содержащиеся в языковой системе. Следовательно, в основе построения речи лежат средства языковой системы. Именно в речи выражается эстетическая функция языка, своеобразная «надстройка», проявляющаяся, прежде всего, в художественной форме.
И в сложном предложении, и в тексте (сложном синтаксическом целом) устанавливаются изоморфные связи и отношения, предопределяющие творческую активность речевой деятельности, зафиксированной текстом. Сложное синтаксическое целое представляет собой текст как единицу языка, обладающую категориальными признаками цельности и связности. ССЦ существует в тексте как смысловая часть, обладающая своей микротемой, вписывающейся в общую тему текста, и типом. Наряду с другими синтаксическими единицами (простым и сложным предложением, словосочетанием), текст является  структурно-семантической единицей языка, обладающей собственной семантикой и структурой:
Описание:           [     1     ]   общая картина

                      [  2  ]             [  3  ]   …    детали

Описание может оформляться и цепной и параллельной  связью, чаще в лирике используется  параллельная связь.
Повествование:    [  1  ]                  [  2  ]             [  3  ]
Семантика – последовательность действий, событий, явлений.
Повествование оформляется и цепной и параллельной связью,  чаще используется  цепная связь. 

Рассуждение:                [  1  ]
             
                    [  2  ]                       [  3  ]                 [  …  ]
                                          [      ]
Тезис        аргументы       вывод.
В рассуждении проявляется синкретизм параллельной и цепной связи. Общая структура сложного синтаксического целого –  параллельная, но в отличие от структуры описания заканчивается выводом. Аргументы могут строиться как цепной текст.
 Все три типа текста широко используются в лирике, но высшей формой лирического стихотворения является медитативное рассуждение, впервые описанное В.В. Бабайцевой. Такие тексты отражают не результат раздумий, а сам процесс сложной мыслительной деятельности, сопровождаемый ярко выраженной эмоцией. Медиативное рассуждение первым представил А.С. Пушкин (например, стихотворение «Памятник»), подхватили Ф. Тютчев и М. Лермонтов. Медитативное рассуждение в прозе использовали Ф. Достоевский и Л. Толстой. Ниже мы поговорим о маркерах медитативного рассуждения. 
Эстетическая функция использования языковых форм  в лирическом произведении предопределяет максимальную отточенность, чёткость и точность отбора всех языковых средств выражения художественного образа, в том числе  синтаксической структуры, которая тоже выступает в качестве художественного образа.  Глубина образа создаётся на базе семантического изоморфизма компонентов языковой системы.
Понимание изоморфизма базируется на принципе системности – общенаучном понятии лингвистики. В.В. Бабайцева определяет систему языка так: «это упорядоченная совокупность взаимосвязанных и взаимодействующих единиц (элементов) языка, выступающих как целостное образование» [Бабайцева 2010, 50].  Из этого определения следует, что языковая система не набор случайных разрозненных фактов языка, а целостное образование, в котором связи компонентов более статичны, чем языковая природа связываемых элементов. «Статика держит систему, а динамика осуществляет её развитие». Однако изменениям подвергается и система синтаксических связей, особенно в лирическом тексте, в котором выражаются новые осознаваемые поэтом отношения между элементами объективного мира. Именно здесь наиболее активно происходит поиск языковой формы, отображающей их.
Предлагаемое исследование претендует на системность описания. «Системный подход к изучению языка означает изучение компонентов (элементов) системы, их связей и отношений, определение места в системе языка как типичных, так и синкретичных образований»  [Бабайцева, 2010, 51]. 
Важнейшими системообразующими факторами являются изоморфизм и переходность, создающие целостность и связность и на различных уровнях языковой системы, и  между уровнями. Одноуровневые переходные явления скрепляют систему единиц языка по горизонтали, изоморфные – по вертикали связывают разные уровни языка. Так, многокомпонентное сложное предложение, состоящее из простых предложений, перетекает в сложное синтаксическое целое и текст.
Между типичными элементами системы нет пустоты: пространство между ними заполнено переходными явлениями, образующими периферийные и промежуточные образования, синкретичные по семантике и форме.
Синтаксические отношения между типичными единицами иллюстрирует шкала переходности [Бабайцева 1967; 2000 и др.], которая позволяет не только показать место переходных явлений в системе языка, но и служит эффективным средством исследования синкретичных образований в языковой системе. Шкала переходности помогает осознать место любой синтаксической единицы в системе языка. Именно шкала переходности позволяет научно и доказательно дифференцировать периферийные и промежуточные факты языка. Уточнение классификации сложного предложения возможно при использовании шкалы переходности, отражающей закономерности развития языковой системы. Она служит научным основанием для описания взаимодействий и взаимовлияний явлений языка и речи, следствием которых является переход синтаксических конструкций из  одного класса в другой, она помогает научно обосновать сосуществование типичных и синкретичных образований на синхронной шкале переходности, помогает описать взаимопроникновение разновидностей, видов и типов сложного предложения [Дружинина 2008].

Обоснование выбора временного периода
«от Пушкина до наших дней».

Развитие сложного предложения исследуется на протяжении последних двух столетий. Этот период выбран потому, что в работах по историческому синтаксису анализируются тенденции развития отдельных типов и видов сложного предложения в самом общем виде  с древнейших времён до Х1Х века. 
Изучению синтаксиса сложного предложения посвящена  коллективная монография «Изменения в строе сложноподчинённого предложения в русском литературном язык Х1Х века» (М., 1964). В ней СПП исследуется на материале художественной прозы Х1Х века. Закономерности развития всей системы сложного предложения в языке русской художественной прозы Х1Х-ХХ веков исследовала Л.Д. Беднарская [Беднарская 1994]. Семантико-структурные изменения в системе сложного предложения в целом, произошедшие на протяжении всего периода от Пушкина до наших дней, в языке лирики не изучались. Потребность в таком системном исследовании велика, так как проблемы развития грамматического строя языка обычно иллюстрируются путём сопоставления отдельных произвольно выбранных морфолого-синтаксических фактов прошлого и современного употреблений. Это не может дать объективной картины состояния языковой системы в каждый из периодов её существования.
Системное исследование  типов сложного предложения в их взаимосвязи важно не только для теоретического синтаксиса, оно будет способствовать более сознательному отношению к изучаемому материалу в школе и вузе, пониманию языка как общественного явления, находящегося в состоянии постоянного изменения, развития под влиянием внутриязыковых и внеязыковых факторов.
Недостаточное внимание лингвистов к изменениям в синтаксической системе,  произошедшим в течение двух последних столетий, и особенно к ХХ1 веку,  объясняется тем, что традиционно считалось, что  послепушкинская эпоха – это период современного русского литературного языка, что нормы его сложились раз и навсегда и остаются почти без изменения [см., например: Гужва, 1973: 5],  что синтаксис сложного предложения – наиболее консервативная система языка, не изменяющаяся на протяжении столетий.  Временной период от Пушкина до наших дней  рассматривается как «период  относительной статики», когда изменения в языке сводятся лишь к закреплению нормы, к очень незначительным уточнениям [Ковтунова, 1969: 118;  Серебренников, 1953: 8].
Однако в последнее время всё большее распространение получает  иной взгляд на проблему, который явился теоретическим итогом давних стихийных эмпирически осознанных хронологических периодизаций. Эти периодизации были вызваны конкретными целями – составить, например,  «настоящий» словарь русского языка от Пушкина до Горького, лексикографической работой Д.Н. Ушакова, С.И. Ожегова и др. Высказывались мнения, что современный русский язык тоже прошёл определённые фазы своего развития: «Общепринято считать, – писал Ф.П. Филин, – что современный русский литературный язык начинается с Пушкина. Это утверждение верно, но нуждается в существенных оговорках: многое со времён Пушкина изменилось и продолжает изменяться» [Филин, 1981: 11].  В теоретических работах, учебных пособиях двух последних десятилетий язык советской эпохи рассматривался как новый этап исторического развития русского литературного языка (К. С. Горбачевич,  В.И. Кононенко, В.К. Журавлёв и др.).
В последних исследованиях по истории русского литературного языка эпоха его национального развития анализируется как состоящая из трёх стадий:
1)	формирование национального русского литературного языка (середина ХУП века до А.С. Пушкина);
2)	развитие русского литературного языка от А.С. Пушкина до начала ХХ века;
3)	развитие русского литературного языка в советскую эпоху (А.И. Горшков, Г.И. Шкляревский, Н.А. Мещерский).
Такая периодизация представляется внутренне непротиворечивой и исторически логичной, поэтому для исследования выбран речевой материал не на двух, а на трёх временных срезах: 20-30-е годы Х1Х века (пушкинский период), 90-900-ые годы – пограничье Х1Х и ХХ веков и  последняя треть ХХ века - нулевые годы ХХ1 века. Второй период выбран для того, чтобы показать именно процесс семантических и структурных изменений в системе сложного предложения.
Давно уже подвергается заслуженной критике механистическая периодизация современного русского языка «начиная с 1917 года»   (см., например, работы С.И. Ожегова). Большинством лингвистов осознан тот факт, что изучение языка на границе веков сможет показать живые эволюционные тенденции, неразрывно связывающие развитие языка современной эпохи с периодом 90-900-х годов  (см., например, работы Н.А. Мещерского).  Именно  тогда  под влиянием революционной публицистики, с одной стороны, и разговорной стихии – с другой – обновлялась языковая система. 
 Процесс развития языка уже давно осознаётся не однообразно поступательным, а более сложным, противоречивым, дискретным, скачкообразным.
С течением времени меняется и отношение людей к языку, на котором они говорят, и статус литературного языка в его взаимодействии с  разговорной речью. Нормы литературного языка стали доступными более широкому кругу говорящих, изменились сфера и характер функционирования литературного языка. Норма «запрета» превратилась в норму «выбора». Все эти факторы, безусловно, влияют на  семантическую и структурную эволюцию языка. Для описания этого противоречивого процесса, для объективации языковых изменений в исследовании используются количественные методики анализа языкового материала.

§ 2. О языке художественной литературы и языке лирики.

Актуальной проблемой является сопоставление синтаксической структуры двух основных форм художественных кодов – языка художественной прозы и языка лирики. Язык настоящей поэзии – «изощрённый шифр» (Ю.М. Лотман),  «своеобразная криптограмма», его отличает экспрессивность и метафоричность, инклюзивность и иерархичность смыслов. Особенность языка лирики обусловлена повышенным вниманием автора к форме выражения своей мысли. На структуру предложения, выбор всех языковых, и особенно синтаксических средств, влияют «силы поэтики»: ритм, метр, рифма и мелодика. Ю.М. Лотман, исследуя текстовую природу поэзии, отмечал: «На поэтический текст накладываются новые, дополнительные по отношению к языку, ограничения:  требование соблюдать определённые метро-ритмические нормы, организованность на фонологическом, рифмовом, лексическом и идейно-комплексном уровнях. Всё это делает поэтический текст значительно более «несвободным», чем обычная разговорная речь» [Лотман 1999: 45].
Отсюда следует носящееся в воздухе, но не доказанное пока научно мнение: языки художественной прозы и поэзии –  разные по своей синтаксической структуре системы и должны по-разному развиваться. Действительно ли это разные системы с разными  диахронными направлениями развития или синтаксис художественной прозы и поэзии развивается в одном направлении, но с некоторыми частными различиями, покажет наше исследование.
В разное время высказывались разные точки зрения, так как изучение языка художественной литературы имеет глубокие традиции.  Ему посвящены работы А.А. Потебни, В.В. Виноградова, Б.В. Томашевского, Ю.Н. Тынянова, Б.М. Эйхенбаума, Л.Я. Гинзбург, М.М. Бахтина, В.М. Жирмунского, Г.О. Винокура, Р.О. Якобсона, В.П. Григорьева, Ю.М. Лотмана и многих современных лингвистов. Русские филологи разных поколений по-разному воспринимали понятия: поэтический язык, лингвистическая поэтика, язык художественной литературы   [см., например: Григорьев, 1979, 6]. 
 В конце XX века предметом споров ученых были понятия язык художественной литературы и литературный язык [Григорьев 1993: 13]. Согласно точке зрения В.В. Виноградова, язык художественной литературы должна изучать особая филологическая наука, которая близка языкознанию и литературоведению, но при этом отличается от них [Виноградов 1959: 4]. По убеждению Г.О. Винокура, «…история русского языка в течение XIX и XX веков – это в значительной мере есть раздельная история общерусского национального языка и языка русской художественной литературы» [Винокур 1945: 159]. Этой точки зрения придерживается и В.П. Григорьев. По его мнению, отношения между «литературным языком», «языком художественной литературы» и «поэтическим языком» настолько сложны, что это предопределяет задачу их разграничения на ближайшие годы [Григорьев 1979: 9].  Наши классики интуитивно понимали тонкие границы языкового выражения отношений разных уровней – в «грубой» прозе и изысканной поэзии. Но решали они эту задачу не на основе глубокого исследования синтаксической системы, а чаще с точки зрения литературоведения – изучения композиции и жанра произведения. Отсюда вытекал вывод: разные художественные формы создаются разными языковыми кодами. Многие лингвисты и литературоведы, обращаясь к изучению особенностей языка лирических произведений, считали, что существует особый поэтический язык (Б.М. Эйхенбаум, Б.В. Томашевский, Ю.Н. Тынянов, М.М. Бахтин, Ю.М. Лотман и др.). В.М. Жирмунский рассматривал факты языка как «поэтические приемы, как выразительные средства», задача которых создать «художественное впечатление» [Жирмунский, 2001: 92]. Б.М. Эйхенбаум писал: «сближение поэтики с лингвистикой, характерное для современной филологии, чрезвычайно плодотворно, но тем важнее не спутывать границы между ними» [Эйхенбаум 1969: 331], и в то же время он пытался впервые объяснить потаённые смыслы лирики А. Ахматовой с помощью анализа её языковой структуры.
Материалом нашего исследования является язык лирики, который является частью языка художественной литературы. Язык художественной литературы «использует и включает в себя все другие стили или разновидности книжно-литературной и народно-разговорной речи в своеобразных комбинациях и  в  функционально преображённом виде» [Виноградов 1959: 71].  Язык лирики – наиболее «рафинированная», изощрённая, эстетизированная  часть языка художественной литературы. Хотя иностилевые включения в лирическом тексте  встречаются, они гораздо более «разреженны» и художественно оправданы, чем в языке прозы.
Литературный язык, по определению В.В. Бабайцевой, — это лучшая часть общенародного языка, его ядро, для которого характерна система норм. «Живой, как жизнь», народный язык подвергается обработке в литературных произведениях. Об этом писали почти все наши классики разных эпох и поколений: А.С. Пушкин, А.М. Горький, К.И. Чуковский и др. Например, у А.М. Горького читаем: «Деление языка на литературный и народный значит только то, что мы имеем, так сказать, «сырой» язык и обработанный мастерами. Первым, кто прекрасно понял это, был Пушкин, он же первый и показал, как следует пользоваться речевым материалом народа, как надобно обрабатывать его». «Обработка» народного языка представляла собой обогащение литературного языка экспрессивными средствами, максимально точно выражающими мысли и чувства творца.
Язык художественной литературы  входит в состав литературного языка, составляя особое и важнейшее, наиболее гармоничное образование в системе других его стилей [Филин, 1973: 12].  Хотя предпринимаются попытки вывести язык художественной литературы из системы других стилей, вследствие «туманности», «расплывчатости» предмета изучения, но в современной русской  лингвистике существует убедительное теоретическое обоснование объективности существования языка художественной литературы как самостоятельного функционального стиля в системе общелитературного языка.
Всё чаще язык художественной литературы определяется как художественный стиль, стиль прозы и поэзии. Специфику художественного стиля составляет образность, эмоционально-экспрессивная тональность. Художественный стиль в наибольшей степени отражает богатство языковых средств, так как он использует средства всех других стилей, выступающие в художественно преобразованной – эстетической – функции. Если другие функциональные стили, как правило, характеризуются какой-либо одной стилевой окраской, то в языке художественной литературы присутствует многообразная  гамма стилевых окрасок, используемых языковых средств. И в прозе, и в поэзии отсутствует «смешение стилей», поскольку использование каждого иностилевого средства мотивировано содержательно – семантически, стилистически и эстетически. Художественный стиль в отличие от других стилей использует не только  литературные, но и внелитературные средства языка – просторечия, жаргоны, диалекты, термины и прочее.  Привлечение этих средств оправдывается эстетической функцией.
Основная и специфическая стилевая черта художественного стиля – художественно-образная конкретизация, то есть такая системная организация художественной речи, которая способна «переводить» слово-понятие в слово – художественный образ – через систему  экспрессивных языковых средств, активизирующих воображение читателя. Однако в художественном стиле определяющую роль всё-таки играют нейтральные языковые средства. 
Примером высочайшего уровня качества лирического текста является творчество А. Твардовского. Лирика А. Твардовского настолько естественна, настолько лишена экспрессивных изысков, напоена воздухом русского языка, что до сих пор не поддаётся настоящему филологическому анализу. Чтобы анализировать, нужно осознать себя вне этого мира-текста, а его языковое выражение настолько органично, что «выйти из него» чрезвычайно трудно. Такой текст – блестящая иллюстрация положения о том, что лирическое стихотворение создают не столько первозданные, окказиональные слова-образы, сколько отношения и связи между компонентами текста. Истинный мастер слова способен придать любой языковой единице неповторимое, единственно возможное эстетическое «звучание» и значимость в осознаваемой и выражаемой  им неповторимой системе отношений и связей своего художественного мира. В этом и состоит суть искусства слова. 
Таким образом,  исследование языка художественной литературы в его  основных двух формах может дать наиболее полное представление о процессах, происходящих в общенародном литературном языке. 
Язык произведения художественной литературы представляет собой одно из проявлений общенародного литературного языка в его оптимальном выражении, поэтому он может служить материалом для изучения языковой системы. В этом случае он рассматривается «как в какой-то степени индивидуальное, но закономерное отражение тенденций в развитии общелитературного языка эпохи, «язык» литературных произведений служит для уяснения конкретных особенностей этого развития»  [Шмелёв 1960: 9]. Привлечение для лингвистического и филологического анализа индивидуального языка писателей и поэтов  – признанных мастеров слова различных эпох – даёт возможность показать, как в процессе взаимодействия индивидуального языка с общелитературным языком происходит обогащение общенародного языка и совершенствование его на всех уровнях языковой системы, в том числе  в синтаксисе. 
Изучение языка художественной литературы в диахронии предоставляет достоверные результаты сопоставительного анализа, которые базируются на системе кодифицированного нормативного языка, его синтаксических моделей.
Автор монографии исходит из представлений о том, что «сущность искусства скрыта в самом тексте и каждое произведение ценно тем,  что оно есть то, что оно есть» [Лотман, 1972. 15], то есть нас интересуют внутренние, структурно-семантические, законы существования лирического произведения. Это понимание не снимает противоположного – поисков выражения духа произведения, но этот «дух» научно можно объяснить через языковую структуру, «пробиваясь сквозь текст» (Ю.М. Лотман).
Труды М.Ю. Лотмана являются продолжением лингво-философских исканий классической поры развития языкознания и основываются на исследованиях В. Ф. Гумбольдта и А.А. Потебни. Но был ещё и серебряный век, впитавший в себя концепции слова-образа, сформулированные А.А. Потебнёй, были манифесты литературных школ начала ХХ века вплоть до ОПОЯЗ. Эта эпоха требует своего отдельного исследования, потому что теоретически и эстетически она питает лирику ХХ-ХХ1 веков.

При понимании мысль говорящего
                                                           не передаётся, но слушающий, 
                                                           понимая, создаёт свою мысль.
В. ф. Гумбольдт

§ 3. Слово и художественный образ.

А.А. Потебня первым смог сформулировать,  чем отличается стиль художественной литературы от всех других стилей. Он писал: «Мысль наша по содержанию есть или образ, или понятие». Образ составляет то многомерное всеобъемлющее значение, которое он назвал внутренней формой слова. Образ – суть художественной литературы.
 Образ не имеет границ. Он содержит и типичное, и индивидуальное  в представлении читателя в отличие от понятия, которое содержит только общее, часто лишённое внутренней формы. Слово живёт в речи, объединяя морфологию и синтаксис языка в грамматику, в речи оно выражает все свои неисчерпаемые возможности. Слово неотделимо от языка и речи.  Кроме терминологического лингвистического значения, уже во втором своём значении оно объясняется в словарях как речь, язык, а в третьем – как высказывание, словесное выражение мысли, чувства [Словарь русского языка: 139]. Как правило, все эти три значения употребляются недифференцированно, сливаются, отождествляются уже в литературоведческих работах, не говоря уже об обычной речи.
 Речь в узком терминологическом значении — результат (продукт) речевой деятельности, она может быть представлена в устной и письменной форме. Слово речь часто обозначает не только результат, но и сам процесс, вид речевой деятельности. В первом значении речь включает речевой материал: предложение / высказывание, диалог и текст. Нередко слово текст заменяет слово речь в первом значении, включая в себя и предложение, и диалог. Слово тоже употребляется в значениях процесс речи (Скажи слово…), текст и жанр  («Слово о полку Игореве» и т.д.). Таким образом, в процессе употребления слово в разных своих значениях нагружается семантикой субъективной модальности, хотя, по устоявшемуся мнению, модальность присуща предложению / высказыванию. Но именно семантика субъективной модальности объединяет понятия слово – предложение  (высказывание) – текст.
Г.Я. Солганик определяет субъективную модальность как «специфически речевую категорию, главную характеристику речи. Главное в высказывании – в каком отношении оно находится к говорящему, к позиции производителя речи» [Солганик 2010: 35]. Именно здесь рождаются новые смыслы: объективно заданная языковая форма наполняется субъективным речевым содержанием, развивающим, изменяющим её. В своих последних монографиях Г.Я. Солганик расширяет понятие субъективной модальности, высказывает и глубоко обосновывает перспективные идеи о том, что «субъективная модальность является обязательным признаком не только предложения-высказывания, но и других синтаксических единиц, а также речи (текста). Иначе говоря, субъективная модальность – это общесинтаксическая и общеязыковая категория». [Солганик 2010а: 6-7]. Она распространяется на лексикологию и фразеологию:  «в каждом языковом знаке должно быть нечто личностное, хотя бы потенциально. Этим языковой знак отличается от неязыковых. Это личностное в знаке – предрасположенность к появлению в семантике субъективно-эмоциональных сем». «Именно это обеспечивает возможность переноса значения, выражения оценки, которая может превращаться в субъективно-эмоциональное значение» [Солганик 2010а: 9].  Концепция Г.Я. Солганика позволяет развивать теорию А.А. Потебни о внутреннем значении слова на современном уровне состояния лингвистики, даёт возможность расширить её до уровня синтаксиса сложного предложения и текста. Эта теория сейчас забыта, её необходимо возродить и осмыслит вновь.
 Волшебная сила слова всегда привлекала и завораживала писателей, поэтов – и учёных-филологов. На этапе диффузного синкретичного осознания языковой формы главным объектом исследования было слово, понимаемое во всей своей философски античной платоновской широте и многомерности (логос). Слово в понимании А.А. Потебни и лексическая единица, и высказывание, и текст (дискурс). Это можно объяснить, так как процесс метафорического переноса, то есть рождения нового слова-образа, в своей основе опирается на имплицитную предикативность ассоциативного переноса значения  (Н.Д. Арутюнова) – внутри любой метафоры имплицитно свёрнута предикативная структура.
Молодой А.А. Потебня, прочитавший в подлиннике только что опубликованные (уже после смерти автора) лингво-философские труды В. ф. Гумбольдта, создал теорию внутреннего значения слова, отделил рациональное, языковое, от индивидуального, речевого. 
В свою очередь на открытия В. ф. Гумбольдта, несомненно, повлияли мысли Платона об идее. Идея, по Платону, – мостик, соединяющий невидимый космический мир вневременного прекрасного,  с земным миром, дословно – «нечто видимое»,  но видимое не глазами, а «умственно», мысленно. Если «теория» – это отвлечённое «созерцание», то идея – «предмет созерцания». Процессы умственной, психической и физиологической деятельности не разделяются, они слиты воедино.
 Материальное бытие – только отражение вечно прекрасных идей. Каждая существующая вещь имеет свою идею, в противном случае вещь невозможно отличить от другой, то есть тогда мир в принципе непознаваем, вечно хаотичен. Идея вещи есть смысл вещи. Идея – первоэлемент гармоничного мира, влияющего и на земную жизнь. От основных постулатов Платона неотделимо понятие о Логосе. Древнейший индоевропейский корень log- указывает на «вычленение», «избирание», в древнегреческом и латинском языках он преобразовывался в значения «говорить», «читать», в славянских языках – «мыслить» [Лосев 133]. Известно, какую силу придавала греческая культура слову. Мир идей воплощается именно в Логосе,  через слова – так он связан с материальным миром. В Х1Х веке «объективный идеализм» Платона, почти забытый за тысячи лет, помог осмыслить В. фон Гумбольдту и А.А. Потебне сущность слова, его «внутреннего» значения.
В диссертации «Мысль и язык» А.А. Потебня писал: «Мысль наша по содержанию есть или образ, или понятие» [Потебня 1999: 31]. Внутреннюю неисчерпаемую жизнь слову даёт именно образ, он составляет то всеобъемлющее многомерное значение, которое А.А. Потебня назвал внутренней формой слова. И в то же время при рождении образ всегда индивидуален. Теряя значения «символа известного содержания», части пока не познанного целого, связи  с этим целым, слово превращается в простой знак, «соединяющий звук с содержанием», лишённым образности.
А.А. Потебня определяет слово как звуковое единство с внешней стороны и единство представления и значения с внутренней. Представление для него гораздо шире значения [Потебня 1958: 35], а конкретный знак – только часть означаемого, непостижимого человеческим разумом во всём своём объёме. Знак служит только средством приблизить к себе в какой-то мере это беспредельное в своей многомерности означаемое: «Означаемое есть всегда нечто отдалённое, скрытое, трудно познаваемое сравнительно со знаком» [Потебня 1999: 16]. Отсюда тянутся ниточки к современному пониманию концепта, занимающего позицию между представлением, насыщенным эмоционально-оценочной многомерностью, не поддающейся в полной мере  квалификации словом, и семантически одномерным понятием.
А.А. Потебне первому удалось осознать и выразить в языковых терминах космическую безграничность живого слова (в широком понимании).  «Внутреннее значение слова» до конца невозможно познать, настолько оно безгранично и многогранно, потому что существует во времени.  Оно в принципе не может быть полностью объятым человеческим разумом, который «выхватывает» или один элемент значения, подвластный ему, или несколько близких значений, то есть только какой-то срез, грань существования «внутреннего значения слова». Понятие никогда не совпадает со значением слова, оно всегда уже. Например, слово дуб номинируется в словаре в своём прямом значении как «крупное лиственное дерево семейства буковых с плотной древесиной, имеющее плоды – жёлуди». За этим словарным понятием кроется неизмеримое количество разнообразных дубов, и конкретных, безымянных, и ставших культурологическими и художественными образами. Кроме того, каждый отдельный дуб существует во времени, отведённом ему: от жёлудя до ветхого гиганта через три-четыре сотни лет. И в каждое мгновение своего существования – это дуб. Что же говорить о концептах, доступных человеческому разуму, о словах, выражающих  духовные и эстетические ценности, гармонизирующие объективный мир? Любовь, вера, надежда, верность… Полностью эти понятия невозможно исчерпать.
Внутреннее значение слова, по А.А. Потебне, – это сколок голограммы единого мира, познаваемого человеческим разумом посредством создания собственных образов – путём ассоциативных переносов значений. Каждый раз при рождении нового слова, а особенно художественного образа, происходит «познание посредством наименования, сравнение познаваемого с прежде познанным»  [Потебня 1999: 17]. Хрестоматийный пример А.А. Потебни: ребёнок, назвавший лампу «арбузиком», – демонстрирует сущность ассоциативного принципа познания субъектом мира через образ,  этот процесс составляет  суть и художественного образа. 
А.А. Потебня подчёркивает произвольность, единичность, индивидуальность знака, который «есть общее между двумя сравниваемыми сложными мысленными единицами, или основание сравнения» [Потебня 1999: 17]. Человек, создающий новый образ, является источником движения всего языка к познанию мира. Произвольно выбранный говорящим  знак связывает познанное с беспредельным миром, который может быть и вообще не познан, выстраивая каждый раз мостик к следующему акту познания:  «Внутренняя форма слова есть отношение содержания мысли к сознанию; она показывает, как представляется человеку его собственная мысль. Этим только можно объяснить, почему в одном и том же языке  может быть много слов для обозначения одного и того же предмета и, наоборот, одно слово совершенно согласно с требованиями языка, может обозначать предметы разнородные» [Потебня 1999: 17]. Именно этот процесс объясняет беспримерное богатство синонимии в русском языке, особенно лексем с абстрактной семантикой, определяющей, раскрывающей внутренний мир русского человека-созерцателя, «описателя» мира. 
На заре развития русского теоретического языкознания А.А. Потебня высказывает тезисы, определившие развитие современной когнитивной лингвистики: «Язык есть средство понимать самого себя» [Потебня 1999: 128]; «Слово для самого говорящего есть средство объективировать свою мысль» [Потебня 1999: 212].  Собственно, А.А. Потебня заложил основы когнитивной лингвистики, которая, впрочем, развиваясь с большим трудом, не учитывает его «традиционные» работы. А они могли бы помочь проследить и описать систему многоообразнейших ассоциативных цепочек, проанализировать зависимости между внутренней и внешней формами слова в постоянно меняющемся объективном мире и в отражающем, отображающем его мире текста.
 В повседневной речи неумолимо теряется образность, ощущение живых неповторимых метафорических связей. На первый план выходят сухие одномерные понятия:  «Если затеряна для сознания связь между звуком и значением, то звук перестаёт быть внешнею формою в эстетическом значении этого слова»; «Только при существовании для нас символизма слова (при сознании внутренней формы) его звуки становятся внешнею формою, необходимо требуемою содержанием» [Потебня 1999: 158]. 
Идеи А.А. Потебни и сейчас определяют развитие когнитивной лингвистики, в частности, природа концепта, до сих пор понимается по-разному, часто одномерно. Он   попытался структурировать, объяснить в лингвистических терминах тончайший неуловимый процесс рождения нового индивидуального смысла, обретающего языковую форму, путь от ощущения к восприятию, затем к представлению и от него к понятию.
Количество признаков, рождающих новый образ, и осознание отношений, формирующих его, каждый раз индивидуальны. Отсюда начинается процесс движения от конкретного к общему: «внутреннее значение слова», ощущаемое только мной, превращается в представление, «а представление лишь дало сознание единства» множественности индивидуально воспринятых черт действительности. А.А. Потебня чётко описывает этот процесс: «Чувственный образ – исходная форма мысли – вместе и субъективен, потому что есть результат, нам исключительно принадлежащей деятельности, и в каждой душе слагается иначе, и объективен, потому что появляется при таких, а не других внешних возбуждениях и проецируется душою. Отделять эту последнюю сторону от той, которая не даётся человеку внешними влияниями и, следовательно, принадлежит ему самому, можно только посредством слова» [Потебня 1999: 152]. 
Мысли А.А. Потебни, который прослеживает этапы познания мира человеческим разумом через слово, являются прямым руководством для современного лингвиста в самых разных направлениях – от изучения лексикологии и грамматики до постижения теории текста и дискурса: «Значение – совокупность признаков, заключённых в образе»; «В значении всегда заключено больше, чем в представлении»;  «Представление по отношению к значению может быть названо образом значения»; «Жизнь слова с психологической, внутренней стороны состоит в применении его к новым признакам, и каждое такое применение увеличивает его содержание» [Потебня 1999: 214].  
В. Ф. Гумбольдт и А.А. Потебня впервые почувствовали и смогли выразить проблему непонимания слова – наверное, главную проблему в человеческом обществе. Сама волновая природа слова-звукокомплекса программирует искажение волны: я всегда слышу не совсем то, что мне говорят, что до меня хотят донести. Наиболее ярко эта проблема выражена в художественной литературе, и особенно в лирике. 
Слово выполняет не только информативную функцию, но и рождает в мозгу адресата импульс, который он развивает уже самостоятельно, выбирая из услышанной информации то, что ему интересно, то, до чего он «дозрел», услышал: «Внутренняя форма слова, произнесённого говорящим, даёт направление мысли слушающего, но она только возбуждает этого последнего, даёт только способ развития в нём значений, не назначая пределов его пониманию слова. 
Слово одинаково принадлежит и говорящему и слушающему, а потому значение его состоит не в том, что оно имеет определённый смысл для говорящего, а в том, что оно способно иметь смысл вообще. Только в силу того, что содержание слова способно расти, слово может быть средством понимать другого» [Потебня 1999: 162]. Во всех этих цитатах слово понимается диффузно, синкретично, впитывая в себя значение высказывания и даже текста.
В осознании природы художественного образа А.А. Потебня опирается на гениальные догадки В. ф. Гумбольдта, впервые высказавшего мысль о том, что всякое понимание есть вместе непонимание, всякое согласие в мыслях есть вместе несогласие: «Когда я говорю, а меня не понимают, то я не перекладываю целиком мысли из своей головы в другую, подобно тому, как пламя свечи не дробится, когда я от него  зажигаю другую свечу, ибо в каждой свече воспламеняются свои газы. Каждое лицо с психологической стороны есть нечто вполне замкнутое, в котором нет ничего, кроме произведённого им самим. Чтобы думать, нужно создать  (а как всякое создание есть собственное преобразование, то преобразовать) содержание своей мысли,  и таким образом,  при понимании мысль говорящего не передаётся, но слушающий, понимая, создаёт свою мысль»  (цитируется по переводу А.А. Потебни:  [Потебня  1999: 226].   
Действительно, мы не переливаем свои мысли в чужие головы (об этом надо всегда помнить учителям и преподавателям вузов), эти головы так же заполнены своими мыслями, как наша голова. В информации, которая исходит от нас, мы посылаем импульс, который  подхватывает и развивает тот, кто готов нас услышать, кому интересна наша мысль. Воспринимая, слушатель начинает интерпретировать нашу мысль по-своему. Импульс, пойманный слушателем от нас, развивает его собственные мысли, его собственное познание и творчество. Пушкин имел в виду именно этот процесс, когда писал: «Глаголом жги сердца людей!»  Звучащее Слово (и высказывание) имеет волновую природу, которая неминуемо искажается в физической среде, порождая непонимание – непонимание обусловлено физическими законами нашего земного существования. Отсюда вечная трагедия творца: «Как словом выразить себя? Другому как понять тебя? Поймёт ли он, чем ты живёшь?  Мысль изреченная есть ложь»  (Ф. Тютчев). 
Импульсная передача / приём того, «что нужно мне, к чему я готов» освобождает от вечного непонимания человека человеком. Я дарю мысль, выпускаю её в мир – она уже не моя. Какой она ко мне вернётся?  Найдёт ли она отклик в других головах и сердцах? Пойму ли я, приму ли я её, когда она ко мне вернётся?  Или уже уйду вперёд, забуду её? Если эта мысль рождается в форме художественного образа, её  влияние многократно усиливается, она может жить в веках.
Животворящую  мысль В. Ф. Гумбольдта  А.А. Потебня  впитал и развивал её на всём протяжении своей творческой деятельности в разных аспектах.  Эта мысль лежит в основе его  лингвистических и  метапоэтических исследований, и в основе филологической интерпретации художественного текста (преимущественно фольклорного). «Живую жизнь» языка он осознавал как никто: «Язык всегда есть столько же цель, сколько средство, настолько же создаётся, насколько употребляется» [Потебня 1958, 58]. «Жизнь языка» проявляется в сотворчестве с творцом, в возможности рождения индивидуумом новых смыслов. Вспомним пушкинское: «Цель поэзии есть поэзия». Связывая языковое и речевое, А.А. Потебня считал, что «слово в речи соответствует одному акту мысли, а не нескольким, то есть каждый раз, как произносится или понимается, имеет не более одного значения» [Потебня 1958, 14].  Акт творчества и в момент творения слова, и при понимании его, и в процессе развития полученной с его помощью интересной мне мысли всегда индивидуален, он всегда единственный в своём роде. А.А. Потебня прямо заявляет: «На слово нельзя смотреть как на выражение готовой мысли»; «Слово есть выражение мысли лишь настолько, насколько служит средством к её созданию; внутренняя форма, единственное объективное содержание слова, имеет значение только потому, что видоизменяет и совершенствует те агрегаты восприятий, какие застаёт в душе» [Потебня 1999, 165].  В этом суть художественного творчества. Слово-образ, как зерно, может прорасти только на подготовленной почве, может быть понято и развито подготовленным сознанием. Теоретики серебряного века разных литературных школ хорошо поняли мысль о том, что «в слове  человек находит новый для себя мир, не внешний и чуждый его душе, а уже переработанный и ассимилированный душою другого» [Потебня, 1999, 119].
Теория образного слова А.А. Потебни определила развитие метапоэтики на два века вперёд, и в первую очередь повлияла на осознание своего творчества поэтами и теоретиками серебряного века, начиная с ранних символистов до футуристов и кончая  теоретическими идеями ОПОЯЗ, проросшими в современной филологии. Осознанное внимание к слову-образу и символистов, и акмеистов, и футуристов было обусловлено идеями А.А. Потебни, который  прямо отождествлял рождение живого образного  слова с рождением художественного образа: «Слово только потому есть орган мысли и непременное условие всего позднейшего развития понимания мира и себя, что первоначально есть символ, идеал и имеет все свойства художественного произведения» [Потебня 1999: 179]. 
С другой стороны А.А. Потебня чётко наметил изучение процесса постепенного осмысления мира, развития сознания, отражающегося в развитии языка и развивающегося через язык: «Работа мысли через это упрощается, и тем достигается возможность в данный промежуток времени обнимать мыслью указание на гораздо большее количество содержания»;  «А сокращение труда мысли даёт ей возможность ворочать всё большими и большими массами» [Потебня 1999, 215];  «С помощью представления – заместителя значений – достигается быстрота мысли»  [Потебня 1999, 217]. 
В основе разнонаправленных литературных манифестов лежит базовое положение о том, что слово «есть вытекающее из глубины человеческой природы средство создавать эту идею, потому что только посредством него происходит и разложение мысли. Как в слове человек впервые сознаёт свою мысль, так в нём же, прежде всего, он видит ту законность, которую потом переносит в мир» [Потебня 1999: 143].  Пусть таланты серебряного века не смогли проникнуть в лингвистическую глубину заветов А.А. Потебни, суть слова-образа они поняли так, как поняли, и творчески развивали эти идеи уже практически, –  создавая свои творения, объясняя себе их художественную сущность. Почти все литературные манифесты пытались выразить по-своему образно-когнитивную суть творчества, сформулированную А.А. Потебнёй: «Слово только потому есть орган мысли и непременное условие всего позднейшего развития понимания мира и себя, что первоначально есть символ, идеал и имеет все свойства художественного произведения. Но слово с течением времени должно потерять эти свойства, равно как и поэтическое произведение, если ему дана столь продолжительная жизнь, как слову, кончает тем, что перестаёт быть собою» – « от своего собственного развития лишается своей конкретности и образности» [Потебня 1999: 179].
Идеи А.А. Потебни вписываются в контекст самых главных, основополагающих современных лингвистических  и психолингвистических проблем:  язык и речь, врождённые или приобретённые механизмы языка / речи, проблемы понимания и познания, способы выражения оппозиции постоянного и вариативного в языке, порождение речевого акта и речевой акт как процесс и результат, процесс рождения новых смыслов и поиски языковой формы для их выражения и т.д.  Они определяют  и современные направления исследований роли человеческого фактора в языке, обусловленного  индивидуальностью и неповторимыми способностями личности. Они связывают структурно-семантическое и антропоцентрическое направления в изучении языка. Они помогают вскрыть природу творческого, установить сочетание стереотипного, "общеязыкового", и нового, созидательного, индивидуального, определить границы возможных инноваций.
Безграничность «внутренней формы слова» обусловливает специфичность его понимания адресатом. Основополагающее положение А.А. Потебни, взятое на вооружение русской поэтикой,  –  мысль о том,  что «язык – это средство не столько выражать уже готовую истину, сколько открывать прежде неизвестную»  [Потебня 1999: 161] –   открывает неисчерпаемые возможности для теоретического осмысления процесса филологического анализа художественного текста. Субъект, познающий мир через текст, имеет возможность трактовать его смысл в зависимости от собственной интеллектуально-нравственной подготовленности,  уровня развития своего сознания: «по отношению к познающему лицу – это есть нечто объективное, по отношению к познаваемому миру – субъективное» [Потебня 1999: 31].  Эта мысль развивается              А.А. Потебнёй на протяжении всего его научного творчества, но наиболее чётко изложена в книге «Мысль и язык»: «Слово есть выражение мысли лишь настолько, насколько служит средством к её созданию» [Потебня 1999: 165]. 
Как  «уже при самом рождении слова является в нём противоположность объективности и субъективности» [Потебня, 1999, 29], так и при рождении художественного произведения, прежде всего, лирического, в несравненно более сложной форме его выражения, мы видим нераздельность «противоположности речи и понимания»,  потому что сложнейший смысл-шифр лирического стихотворения априори многомерен, существует во времени и может быть раскрыт в разные эпохи с разных сторон, с разной степенью углубления, в разных аспектах восприятия его языковой структуры и идейного содержания. Язык поэзии характеризуют субъективность смыслов и недифференцированность, диффузность значений: «В произведении искусства образ относится к содержанию, как в слове представление –  к чувственному образу, или понятию» [Потебня 1999: 157].  
Современному филологу нужно внимательно вникнуть в эти слова: «Кажется, из сказанного ясно, что и в поэтическом, следовательно, вообще художественном,  произведении есть те же стихии, что и в слове: содержание (или идея), соответствующее чувственному образу или развитому из него понятию; внутренняя форма, образ, который указывает на это содержание, соответствующий представлению (которое тоже имеет значение только как символ, намёк на известную совокупность чувственных восприятий  или на понятие), и наконец, внешняя форма, в которой объективируется художественный образ. Разница между внешнею формою слова (звуком) и поэтического произведения та, что в последнем, как проявления более сложной душевной деятельности, внешняя форма более проникнута мыслью» [Потебня 1999: 167].  Именно здесь сосредоточена суть филологического анализа, гармонично объединяющего исследование идейного содержания, облечённого в языковую художественную форму.
А.А. Потебня впервые научно обосновывает право исследователя по-своему интерпретировать художественное произведение, его право развивать авторскую  мысль, заключённую в художественном образе. Художественное произведение  не может оставаться в своей нетронутой первозданности. Читатель в каждую эпоху вступает в свой диалог с автором. Творение и восприятие художественного произведения, в первую очередь  лирического, является квинтэссенцией понимания сущности языка: «Искусство есть язык художника, и как посредством слова нельзя передать другому своей мысли, а можно пробудить в нём его собственную, так нельзя её сообщить и в произведении искусства; поэтому содержание этого последнего (когда оно окончено) развивается уже не в художнике, а в понимающих. Слушающий может гораздо лучше говорящего понимать, что скрыто за словом, и читатель может лучше самого поэта постигать идею его произведения. Сущность, сила такого произведения не в том, что разумел под ним автор, а в том, как оно действует на читателя или зрителя, следовательно, в неисчерпаемом возможном его содержании» [Потебня 1999: 163].  
Природа художественного текста, особенно лирического, ясно показывает тончайшие переплетения результата/процесса и процесса/результата в речевой форме развития мысли. Воспринимая  лирическое произведение, мы каждый раз возвращаемся к проблеме нового понимания его формы и содержания, выраженных словесной тканью, к проблеме сотворчества с автором. Чем глубже мы погружаемся в языковую систему, проникаем в её объективные законы, многомернее и многозначнее  воспринимаем языковую форму, тем объёмнее и рельефнее, многограннее предстаёт перед нами художественное содержание, и тем точнее мы можем воспринять  глубинные смыслы  художественного произведения, в основе которых лежит осознание многомерных отношений между компонентами языковой системы, отражающей непостижимость объективного мира.
Именно сейчас становятся по-настоящему понятными заветы А.А. Потебни: «Заслуга художника состоит в силе внутренней формы возбуждать самое разнообразное содержание», «возможность того обобщения и углубления идеи, которое можно назвать самостоятельною жизнью произведения» [Потебня 1999: 163]. 
 Эти идеи являются импульсом для выстраивания теории художественной структуры-образа. Намеченная в ранних работах 20-х годов Б. М. Эйхенбаума и В.В. Виноградова, не оставшаяся без внимания Ю.М. Лотмана, эта проблема отрицается, прежде всего, Московской школой анализа текста.
Ясно, что «внутреннее значение» художественного произведения, прежде всего, лирического, формируют не только и не столько значения слова-образа, но и сама его синтаксическая структура. «Сложно построенный смысл» стихотворения  [Лотман 1996: 48] выстраивается на основе сложнейших  отношений между компонентами синтаксической структуры, между семантикой как  языковым значением и глубинным поэтическим смыслом. Выражая языковыми средствами новые отношения, разрушая привычную однозначность привычных связей, поэзия расширяет границы преобразования языковых единиц в художественную форму. Уже не только слово-образ, но и синтаксические структуры во всём своём многообразии создают художественный образ: «язык во всём своём объёме и каждое отдельное слово соответствуют искусству, притом не только по своим стихиям, но и по способу их соединения» [Потебня 1999: 161]. 
 Идеи А.А. Потебни поддерживал  Ю.М. Лотман: «Любые элементы  языка / речи могут возводиться в ранг значимых, могут приобретать в произведении семантический характер, получая дополнительные значения» [Лотман 1996: 47].  Таким образом, любой элемент системы языка может рождать образ в процессе переноса признака с познанного объекта на познаваемый. 
Беспредельно усложняется новая созданная система: элементы, которые в общеязыковом тексте выступают как несвязанные, принадлежат к разным структурам или даже различным уровням структур, в поэтическом контексте оказываются сопоставленными или противопоставленными. Жёсткий отбор и гармоническая организация речевого материала парадоксально приводит к резкому повышению информативности лирического текста. Информативность эта имеет не только материальную природу. Ю.М. Лотман тонко подметил, что «художественный приём – не материальный элемент текста, а отношение» [Лотман 1972, 24]. Комплекс отношений, облечённых в художественную форму, рождает в стихотворении то, что в нём материально не представлено – и даже не подтекст, а над-смысл, который и вызывает  импульс в душе и мозгу читателя через столетия. Создание художественной структуры-образа началось сразу с возникновением поэзии.
Уже «симметричная повторяемость и контраст грамматических значений становятся здесь художественными приёмами» [Якобсон, 1961, 403]. Языковая «упорядоченность» стремится создать неповторимый ритм стихотворения. На создание ритма направлены все языковые средства и новые, осознаваемые поэтом отношения между ними, вписываются в новые ритмы. Для этих новых отношений поэту нужно найти языковую форму, и он её ищет, прежде всего, на уровне синтаксических значений-отношений. Поэтому поэты и чуткие исследователи стиха, запечатлевшего неповторимый ритм, считают, что главное в стихотворении не слова, а пробелы между ними – графические показатели отношений между словами-образами.
Новые отношения оформляются на релятивном уровне, более абстрактном, чем уровень слова-образа. Осознанию этих новых отношений помогает ритм, и ритм выбирается  интуитивно.
В стихе ритм является смыслоразличительным  средством. Ритм непосредственно связан с метром, а метр – с синтаксисом стихотворения. Структура предложения в стихотворении нередко зависит от стихотворного метра. Ритм, взаимодействуя с интонационным движением, создаёт неповторимый ритмико-интонационный рисунок, в основе которого лежит синтаксическая структура, она оформляет новые оттенки отношений. Собственно, они суть языкового выражения смысла лирического произведения. Именно ритм является внешней оболочкой поэтического шифра, невысказанного прямо поэтом, именно ритм помогает раскрыть этот шифр. Уже на элементарном уровне взаимодействие повторов создаёт композиционный ритм стихотворения. Интонация стиха может подчинять себе его логику, которая определяется  не только выраженными компонентами, их расположением, но и невыраженными: главное в лирическом стихотворении не слова, а отношения между ними, «главнее слов пробелы меж словами».
Часто синтаксис «напрямую» определяет композицию лирического стихотворения.  Можно привести много примеров, но достаточно вспомнить периодное строение лирических стихотворений, пришедшее к нам из античности. Звучащий мелодический «круг» – повышение и понижение тона, разделённые глубокой паузой, эмоционально-воздействующим центром,  – завораживали слушателей, значение слов скрывалось за общей мелодией звучащего текста. Сама синтаксическая форма становится содержательной, формой-образом – художественным средством иного качества, чем слово-образ.  Чем значительнее, глубже смысл произведения, тем многомернее его смысловые уровни, тем большие возможности погружения в их смыслы оно предоставляет. В лирическом стихотворении сама художественная форма часто является его содержанием. Чем изощрённее, нестандартнее форма, тем больше она совпадает с сущностью содержания, тем больший эмоционально-смысловой заряд имеет.
Процесс зарождения и создания лирического произведения двусторонний. Он может идти от зарождения общей мелодии, потом она обретает  ритм,  интонацию, которая выражается подбором соответствующих типов и видов простых и сложных предложений, слов в предложениях, – к слову-первообразу в его отношениях с другими словами.  Поэт может идти и от слова-первообраза, погружая его в языковую ткань новой художественной формы, которая рождается как бы  без него, неосознанно, но она всё равно подчиняется объективным законам языка в индивидуальной интерпретации поэта. Чаще зарождающаяся мелодия и слово-образ сближаются, облекаются в единую гармоничную ткань.
Центральной  задачей поэтики, завещанной нам классиками, является «изучение эволюции поэтического сознания и его форм» [Веселовский 1940: 53], в первую очередь речевых и языковых. Главное – как можно глубже и многограннее понять смысл-шифр художественного произведения, стать сотворцом автора. Понимание возможно только как сотворчество, собственное осознание и развитие взятого у источника образа с точки зрения воспринимающего. В этом смысл развития и мышления человека, и языка.
Чем отличается образ от простого слова?   По А.А. Потебне, образ «имеет значение не сам по себе, а как знак, символ известного содержания;  если вместе с образованием понятия теряется внутренняя форма, как в большей части наших слов, принимаемых за коренные, то слово становится чистым указанием на мысль, между его звуком и содержанием не остаётся для сознания говорящего ничего среднего»  [Потебня 1999, 146]. 
 Образ всегда живой, всегда сохраняет импульс для нового понимания, всегда может найти отклик в душах потомков через столетия, потому что он – символ – часть единого, целого, живого, до конца непостижимого мира.
Цель филолога – разгадать тайну творения образа: «Слово может быть орудием, с одной стороны, разложения, с другой – сгущения мысли единственно потому, что оно есть представление, то есть не образ, а образ образа. Если образ есть акт сознания, то представление есть познание этого сознания»  [Потебня 1999, 148].
Сущность словесного творчества сформулирована А.А. Потебнёй чрезвычайно чётко: «Искусство есть язык художника, и как посредством слова нельзя передать другому своей мысли, а можно пробудить в нём его собственную, так нельзя её сообщить и в произведении искусства; поэтому содержание этого последнего (когда оно окончено) развивается уже не в художнике, а в понимающих. Слушающий может гораздо лучше говорящего понимать, что скрыто за словом, и читатель может лучше самого поэта постигать идею его произведения. Сущность, сила такого произведения не в том, что разумел под ним автор, а в том, как оно действует на читателя или зрителя, следовательно, в неисчерпаемом возможном его содержании»;  «Заслуга художника состоит в силе внутренней формы возбуждать самое разнообразное содержание»;  «Возможность того обобщения и углубления идеи которое можно назвать самостоятельною жизнью произведения,  не только не есть отрицание идеи и образа, но напротив, условливается ею»  [Потебня 1999, 164].  Помочь понять – задача филолога.
Понимание возможно только как сотворчество, собственное развитие взятого у источника образа с моей субъективной точки зрения.
Рождение лирического стихотворения повторяет, отображает процесс рождения нового слова в древности: от чувственного восприятия к представлению,  понятию и образу: «Поэзия берёт действительность в чувственном проявлении, не заботясь о том, почему она  – действительность, и даже намеренно устраняя этот её характер» (В. ф. Гумбольдт). 
Создание образа доступно человеческому разуму уже на этапе восприятия предметного мира, когда его элементы одухотворяются в архетипном мышлении. На протяжении эволюции воспринимаемый образ расцвечивается новыми возможностями понимания, новыми красками, оформляясь в идею сначала магической субстанции, а потом в идею художественного произведения. 

Язык не есть только материал
поэзии, как мрамор – ваяния, 
                                                                                   но сама поэзия…
А.А. Потебня. Мысль и язык.

§ 4. О языке поэзии и языке прозы.

Вернёмся к вопросу о соотношении языка поэзии и прозы. Более века исследователей интересует вопрос: язык художественной прозы и язык поэзии – одна система или разные?  Проблема эта решалась в основном литературоведами. В своё время В. Шкловский выдвинул тезис о языке как материале, сопротивление которого преодолевает поэзия. Эта точка зрения шла «от литературоведения». Однако ещё В. ф. Гумбольдт утверждал, что поэзия и проза суть явления языка, способы мышления, приёмы мысли [цитируется по переводу А.А. Потебни: 1999, 227], то есть существуют в одной языковой системе как две формы выражения мыслительной,  коммуникативной и эстетической функций языка. И всё же качественные различия всегда ощущались. Например, Б.В. Томашевский отмечал, что в языке действительно есть всё, что есть в поэзии… кроме самой поэзии [Лотман, 1996, 3]. 
Известен эксперимент В.Е. Холшевникова: «попробуем выразить прозой, изменив лишь порядок слов, содержание одного знаменитого стихотворения: Я вас любил, может быть, в моей душе любовь ещё не совсем угасла, но пусть она больше вас не тревожит. Я ничем не хочу вас печалить» [Холшевников, 1987, 5].  Значит, не столько важны слова, как их соположения и отношения между ними, рождающие неповторимый ритм. Важен ритм, «держащий» все, на первый взгляд, непроявленные отношения, комплекс которых рождает таинственные смыслы, часть их импульсно  входит в читателя, облекается его собственной мыслью, помогает ощутить доступные его сознанию новые отношения, а потом выразить их вслед за поэтом собственным словом. Но ритм этот не музыкальный, а речевой. 
Ю.М. Лотман прекрасно показал, как этимологически соотносились и соотносятся язык прозы и язык поэзии:  «Поэтический текст подчиняется всем правилам данного языка, однако на него накладываются новые, дополнительные по отношению к языку ограничения: требование соблюдать определённые метро-ритмические нормы, организованность на фонологическом, рифмовом, лексическом и идейно-композиционном уровнях»  [Лотман 1996, 46].  Жёсткий отбор и гармоническая организация речевого материала парадоксально приводит к резкому повышению информативности лирического текста. Почему? Ю.М. Лотман даёт два ответа на этот вопрос:
«1. Любые элементы речевого уровня могут возводиться в ранг значимых.
2. Любые элементы, являющиеся в языке формальными, могут приобретать в поэзии семантический характер, получая дополнительные значения» [Лотман 1996, 47].
Таким образом, любой элемент системы языка может рождать образ в процессе ассоциативного переноса признака с познанного объекта на познаваемый. Беспредельно усложняется новая созданная система: «элементы, которые в общеязыковом тексте выступают как несвязанные, принадлежа к разным структурам или даже различным уровням структур, в поэтическом контексте оказываются сопоставленными или противопоставленными [по Ф. де Соссюру – Л.Б.]. Принцип со-противопоставления элементов является универсальным структурообразующим принципом в поэзии и словесном искусстве вообще» [Лотман 1996, 47].
Заметим, что среди «ограничений», организующих речевой материал в лирическое стихотворение, Ю.М. Лотман не называет синтаксическую структуру стихотворения, и он же далее пытается осмыслить её образную функцию и применить её в процессе анализа лирического произведения.
Развивая мысли А.А. Потебни, Ю.М. Лотман определил лирическое стихотворение как сущность, объединяющую время и пространство: «Как известно, речевая конструкция строится как протяжённая во времени и воспринимаемая по частям в процессе говорения. Речь – цепь сигналов, однонаправленных во временной последовательности, – соотносится с существующей вне времени системой языка. Эта соотнесённость определяет и природу языка как носителя значения: цепь значений раскрывается во временной последовательности. Расшифровка каждого языкового знака – однократный акт, характер которого предопределён соотношением данного обозначаемого и данного обозначающего.
Художественная конструкция строится как протяжённая в пространстве – она требует постоянного возврата к уже выполнившему, казалось бы, информационную роль тексту, сопоставляя его с дальнейшим текстом. В процессе такого сопоставления и старый текст раскрывается по-новому, выявляя скрытое прежде семантическое содержание. Универсальным структурным принципом поэтического произведения является принцип возвращения» [Лотман 1996, 49], оформленный разными языковыми средствами.  В этом утверждении проявилась полная аналогия с концепций А.А. Потебни, но на новом более сложном уровне. Лирическое стихотворение одновременно представляет собой и конкретный речевой акт, «частичную реализацию языковой системы», и «выступает как язык», выражая поэтическую картину мира [Лотман 1996, 50]. Автономное слово, даже слово-образ, вне синтаксической структуры не может претендовать на отражение картины мира. 
Именно возможность выразить картину мира позволяет воспринимать стихотворение не просто как знаковую систему, а как сложную саморазвивающуюся структуру, «значительно обгоняющую все известные из до сих пор созданных человеком систем с обратной связью и приближающуюся в известных отношениях к живым организмам: художественное произведение находится в обратных связях со средой и видоизменяется под её влиянием»  [Лотман 1996, 96]. Именно здесь заложена возможность многочисленных интерпретаций художественного текста: «Индивидуальное в художественном тексте – это не внесистемное, а многосистемное» [Лотман 1996, 124].
Действительно, «стихотворение – сложно построенный смысл. Это значит, что, входя в состав единой целостной структуры стихотворения, значащие элементы языка оказываются связанными сложной системой  соотношений, со- и  противопоставлений, невозможных в обычной языковой конструкции. Это придаёт и каждому элементу в отдельности, и всей конструкции в целом совершенно особую семантическую нагрузку. Слова, предложения и высказывания, которые в грамматической структуре находятся в разных, лишённых черт сходства и, следовательно, несопоставимых позициях, в художественной структуре оказываются сопоставимыми, в позициях тождества и антитезы, и это раскрывает в них неожиданное, вне стиха невозможное, новое семантическое содержание» [Лотман 1996, 49].
Ю.М. Лотман совершенно справедливо выделил две основные онтологические «позиции», с которых  поэт  или вообще человек воспринимает мир. Он или соединяет в себе отдельные «мазки» вселенской картины в свою собственную неповторимую картину, или отграничивает то, что ему не подходит. В языке этим типовым отношениям и связям соответствуют сочинительные союзы: соединительный и – ограничительно-противительный но. Между ними – сопоставительный а, так как сопоставляться могут и тождественные и противоположные субстанции. Эти союзы-инварианты берут на себя главную нагрузку в выражении обеих основополагающих позиций на всём протяжении развития языка  [Беднарская 1994].
Синтаксическая структура тоже выражается знаком – релятивом, но её значение, выражающее отношение, максимально абстрактно и ближе, чем слово-номинатив, приближается к неисчерпаемому, многовариантному, до конца непостижимому  «означаемому». Эти две «позиции» отмечал ещё А.А. Потебня. Он гениально сформулировал основу отражения субъектом объективного мира: противопоставление «тождество и антитеза» – это самые абстрактные синтаксические отношения, выраженные языковой формой – соединение и ограничение. На этих типовых отношениях выстраивается вся неисчерпаемая палитра художественных языковых средств, помогающих осмыслить картину мира.
На отношениях тождества (соединения) строятся самые древние синтаксические поэтические «фигуры»: повтор, перечисление, параллелизм. Ритм, выраженный волнообразной интонацией,  на самом элементарном уровне выражает повтор. Параллелизм – уже композиционное средство на  основе повтора и перечисления, сопоставления тождественного. 
На отношениях ограничения/противопоставления, лежащих в основе антитезы,  образовывались  разные формы прерванного текста. Такие тексты почти отсутствовали в ХУШ веке. В пушкинской поэзии они получили системный характер выражения, активно развивались в лирике серебряного века и особенно активизировались во второй половине ХХ века. Эти современные формы семантического углубления лирического текста получили общее название актуализации, сегментирования  лирического текста.
Повтор является и древнейшей синтаксической  структурой, выражающей экспрессию (лексический, лексико-морфологический, грамматический, повтор фрагментов текста, например, припевы в песнях, повторы фрагментов сюжета в былинах и т.д.).  Повтор – одно из проявлений  экспрессивной функции языка, которой придаётся большое значение. Например, Р. Якобсон ставит её на второе место после функции сообщения информации:
– экспрессивно-эмотивная функция (то есть выражение говорящим или пишущим своего отношения к тому, о чём он говорит),
– призывно-побудительная функция, которая регулирует поведение адресата сообщения  [Якобсон 1975, 193].
Функции сообщения предшествует  мыслительная функция. Функция сообщения информации,  её языковое оформление, в том числе эмоционально-экспрессивное, являются результатом мыслительной функции.
Повторы характерны для языка фольклора. Осознанно и системно использовать сгущение восклицательных, вопросительных предложений, риторических вопросов, однородных членов предложения и т.д. в целях экспрессивной актуализации смысла начал Пушкин. Именно Пушкин сотворил всю современную систему экспрессивных синтаксических средств [Беднарская  2008]. Пушкин создал художественный текст нового типа, предопределивший подтекст, о котором заговорили только в ХХ веке, он творил семантическую глубину нового уровня.  В романе «Евгений Онегин» впервые возник многогранный, многоаспектный, неуловимый образ автора – непосредственного участника и вершителя сюжетного действия, незаметно и виртуозно раздвигающего сюжетные рамки романа, создающего тот самый «воздух» своего художественного мира, который был доступен только великим мастерам Возрождения. Пушкин создавал новые миры  словом, передавая нам своё время, неповторимый аромат своей эпохи. Им был создан тот русский космос, который В.Г. Белинский назвал «энциклопедией русской жизни».  В творчестве Пушкина  оформилось медитативное рассуждение – сам вербальный процесс неуловимых, мгновенно меняющихся ассоциаций и настроений, создающих внутренний художественный мир творца на глазах у читателя. Медитативное рассуждение, наполненное Пушкиным глубинным психологическим  и национальным смыслом, легло в основу создания «диалектики души» героев Л. Толстого и Ф. Достоевского – предтечей «потока сознания» литературы ХХ века.  Художественный шифр Х1Х века искал усложнённую форму языкового выражения и нашёл её, причём это усложнение на первый взгляд читателем не ощущается.
Формирование экспрессивных художественных средств  развивалось по двум направлениям: метафоризация лексического уровня и создание системы синтаксических экспрессивных средств. Пушкин – непревзойдённой мастер метафоры – многомерного шифра. Известно, что сама лексическая метафора имеет синтаксическую  предикатную этимологию (Н.Д. Арутюнова), так как базовой её семантикой является оценка, которая имплицитно закреплена в позиции предиката-ремы. Кроме того, «заведомо несинонимические и неэквивалентные единицы» (Ю.М. Лотман) складываются в пушкинском тексте в новую гармонию осознаваемого мира, новых связей, разрушающих однозначность мира существующего, расширяющих границы познания действительности в её эстетическом выражении. 
Семантическое усложнение пушкинского текста шло по двум направлениям:
•	создание, предпочтение и сгущённое употребление; синкретичных членов предложения и многозначных сложных предложений разных типов и видов, в том числе многокомпонентных с разными типами связи; 
•	создание синтаксической системы экспрессивного выражения мысли и чувства, осложняющего информативную функцию языка.
Экспрессивные синтаксические средства,  введённые Пушкиным в структуру языка художественной литературы,  охватывают всю синтаксическую систему языка, непосредственно влияют на разнообразие ритма и мелодики стиха.
Пушкин виртуозно применял приём сгущения восклицательных и вопросительных предложений, риторических вопросов, внутри предложения – однородных подлежащих, сказуемых, дополнений, определений. А.С. Пушкин ввёл в художественную литературу разнообразные модели неполных и эллиптических предложений  [Беднарская  2008]. Новая стиховая речь, созданная им, несомненно, повлияла и на речь рождающейся русской прозы. 
Стиховая речь мыслится как нечто вторичное, более сложное по структуре, чем прозаическая. Однако Ю.М. Лотман убедительно доказывает, что на типологической лестнице от простоты к сложности осознание их иное. В древности стихотворная речь, прежде всего, в форме песни, была единственно возможной речью словесного искусства. «Этим достигалось «расподобление» языка художественной литературы, отделение его от обычной речи. И лишь затем начиналось «уподобление»: из этого – уже относительно резко «непохожего» – материала создавалась картина действительности» [Лотман 1972,  23]. Ю.М. Лотман делает вывод о том, что «эстетическое восприятие прозы оказалось возможным лишь на фоне поэтической культуры». Именно потому, что проза эстетически вторична по отношению к поэзии и воспринимается на её фоне, писатель может смело сближать стиль прозаического художественного произведения с разговорной речью, не боясь, что читатель утратит чувство того, что имеет дело не с действительностью, а с её воссозданием» [Лотман 1972, 26]. Этот процесс в развитии русской литературы мы воочию наблюдаем в первой трети Х1Х века.
И в то же время современные  исследователи отмечают большое сходство синтаксической структуры  языка лирики и разговорного языка [Николаева, 1982], что развивает известный тезис А.А. Потебни о сближении поэтической речи с разговорной.  В «компьютерном» творчестве поэтов последнего двадцатилетия границы между разговорным и образным литературным языком оказались полностью размытыми, а высокий стиль русской поэзии «ликвидирован как класс». Остаётся надеяться, что неостановимый процесс образного мышления возродится с новой нулевой точки.
Структурно-семантическое исследование сложного предложения  даст ответ на вопрос, находятся ли две формы языка в одной системе или это разные системы.

… Материал поэта – слово (образ,
тело идеи) прямо из души переходит 
                                                                     в форму материальную…
              В.А. Жуковский

§ 5. Образная функция  синтаксической структуры
в  лирическом произведении.

До последнего времени образная функция синтаксической структуры лирического произведения не принималась исследователями во внимание под влиянием работ лингвистов, принадлежащих к Московской семантической школе. Это вызвано несколькими причинами. Во-первых, Московская семантическая школа опирается на постулаты структурной лингвистики, то есть понимает язык как знаковую систему. Отправной пункт для неё – «обращённость на бытование и поведение в тексте языкового знака». Такое знаковое слово-образ понимается как концепт, почти одушевляется:  «Слово есть самостоятельная живущая в тексте единица, а не только наименование» [Топоров, 1983], то есть это нечто активное, творческое, преобразующее мир. 
Во-вторых, такое отношение к слову объяснимо, так как В.Н. Топоров и его сподвижники изучали древние мифы, а не письменные, структурированные тексты, поэтому анализ синтаксических последовательностей языковых единиц не мог входить в процесс  анализа текста. Цель этого направления – декодирование некоторого общего, но неявно вербально выраженного смысла ненаписанного текста (мифа). В центре теории – значимое в смысле «вещественное», а не реляционное, – слово как лексема-концепт, а не конкретная словоформа, существующая в синтаксических отношениях и связях. В центре внимания – автономный концепт-образ, приближающийся к символу. И всё же признаётся, что  повторяющаяся смысловая сложность ключевых слов создаёт текст, даже ненаписанный, доказывается эта «сложность» в некотором целом при помощи синтаксических факторов, прежде всего, говорится о значении повторов, порядка слов и т.д. [Топоров, 1983: 247]. Отсюда вытекает, что пространство текста не линейно, а многомерно на семантическом уровне, что единицы этого семантического пространства не равны точно единицам языка, скорее, они напоминают некоторые семы высказывания, эквивалентные жестам, уходят «за» вербальный знак. Отношения между компонентами, «реляционный каркас», «строй», определяющий структуру текста, не учитываются. По В.Н. Топорову, «текст – это организованное семантическое пространство», смысл текста держится на некоторых «опорных точках», он не изоморфен линейному развёртыванию текста («Пространство и текст»). В.Н. Топоров цитирует А. Блока: «Всякое стихотворение – покрывало, растянутое на остриях нескольких слов. Эти слова светятся как звёзды. Из-за них существует стихотворение». Главное – «звёзды», но осознаются они как единое художественное целое только «под покрывалом» синтаксических отношений.
 Любой уровень семантики организуется языковой формой, поэтому далее В.Н. Топоров  допускает возникновение некоего общего смысла, рождающегося из факта семантической связности отдельных элементов текста. Наличие синтаксической формы допускается как «анализ правил соединения цепочки предложений», то есть только средств связи, причём элементарной одномерной связи. В этом проявляется суть структурализма: исследуем  отношения и связи вне языковой природы связываемых компонентов. 
Однако в недрах структурализма существует школа Ю.М. Лотмана, рассматривающая текст как семиотическую систему: «текст – модель мира автора, выраженная в языке его пространственных представлений», модель, в которой идейное содержание и есть структура произведения. Идея – дословно с древнегреческого нечто видимое – представляет собой превращение невидимого (мира отношений) в видимое (словесное выражение). Идея – всегда модель, ибо она создаёт образ действительности, конкретизируемый каждым познающим эту модель по-своему. Идею, по Платону, можно увидеть не физическим зрением, а умственно, мысленно. Идеи первичны, они определяют жизнь материального мира. Это вечные образцы, по которым строится множественность вещей, образованных из бесформенной косной материи. Вообще весь мир – только отражении вневременных прекрасных идей. Прекрасное художественное произведение точнее всего отражает эти идеи.
Модель одинакова только в своей  заданности. Язык художественного произведения конкретизирует её, создаёт неповторимую индивидуальную авторскую модель мира: конечное в бесконечном, существующее во множестве кодов. Матричная модель представляет собой множество параметров и совокупностей отношений, каждое из которых иерархически определяет взаимозависимость значений, составляющих систему компонентов. Сложность структуры находится в прямо пропорциональной зависимости от сложности информации. Поэтическая речь содержит информацию максимальной сложности, недоступной собственно языковой структуре. Таким образом, уже Платон отделял понятия: вещь – идея вещи как вещь и её художественный образ, и это явилось основой для создания и философии, и искусства, и филологии, и всех других наук.
Идея вещи есть смысл вещи.  Мы живём в поле тяготения этого постулата, но как-то недооцениваем его. Значение остаётся в центре внимания – это то «семантическое ядро», которое остаётся после перекодировки. Учитывается не только «вещественное»  значение слова, но и отношения между «вещами». Между различными уровнями текста «могут устанавливаться дополнительные структурные связи – отношения между типами систем. Эти отношения между уровнями становятся определённой характеристикой текста в целом». Ю.М. Лотман обосновывает  «парадигматические и синтагматические оси текста». Парадигматическую ось он связывает с языковой формой (ритмические, лексические, фонологические повторы, сегментация строки, структурные свойства стиха на метрическом и лексико-семантическом уровне). Всё это создаёт «энергию стиха». Синтагматическая ось структурно связывается с композицией. Ю.М. Лотман впервые говорит о рамке лирического текста, о сюжете лирического произведения, о проблеме персонажа и т.д.  [Лотман 1972].
В практическом использовании своей теории Ю.М. Лотман расширяет её рамки. От слова-образа заметен переход к  структуре-образу, этот переход проявляется, прежде всего, в конкретном анализе стихотворений.
Ритм, паузы создают неповторимую мелодику интонации. Невозможно поменять ни один компонент лирического текста – интонация исчезнет. Стих обладает внутренней мерой, эта мера должна быть адекватной форме выражения, внутренняя интонация, неповторимая мелодия отбирает языковые средства в процессе творчества. Именно единство интонации определяет единство стиха – неповторимую авторскую мелодию. Ю.М. Лотман приходит к выводу: художественный приём в лирике не материальный элемент текста, а отношения между компонентами  [Лотман 1972,  24]. 
Исследователи лирики неоднократно высказывались о содержательности самого ритма как такового [Эткинд 1974]. В основе ритма лежит повтор. Е.Г. Эткинд выделяет десять видов взаимодействующих повторов, включая в них повторы внутренних и конечных пауз, соотношений, групп компонентов. Повторы усиливают эмоциональное напряжение не только повторяющихся компонентов, но и всего стихотворения. Интонационно-ритмический строй понятен с первых же строк или даже слов, а смысл стихотворения становится понятен только к концу, – но только внешний смысл, а истинный смысл может быть понят только последующими поколениями. Однако интонационный рисунок может звучать и тогда, когда смысл ясен не до конца, а может быть, и совсем неясен.
Внешне экспрессию автора передают слова, но авторская точка зрения основывается именно на отношениях между ключевыми словами, наполненными неповторимыми образными смыслами – интонация связывает эмоциональное содержание стихотворения с выражением его идеи, того невысказанного, что расшифровывает читатель.
Синтаксическое и метрическое членение могут совпадать, а могут не совпадать, рождая прерванную говорную интонацию. 
Вновь и вновь и перед лингвистом и перед литературоведом встают вопросы: что лежит в первооснове  создания лирического произведения – синтаксический строй языка или мелодика конкретного стихотворения? Что определяет звучание стихотворения? Ведь главное в стихотворении – между словами и строками, ритм распределяет и высвечивает отношения, которые, может быть, пока ещё никем не осознавались.  Отношения выражаются в структуре стиха, в предложениях с несколькими словами-«звёздами», на которые, как на концы игл «накинуто покрывало смысла»  (А. Блок)  стихотворения. В чём заключается истинное искусство поэта – найти для новых отношений новую языковую ткань или одеть в неё привычное, знакомое, родное так, чтобы оно высветилось по-новому (как в лирике А. Твардовского).
В стиховедческих исследованиях обычно считается, что интонация превалирует над строем [Холшевников 1991, 101]. Да, но только на этапе замысла. Когда внутренний ритм облекается в языковую форму, поэт выбирает тот синтаксический строй, который оптимально выражает звучащий в нём ритм.  Выбор синтаксической структуры он делает интуитивно, облекая в языковую форму звучащую в нём мелодию – процесс, трудно уловимый исследователем-филологом.  Интуитивно поэт выбирает из синонимических синтаксических структур ту, которая наиболее адекватно выражает ритм и мелодику рождающейся художественной формы. Как это происходит, показано в моём исследовании синтаксиса романа А.С. Пушкина «Евгений Онегин» [Беднарская  2008].
Литературоведы тоже это чувствуют, но поиски идеи отвлекают их от тщательного анализа художественной ткани произведения. В.Е. Холшевников анализирует в своей статье текст поэмы А.С. Пушкина «Медный всадник» и противоречит себе. Объективно его анализ показывает, что неповторимую пушкинскую интонацию определяет сочетание предложений определённого типа:
                          Нева всю ночь
Рвалася к морю против бури,
Не одолев их буйной дури…
И спорить стало ей невмочь…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но силой ветров от залива
Переграждённая нева
Обратно шла, гневна, бурлива,
И затопляла острова; 
Погода пуще свирепела,
Нева вздувалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь,
И вдруг, как зверь, остервеняясь,
На город кинулась. Пред нею
Всё побежало; всё вокруг
Вдруг опустело – воды вдруг
Втекли в подземные подвалы,
К решёткам хлынули каналы,
И всплыл Петрополь, как тритон,
По пояс в воду погружён.
Осада! Приступ! злые волны,
Как воры, лезут в окна, Чёлны
С разбега окна бьют кормой.
Лотки под мокрой пеленой,
Обломки хижин, брёвна, кровли, 
Товар запасливой торговли,
Пожитки бледной нищеты,
Грозой спасённые мосты,
Гроба с размытого кладбища
Плывут по улицам!..

Анализ интонации сопровождается комментарием синтаксической структуры отрывка: «Сначала интонация ещё сравнительно спокойна. Но всё чаще появляются слова с сильной экспрессией; спокойные, сравнительно небольшие повествовательные предложения сменяются большим сложносочинённым предложением («Но силой ветров от залива…) с возрастающей градацией экспрессии с нагнетанием эмоциональных глаголов. Перелом смысловой «И вдруг … на город кинулась» совпадает с резким переломом ритмико-интонационным: синтаксически законченные строки сменяются скоплением переносов, длинное предложение со сквозной нарастающей интонацией – короткими, отрывистыми. Здесь строки выравниваются, интонация становится торжественно-возвышенной, а потом интонационное движение повторяется новой волной. В этой второй волне интересно отметить слитное предложение, занимающее целых семь стихов («Лотки под мокрой пеленой… и т.д.), восемь подлежащих подряд требуют восьмикратного повышения голоса – огромного интонационного напряжения, разрешающегося наконец понижением только на седьмом стихе. Аналогичны интонационные ходы и в других местах поэмы, где появляется образ стихии» [Холшевников 1991, 119-120].
Автор-литературовед явно видит основу формирования мелодической интонации в синтаксическом строе, в синтаксических особенностях отобранных автором предложений.
Действительно первое сложносочинённое предложение с преимущественно прямым порядком членов составляющих его простых предложений называет тему дальнейшего повествования – интонация спокойна. Союз но, начинающий усложнённое  бессоюзное предложение, носит характер энтимемы: в строки, как и в сознание горожан,  не вмещается тот грозный катастрофический переворот, который произошёл буквально на глазах. Предчувствие катастрофы остаётся «за кадром». Динамичный ритм простых предложений, составляющих сложное бессоюзное предложение, завершается перескоком ритма, выраженного переносом: «На город кинулась. Пред нею…» 
Внезапно обрушившаяся катастрофа передается скачущим, судорожным ритмом, выраженным усложнённым бессоюзным предложением с завершающей сочинительной связью. Перенос следует за переносом, доводя скачущую интонацию до её максимального проявления.
Результат катастрофы передаётся с помощью простого предложения, включающего восемь однородных распространённых подлежащих. Здесь ритм уже не скачет, но восьмикратное повышение фразового ударения создаёт впечатление ужаса  от содеянного разъярённой Невой – впечатление невозможности вдохнуть полной грудью от смертного страха заканчивает строфу.
Ритм стихотворения – это не только его метрическая схема.  «Ритмическое движение взаимодействует с интонационным движением, – пишет В.Е. Холшевников, – создавая единый комплекс – ритмико-интонационный рисунок» [Холшевников 1991, 123]. Добавим: в основе которого лежит синтаксический строй стихотворения.
Как создаётся стихотворение? Зарождение мелодии – ритма – интонации – подбор соответствующих типов предложений – слов в предложениях – слово-первообраз в его отношениях с другими словами? Всё это происходит одновременно, слитно, поэт на расчленяет творческий процесс на составные части.
Именно ритм определяет поэтический шифр, невысказанное прямо поэтом, именно ритм помогает раскрыть недосказанное, пока не сформулированное. Взаимодействие повторов создаёт ритм, ритм – основа композиции стихотворения. Интонация стиха может подчинять себе его логику.	
Поэтический язык ограничен в номенклатуре средств выражения. Это обусловлено требованиями соблюдать определённые метро-ритмические нормы, а эти нормы требуют организованности на синтаксическом, фонологическом, рифмовом, лексическом и композиционном уровнях. Ограниченность языковых средств выражения поэтического смысла ведёт к сгущению информативности стихотворения, оно превращается в своеобразный шифр, при построении которого резко возрастают возможности новых, оригинальных сочетаний, которых не было в языке до этого. Именно в языке поэзии любые компоненты могут возводиться в ранг значимых – актуализироваться, получать новое значение, часто зашифрованное. Сама форма становится содержательной. Отклонение от нормы порождает новое значение, но далеко не всегда. Усложняется и система отношений, они значительно углубляются, становятся многоаспектными, многомерными по сравнению с обычным языком. Смысл лирического текста предполагает возможность разных интерпретаций. Чем значительнее, глубже произведение, тем большие возможности развития его идеи оно предоставляет. 
Ю.М. Лотман первым сформулировал и доказал тезис о том, что стихотворение – это сложно построенный смысл  [Лотман, 1996, 48].  Именно здесь выстраиваются сложные отношения между семантикой как  языковым значением и поэтическим смыслом. Создавая новые отношения, разрушая однозначность привычных отношений и связей, поэзия расширяет границы познания мира и человека. Недаром великие поэты провидят и формулируют в поэтических образах то, что будет ещё открыто наукой в будущем, недаром им доступна суть человеческого разума.
Последователи Ю.М. Лотмана сформулировали особенности организации поэтического текста:
1.	Поэтическая структура непрерывна, так как подчинена ритму. Высокая степень организованности поэтического текста на всех уровнях его структуры.
2.	Информативная завершённость поэтического текста.
3.	Поэтический полисемантический шифр. Многозначность поэтической структуры. Субъективные коннотативные смыслы, наслаивающиеся на грамматический синкретизм.
4.	Высокая информативная насыщенность.
5.	Слияние информационного и экспрессивного компонентов воедино [см.:  Ковтунова, 1986, 4].
Чем отличается смысл от значения? А.В. Бондарко предложил свою формулу: смысл ищет форму своего выражения и находит языковую форму, превращаясь в значение. Именно в лирическом стихотворении, созданном средствами языка, смысл, ещё не рождённый в языке, не отлитый поэтом в языковую форму, ищет её и находит при помощи формы, уже существующей в языке, создаёт новые значения, которые рождают новые смыслы.  Так связаны смыслы стихотворения с рождением нового слова, так создаются новые экспрессивные синтаксические структуры [Беднарская  2008]. 
Осознавая этот момент, Ю.М. Лотман выходит за рамки структурализма. Он пишет: «Итак, стихотворение – сложно построенный смысл. Это значит, что, входя в состав единой целостной структуры стихотворения, значащие элементы языка оказываются связанными сложной системой соотношений, со-  и противопоставлений, невозможных в обычной языковой конструкции. Это придаёт и каждому элементу в отдельности, и всей конструкции в целом совершенно особую семантическую нагрузку»;  «Эти системы отношений представляют собой генеральный принцип организации художественной структуры. На различных уровнях этой структуры мы имеем дело с различными её элементами, но сам структурный принцип сохраняется»  [Лотман, 1996, 49].
Так талантливый филолог раздвигает рамки одномерного структурализма, исследует не только отношения,  но и компоненты,  между которыми эти отношения осознаются. Анализ живой языковой художественной ткани всё время вынуждает его расширять структуралистские  рамки исследования, выходить за структурализм в традиционное поле русской филологии, которая исследовала и семантику, и структуру языковых единиц в их неразрывной связи, диалектическом единстве.
 Структурно-семантический метод учитывает языковую природу компонентов и отношений между ними. В структурно-семантических исследованиях и описаниях синтаксических единиц принимаются во внимание их многоаспектность, значения элементов и значения отношений между ними, синхронная переходность в системе языка, синкретизм фактов языка и речи [Бабайцева, 2010: 64].
Структурно-семантическое направление может проявляться в разных аспектах, например, как теория «композитов». Связность текста интерпретируется как сцепление «композитов» – «относительно самостоятельных структурно-семантических компонентов текста, имеющих собственное содержание и структуру». Связность текста «сшивают» композиты. Лексико-грамматическая связность отражает логику развития мысли в тексте [Диброва, Донченко, 2000]. Такой подход позволяет анализировать объёмные тексты с помощью компьютерных технологий.

Слово звучит лишь в отзывчивой среде.
В. Жуковский

§ 6. Влияние синтаксической структуры
 на композицию и смысл стихотворения.

По А.А. Потебне, поэтическое [лирическое – Л.Б.] произведение состоит из трёх элементов: внешней формы, образа и значения. Форма и образ представляют собой нечто доступное исследованию, но поэтические образы имеют глубокую культурологическую  и интертекстуальную семантику. Исследовать «значение», по мнению А.А. Потебни, затруднительно, так как «образ всегда находится в значительном расстоянии от своего значения, ибо он так к нему относится, как представление в слове относится к значению его». В термин значение А.А. Потебня вкладывает то, что позднее  назвали картиной мира –  отражение и отображение в творчестве поэта объективно существующего необъятного и многомерного мира, который стремится познать человеческий разум. Трагическое осознание поэтом невыразимости мысли (Ф.И. Тютчев) возникает потому, что значение ни слова, ни лирического произведения не передаётся – никогда не отражается и не выражается полностью, во всём своём непостижимом объёме. Это не зеркальное отражение души и духа поэта, а его отображение, проникнутое особенностями интеллектуального развития, души и духа читателя, мир, изменяемый им «под себя», наполненный своим смыслом. Образ как один из  бесчисленных признаков отражаемого объекта действительности  является только импульсом к созданию и развитию мыслеобразов читателя. Таким образом, поэзия есть не столько результат, сколько деятельность, а художественный образ – импульс к  развитию мышления, проявляющегося в языке. Язык создаётся вечно, потому что вечно расширяются границы познания мира.
В начале ХХ века  внимание филологов, впоследствии ставших классиками и разделившихся на лингвистов и литературоведов,  привлекало не только слово – образ, но и лирическая структура – образ. Особенно ярко это проявилось в статьях Б. Эйхенбаума и В.В. Виноградова о первых сборниках А. Ахматовой [Виноградов, 1925; Эйхенбаум, 1969].  До сих пор данные статьи являются образцами анализа лирического текста, но произведённого с разных точек зрения. В  них были представлены разные концепции анализа художественного текста: «от смысла» у Б. Эйхенбаума и «от языка, от структуры» у В.В. Виноградова, но оба автора подробно анализировали взаимовлияние образного слова и синтаксической структуры лирических произведений. 
 В.В. Виноградов расширяет понятие образа-слова до образа-предложения и образа - сочетаний предложений (с. 19). Он подробно анализирует образ – структуру у Ахматовой на основе параллелизма, сопоставления, столкновения несоединимого, нарушений смыслового параллелизма (с. 87, 94, 122) и в то же время создания «временнОго параллелизма» (с. 108 и сл.), выстраивания с помощью синтаксической структуры стихотворения определённого тона и мелодики (164 и сл., 192 и сл.).  
В дальнейшем эта традиция филологического анализа текста была утрачена, и на новом витке развития (с 60-х годов ХХ века) анализ синтаксиса художественного произведения почти не затрагивается. Для Московской школы определяющим явился анализ слова-образа. 
Но художественный текст, и особенно лирический, – особая структура. Он существует как уровневый  метафорический смысл. Метафора-слово «виднее», она лежит на поверхности, но истинный смысл и глубину поэтического шифра ей придаёт «встроенность» в метафору-структуру, отражающую осознанные автором и выраженные языковыми средствами отношения и связи объективного мира.
Как соотносится в лирическом произведении объективное (синтаксическая структура) с субъективным (многомерным смыслом оригинальной метафоры)? Метафорический смысл (импульс) получает свою многомерность на фоне формы – интонационной волны,  создаваемой синтаксической структурой. Если поиск ключевой метафоры, слова-образа, осознан автором, то синтаксическая структура-образ, выражающая звучащую в нём мелодию, как правило, создаётся неосознанно. Она может быть проанализирована только исследователем-филологом. Совершенное лирическое стихотворение сочетает в себе импульс – метафору, огранённую единственно возможной синтаксической формой, которая в свою очередь становится художественным образом.
Метафора лежит в основе рождения нового смысла. Не только в филологии, но и в других науках доказано, что если резкий неожиданный элемент может быть встроен в систему, не нарушая её законов, то он может значительно повысить её информационную ёмкость. Новая метафора в описании увеличивает количество информации, часто в имплицитной форме, которую надо расшифровывать. В когнитивных моделях метафоры играют узловые роли, неся огромные смысловые нагрузки, связывая и соединяя ранее несоединимое. Рождать это несоединимое может только субъект. Метафора – концентрат информации в создании новых ассоциативно осмысливаемых систем [Метафора в языке и тексте, 1988].
 В последнее время метафора-слово соотносится с метафорой-геном в геноме. Биолог А.Е. Седов пишет: «Если сравнить рукотворные тексты с живыми организмами, то такие гены и управляемые ими клетки – это как бы «метафоры во плоти», появившиеся задолго до человеческих языков, речи и письменности» [Седов, 1998: 22]. С буквами-нуклеотидами метафору роднит то обстоятельство, что каждый нуклеотид имеет по нескольку смыслов и раскрывает их по-разному в разных условиях творения нового организма, «связывает в единый букет» несколько различных процессов формообразования организма, размножения и дифференциации его клеток». Творческий компонент человеческого разума заключается в возможности приёма импульсной передачи слова-образа и развития его уже «от себя», в наполнении его своим собственным опытом и художественными возможностями. Творческий метафорический перенос значения, рождение нового слова-образа принадлежит только личности, а уже потом усваивается коллективом и может войти в язык (как случилось, например, со словом-образом лётчик (авиатор), «придуманным» В. Хлебниковым на базе древнерусского слова с другим значением). Слово-образ, вошедшее в язык, постепенно теряет свою образность и становится нейтральным. Ближе всего к рождению нового слова-образа находится лирическое стихотворение, сгусток чувства / мысли, зашифрованный в тексте. Процесс импульсного восприятия / развития тот же, но он неизмеримо сложнее – синтаксическая структура осознаётся как имеющая внутреннюю форму – «текст с повышенными признаками упорядоченности» [Лотман, 1996, 50].  
Мысли А.А. Потебни, конечно, были известны и Р.О. Якобсону. Он их сформулировал по-своему: «Симметричная повторяемость и контраст грамматических значений становятся здесь художественными приёмами» [Якобсон, 1961, 403]. Эти «художественные приёмы» – по своей природе синтаксические, «нематериальные», выражающие отношения. Языковая «упорядоченность» стремится создать неповторимый ритм и мелодику стихотворения. На создание ритма направлены все языковые средства и новые, создающиеся поэтом отношения между ними. Ритм и мелодика «высвечивают» новые создающиеся отношения, которые ещё никем не были осознаны и выражены, именно ритм помогает читающему и слушающему проникнуть в невысказанные смыслы произведения. Лирическое стихотворение максимально выражает тезисы А.А. Потебни о том, что «Язык есть средство понимать самого себя» [с. 128]; «Слово для самого говорящего есть средство объективировать свою мысль» [с. 212]. 
Мысли А.А. Потебни питали творчество филологов-классиков ХХ века, они являются  конкретной программой исследований для современного  филолога:
«Представление по отношению к значению может быть названо образом значения». Количество признаков, рождающих новый образ, т.е. значение слова, было объединено в представление, «а представление лишь дало сознание единства»  [с. 214]. 
Он показывает, как развивалось мышление человека от конкретного к абстрактному через слово-образ: «Значение, то есть то, что в слове дано чувственным восприятием, представляет множество признаков, представление только один. Следовательно, из значения в представлении устранено всё, кроме того, что почему-то показалось существенным. Это обстоятельство облегчает обобщение, устраняя массу признаков значения» [с. 214]. «Значение – совокупность признаков, заключённых в образе». «В значении всегда заключено больше, чем в представлении». «Жизнь слова с психологической, внутренней стороны состоит в применении его к новым признакам, и каждое такое применение увеличивает его содержание» [с. 221].  Процесс этот вечен и неостановим. Наиболее ярко он проявляется в лирическом тексте.
А.А. Потебня  пытался  сформулировать  «основные законы образования рядов представлений». Для него  это ассоциация и слияние:  «Ассоциация состоит в том, что разнородные восприятия, данные одновременно или одно вслед за другим, не уничтожают взаимно своей самостоятельности, подобно двум химически сродным телам, образующим из себя третье, а оставаясь сами собою, слагаются в одно целое»; «Слияние, как показывает самоё слово, происходит тогда, когда два различных представления принимаются сознанием за одно и то же, например, когда нам кажется, что мы видим знакомый уже предмет, между тем как перед нами совсем другой» [Потебня 1999, 114]. 
Но эти два основополагающих понятия по своей природе диалектичны: антитеза означает выделение противоположного в сходном, отождествление – совмещение того, что казалось различным.  Разновидностью антитезы явится аналогия – выделение сходного в различном. 
На заре зарождения синкретичного искусства именно повтор в первую очередь организует упорядоченность произведения, он напрямую связан с языковым выражением ритма. Это самый элементарный художественный приём «отношений», выражающий интонацию перечисления, передающий элементарный ритм. Ритм, выраженный синтаксической структурой, в первую очередь создаёт языковую оболочку той максимальной информационной насыщенности, которую может передать только лирическое стихотворение, так как «в поэтическом тексте все элементы взаимно соотнесены и соотнесены со всеми нереализованными альтернативами, следовательно – семантически нагружены» [Лотман 1996, 81].  Ю.М. Лотман ощущал, что «художественная структура проявляется на всех уровнях» [Лотман 1996, 81], в том числе и синтаксическом. Недаром значительное внимание он уделил языковому аспекту анализа параллелизма: «в параллелизме подчёркивается в отличие от тождества и полной разделённости состояние аналогии» [Лотман 1996, 94].
Базовые отношения «тождества и полной разделённости»  в языке, и в языке лирики в том числе, полностью  соответствуют  типовой семантике и функционированию сочинительных союзов и – но. И – максимально абстрактная языковая форма – выражает максимально абстрактную идею соединения мыслящим субъектом фрагментов мира, объединяемых им в своём сознании в единое целое. Это целое осознаётся говорящим как собственный мир, созданный на основе объективного мира. Но – сигнал ограничения в процессе  соединения фрагментов объективного мира. А – вторая ступень абстракции после и, семантический переход от аналогии к сопоставлению как сходного, так и различного, включая антонимичное.
 Сочинительные союзы, общие в индоевропейских языках, отражают абстрактный уровень мышления уже в древнейшие эпохи. Идеи соединения – сопоставления – ограничения формировали тексты-описания и тексты-повествования в самом начале их возникновения и тем более в формах письменной фиксации. Соединительные ряды событий, отражённые в древних источниках, представляют собой и первые ритмически организованные синтаксические структуры. Повтор союза и (а), организует ритмическое перечисление, повтор более сложных фрагментов текста организует параллелизм, параллелизм лежит в основе градации и периода. Все эти структуры основаны на повторе – возвращении.
Моё исследование эволюции системы сложносочинённого предложения в прозе Х1Х-ХХ веков показало, что эта эволюция представляет собой синусоиду с вершиной в конце Х1Х в. Это наиболее устойчивая, консервативная структура в системе сложного предложения. Сплошная выборка на 99,3% состоит из сложных предложений, формируемых союзами-инвариантами и, а, но.
Ранее, исследуя развитие сочинения с древнерусского периода до наших дней, А.Н. Стеценко и Н.Н. Холодов независимо друг от друга пришли к выводу о том, что в системе сложносочинённого предложения действует тенденция к свёртыванию формально-статической системы соединения и значительному расширению формально-статической системы связей  несоединительного типа [Стеценко, Холодов, 1980, 100].  Этот процесс протекает на фоне постоянного присутствия в языке диффузных структур, объединяющих в той или иной степени семантику соединения и ограничения. Она дополняется семантикой субъективно осознаваемой темпоральности или  обусловленности, которая приближает сложносочинённое предложение к сложноподчинённому.
Типовая семантика соединительного союза и заявляет о наличии аналогичных, согласованных, соответствующих, идентифицирующих ситуаций. Уже на этом уровне отмечается наличие имплицитной семантики субъективной мотивированности соединения аналогичных ситуаций, которая является импульсом для осложнения семантики соединения семантикой обусловленности. Именно здесь, от лексико-морфологического наполнения предикативных компонентов в составе сложносочинённого предложения начинается переход к диффузному гипотаксису. 
Формирование гипотаксиса  привело к созданию языковых форм, выражающих более дифференцированные  – подчинительные синтаксические отношения. С течением времени именно сложноподчинённое предложение становится центром системы сложного предложения, сосредоточившим все богатства языковых средств с релятивной функцией, как грамматических, так и лексических, с целью выражения максимально дифференцированных тончайших семантических оттенков постоянно развивающихся синтаксических значений. Их средняя частотность в системе сложного предложения – более 40%.
Внутри системы СПП различаются предложения позиционной структуры, развившиеся из простых предложений (изъяснительно-дополнительные, определительные, местоименно-соотносительные), и предложения, развившиеся из двух простых предложений на основе подчинительных отношений (временные, обусловленности, присоединительные). Виды и разновидности внутри этих двух основных групп постоянно взаимодействуют, образуя сложнейшую систему синкретичных и переходных структур [Дружинина, 2008]. Как показывают исследования языка лирики, удельный вес в синтаксической структуре синкретичных и переходных сложных предложений всех типов, видов и разновидностей гораздо выше, чем в языке прозы. Это касается всех типов сложного предложения.
Морфолого-лексическое наполнение предикативных компонентов всех типов сложного предложения – сложносочинённого, сложноподчинённого, сложного бессоюзного – меняет свои лексико-морфологические функции, становится формой выражения синтаксических отношений. Особенно ярко этот процесс проявляется в сложных многокомпонентных предложениях.
Даже в языке прозы, например, противительно-уступительная семантика часто переплетается с противительно-ограничительной, и если в сложном предложении нет актуализаторов, эта семантика проявляется диффузно. Видимо, вследствие этой семантической нерасчленённости прослеживается чёткая и непротиворечивая тенденция к  уменьшению частотности этой структуры, причём основное сокращение происходило в Х1Х в. (почти в два раза). В ХХ в. наблюдается некоторое оживление этих ССП, но всё же по сравнению с пушкинской эпохой они стали употребляться реже в 1,7 раза. 
Обращают внимание переходные структуры, занимающие промежуточное положение между противительно-уступительными и противительно-ограничительными ССП, в первую часть которых одновременно возможна подстановка и уступительного союза, и актуализатора с ограничительной семантикой: Правда, Поль немного очнулся, но посмотрите, у него даже есть румянец… (А. Апухтин);  Кругом было темно, но когда Пётр Егорович огляделся, он увидел, что они стоят внизу, в балке, у поворота на мост, а на мосту кричат и суетятся люди (Л. Авилова). Именно к таким предложениям приложимо определение «но ненормального следствия» [Санников, 1986, 436]. Тот или иной семантический план может актуализироваться, определяя групповую принадлежность ССП то в уступительном аспекте: Иван отчаянно закричал и сделал нечеловеческое усилие скатиться с рельсов, но в эту самую секунду накатившийся паровоз обрушился на него всей массой железа, стали, раскалённого угля и прервал ему дыхание (А. Серафимович); Я никогда не изменяла Игорю, но, честное слово, если б у меня хватило смелости, я бы изменила ему с Кириллом (Ю. Нагибин); то в ограничительном: Этот беспрестанный и беспутный хохот гостей, их отвратительные хари, а пуще всего бессмысленные речи, в которых было что-то нечистое и лукавое, весьма не понравилось батюшке; но делать было нечего: зазвал гостей, так угощай!          (М. Загоскин).
Чаще вообще сложно предпочесть какой-нибудь аспект: Пульхерия Ивановна была несколько сурьёзна, почти никогда не смеялась, но на лице и в глазах её было написано столько доброты, столько готовности угостить вас всем, что было у них лучшего, что вы, верно, нашли бы улыбку уже чересчур приторною для её доброго лица (Н. Гоголь);  Слюнки текли от предстоящего объедания в плохо натопленных классах,  но лучшие из нас уже рвали когти с уроков и, героически голодая, неслись продавать свой бублик к булочной на Зацепе, где на толкучке имелось всё – продовольственные карточки, литерные талоны на обед, сочащаяся солнцем, спрессованная вкуснятина жмыха  (А. Вознесенский).
Семантика таких предложений диффузна.  В них можно проследить три градационно выраженных пласта противительной семантики: 1) самая абстрактная, несущая идею неаналогичного, прерывистого, ограничивающего, 2) на её базе формируется семантика противоречащей обусловленности ситуаций с точки зрения говорящего, 3) лексико-семантическое наполнение частей формирует конкретную семантику ограничения первой ситуации по какому-либо признаку. Одно из трёх слитых воедино значений обычно актуализируется, определяя структурно-семантическую разновидность ССП. Эти диффузные структуры употребляются довольно часто в языке художественной прозы, но постепенно идут на убыль, и довольно значительно. В языке лирики они употребляются стабильно, так как являются языковой основой для создания антитезы.
Содержание слова-образа познаётся только в отношениях к другим словам, то есть познаётся только в структуре, которая тоже становится художественным образом. Эти системы отношений представляют собой генеральный принцип организации художественного текста. Структура здесь неотделима от глубинного значения стихотворения. Слово-образ  перерастает в структуру-образ. Это отмечала и Н.Ю. Шведова: «Смысловой строй языка представляет собой систему его смысловых пространств и предстаёт как целостность, имеющая собственные формальные характеристики…» [Шведова 1998, 164, 165].
Структурной основой стиха признаётся ритм – периодическое чередование, повторяемость одинаковых языковых элементов. Это могут быть лексемы, словосочетания, предложения, целые композиционные фрагменты (в былинах). Цикличность определяет значение ритмов в повседневной жизни человека. У каждого человека свои биологические и мыслительные ритмы. Ритм находит своё языковое выражение: в стихе ритм является смыслоразличительным  средством. Ритм непосредственно связан с метром, а метр – с синтаксисом стихотворения. 
Структура предложения в стихотворении нередко зависит от стихотворного метра. Ритм, мелодика стихотворения вступают в противоречие со структурой предложений, усложняют её. Возьмём несколько контекстов, широко используемых поэтами как экспозиция описания:
Мороз и солнце! День чудесный!     (А.  Пушкин)
Рожь, рожь… Дорога полевая…
Ведёт неведомо куда…        (А. Твардовский)

Первые два предложения, объединённые в сложные, – односоставные номинативные бытийные. Контекстуально вторые предложения тоже должны быть односоставными номинативными бытийными распространёнными: Мороз и солнце. Чудесный день!..  Рожь, рожь… Полевая дорога…  Но ритм стихотворения диктует смену позиции согласованного определения, в постпозиции оно получает семантику предикативности и становится сказуемым. Предложение, контекстуально односоставное, структурно является двусоставным, то есть ритм усложняет синтаксическую структуру, делает её диффузно многомерной.
 В другом похожем контексте лирического описания актуализируется именно предикативная позиция, поддерживаемая трёхстопным дактилем:
Утро туманное, утро седое…
Нивы печальные, снегом покрытые…      (И. Тургенев)

Все эти тонкие сложнейшие вещи не замечаются литературоведами, анализирующими лирический текст, а ведь именно  эти структурные компоненты создают имплицитные смыслы, неповторимый лирический шифр.                          

В последнее время оживилось внимание к синтаксической структуре произведения как отражению идиостиля и языковой личности автора [см., например: Шаталова 2012]. Особенно ярко это влияние проявляется в лирике, здесь синтаксис определяет композицию лирического стихотворения, создавая более сложный образ на уровне структуры. Покажем на нескольких примерах, как синтаксическая структура формирует композицию, а также иерархически связанные смыслы лирического стихотворения.
Творчество А.С. Пушкина – вечное постижение скрытых смыслов потомками разных эпох. Преобразовательное начало пушкинского текста часто представляет собой метапоэтический  шифр, недоступный его современникам. Универсальный принцип соединения несоединимого, и в структуре тоже, отрицаемый современниками и даже шокирующий их, совсем по-другому воспринимается потомками в ХХ и в ХХ1 веке. Разные поколения филологов и поэтов по-своему расшифровывают для себя завещание гения, имплицитные смыслы его творчества. Внимание к синтаксису лирического произведения в единстве с анализом других языковых компонентов позволяет понять то, что ещё не было понято.
 То, что в советском литературоведении ХХ века называлось «свободолюбивые мотивы лирики Пушкина», предстаёт в новом свете, неоднозначном, сложном, многогранном, а иногда неожиданном.  В конце ХХ века эта проблема сформулирована как духовный путь поэта «от воли к свободе», от воли безграничной, ничем не сдерживаемой, безответственной за своё слово (ода «Вольность»), к свободе осознанного выбора осознающей свою ответственность перед собой, миром и Богом личности. Этот духовный путь неразрывно связан с темой «поэта и поэзии», то есть с осознанием своей духовной сущности, «постижением себя» и в собственном творчестве, и в обществе,  и в мире. 
Посмотрим, как влияет синтаксическая структура хрестоматийных стихотворений на их смысл.
Легко, волшебно Пушкин создаёт виртуозную вихревую композицию не материализованного действия, а настоящего круговорота эмоций, внутренних переживаний лирического героя. Такой вихрь, создаваемый смысловым и мелодическим перетеканием одной строфы в другую, видим в стихотворении «Узник»  (1822). Три строфы сливаются в единый солитон – мелодическую вихревую волну, ограниченную с двух сторон.
                        Узник
Сижу за решёткой в темнице сырой.
Вскормлённый в неволе орёл молодой,
Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюёт под окном,

Клюёт, и бросает, и смотрит в окно,
Как будто со мною задумал одно.
Зовёт меня взглядом и криком своим
И вымолвить хочет: «Давай улетим!

Мы вольные птицы; пора, брат, пора!
Туда, где за тучей белеет гора,
Туда, где синеют морские края,
Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..»
Три предложения стихотворения не совпадают с границами строф. Первое предложение – первая строка первой строфы – заявляет экспозицию стихотворения, и поэтому произносится с понижением тона к концу. Кстати, в практике выразительного чтения этого стихотворения интонационно вторая строка «втягивается» в первую, таким образом «грустный товарищ», который находится внутри темницы, как бы отделяется от «орла молодого», находящегося вроде бы снаружи.
 Сколько же лирических героев в стихотворении? Один или два? Обычно считается, что два. Так ли это? Ведь это образец романтического видения мира, которое  не может точно отражать реальный мир, оно мир отображает с точки зрения автора через образ лирического героя, видит его совсем не таким, как он есть.
 На примере этого стихотворения  можно доступно объяснить шестиклассникам, что такое романтизм. Достаточно задать два-три вопроса: где находится тюрьма? какое преступление совершил герой? на сколько лет его осудили? и т.д. Уже второй вопрос вызывает улыбку, так как внешняя сюжетная канва стихотворения не имеет ничего общего с реальным событийным миром – это мир непроявленный, мир чувств и мыслей лирического героя. Это художественное выражение трагического несоответствия реальной действительности внутреннему содержанию души.
Во-вторых, стоит посмотреть, есть ли похожие образы в поэтическом контексте Пушкина. Например, читаем в стихотворении «Поэт» (1827):
…И меж детей ничтожных мира
Быть, может, всех ничтожней он.

Но лишь Божественный глагол
До слуха чуткого коснётся,
Душа поэта встрепенётся,
Как пробудившийся орёл. 
Образ орлицы находим в стихотворении «Пророк» и других стихотворениях. 
И узник, и орёл – это две ипостаси единой души лирического героя. Как происходит перерождение, перевоплощение узника в орла? Этот процесс мы наблюдаем в стихотворении. Рамка текста – живой вихревой волны – ограничена двумя словами-антонимами: сижу – гуляем, создающими скрытую антитезу стихотворения.  Между ними мелодическое интонационное спиральное движение вверх.  Вершина восходящей интонации – последние слова …да я! – распространяющееся в неземных пространствах. 
 Как же структурируется это безграничное интонационное восхождение? Мелодическая антитеза содержится уже между первой и второй строками: первая строка произносится с понижением тона. Она поддерживает скрытую антитезу:  внешне я узник в вашем мире,  но на самом деле меня здесь нет – я там, за стенами тюрьмы, я растворён в красоте, гармонии мира…  Кто знает, может быть, знаменитое открытие Пьером Безуховым  той истины, что невозможно удержать его бессмертную душу никакими стенами и ружьями, навеяно Л.Н. Толстому этим стихотворением.  
Вторая строка первой строфы задаёт импульс повышению тона – интонационное движение начинается с распространённого и осложнённого состава подлежащего – темы предложения:
 Вскормлённый в неволе орёл молодой,
Мой грустный товарищ…  
Состав сказуемого – рема – начинается в конце  третьей строки и осознаётся как перенос, акцентирующий распространители сказуемого:
…Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюёт за окном,
 Интонация повышения тона набирает полётную высоту, так как вторая строфа заканчивается запятой, продолжается  ряд однородных сказуемых, первое из которых  задано в предыдущей строфе – клюёт. Мелодическое движение вверх задаётся повтором глагола клюёт, повторяющимися союзами и. Глаголы сгущены, но они не несут семы активного действия  (бросает, то есть не клюёт) – то, что происходит, никак не связано с реальным миром. Так первая строфа мелодически и синтаксически перетекает во вторую, сливается с ней. Вторая строфа разделяется на две части точкой, поэтому сравнительное придаточное предложение очень многозначительно: Как будто со мною задумал одно – здесь происходит слияние души человека реального мира  и орла-поэта, неподвластного земным законам. Читающий должен выделить эту строку понижением тона и паузой, следуя объективным синтаксическим законам. А однородные сказуемые предшествующего предложения перетекают в следующее неполное предложение, задавая потерянную точку мелодической высоты: зовёт, вымолвить хочет (действия  в его материальном выражении опять нет). Субъект скрыт, так как именно сейчас в нём происходит слияние реального и творческого начал. В четвёртой строке второй строфы начинается прямая речь орла, актуализируется она опять переносом, поэтому  ещё сильнее осознаётся напряжение эмоционального ритма стихотворения, его вихревой мелодики. Так вторая строфа мелодически перетекает в третью.
 Третья строфа – зов орла – произносится на максимальном повышении тона. Мелодику движения вверх в ней задают безглагольные конструкции: повтор имени состояния пора, подъём в беспредельность неба анафорически «закручивается»  повтором обстоятельств, туда – туда – туда, однотипных локативных придаточных предложений. Так задаётся безграничность подъёму вверх, отрыву от земли навсегда, запредельному парению над землёй и покидания её, постылой…   Единственный глагол активного действия в третьей строфе – гуляем – две ипостаси души слились воедино. Остальные два глагола (белеет, синеют) обозначают символьную цветность гармоничного Божьего мира. Только ветер способен сопровождать лирического героя в его творческом порыве.  Гуляем – тоже национальный ментальный образ, характерный для русских, один из самых ярких фольклорных образов (см. рассуждения Д.С. Лихачёва о русской вольности как выходе за рамки обыденности на бескрайние просторы  Русской земли). Слово воля этимологически имеет общий корень с глаголом велеть. В стихотворении эти фольклорные рамки расширяются, вмещая мысль о  неподвластности лирического «я» земным законам, о безграничности восприятия мира, о растворении в его беспредельности. Последние слова стихотворения должны произноситься на самой высокой точке мелодического вихря. 
Антитеза «темница сырая», «пустыня мрачная» земной обыденной жизни – и внутренняя сокровенная духовная жизнь поэта, неподвластная реальному миру,  ярко проявляется во многих стихотворениях.
Удивительно стихотворение «Арион» (1827) – клятва верности альтруистическим духовным побуждениям идеальных «Иванов-царевичей» русской истории. Импульсом к протесту против русского  абсолютизма явилось осознание себя не царским рабом-холуём, а свободной личностью. Эти люди уже не могли допустить, чтобы ими распоряжались, как придворными холопами. Воздух эпохи, напоённый идеями свободы личности, сумел выразить молодой поэт: «Звезда пленительного счастья…», а потом сумел сказать о верности этим идеалам так, что донёс этот беспрецедентный в русской истории духовный импульс до следующих поколений, которые смогли расшифровать его и поразиться духовной высоте своих предков. 
Уникальным образцом выстраивания композиции на переносах является стихотворение «Арион». В  нём закодировано  отношение  Пушкина к идеям декабризма, пришедшим с запада, принесённым победителями Европы на кончиках пик, и к их проводникам (не забудем горячую дискуссию с К. Рылеевым о сути поэтического творчества).  Гений провидит  будущую кровавую историю России  Х1Х и ХХ веков, замешанную на этих идеях,  пусть изменившихся, но всё равно чужих и в конечном счёте вредоносных. 
Композицию стихотворения полностью определяет его синтаксическая структура. Его тайный смысл организуется, прежде всего, композиционно, при помощи используемого Пушкиным переноса (анжамбемана).
Арион
Нас было много на челне;
Иные парус напрягали;
Другие дружно упирали
В глубь мощны веслы. В тишине
На руль склонясь, наш кормщик умный
В молчанье правил грузный челн;
А я – беспечной веры полн – 
Пловцам я пел… Вдруг лоно волн
Измял с налету вихорь шумный…
Погиб и кормщик и пловец! – 
Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под скалою.

Прошло больше года со дня Декабрьского восстания, несколько притупилась острая горечь утрат, настало время дать отчет самому себе: кто я и что я? что делать дальше? как жить? в чем сейчас смысл моей жизни? Поэт отвечает на все эти вопросы.
Переосмысливая античную легенду об Арионе, он включает его в дружную команду единомышленников, он заряжает стихотворение энергией напряжения, противостояния стихии. Стихотворение насыщено антитезами, все элементы в нем заряжены противоположно, но существуют в динамическом равновесии. Небольшое стихотворение (15 строк) представляет собой амальгаму антитез: композиционной, семантической, смысловой.
 Первая антитеза заложена переносом в четвёртой строке.  Дружная команда в едином порыве, общем вздохе, в ритмичных криках управляет «грузным» чёлном. Заметим: море пока спокойно, но чёлн управляется с огромным трудом, на максимуме возможностей. И может ли «чёлн» по своей природе быть грузным? 
Этим общим дружным крикам противопоставляется молчание кормщика. Первый перенос противопоставляет активные усилия команды, выражающиеся в ритмичных звуках единого организма, единого движения безмолвию «думающего» кормщика. Строка о кормщике – самая длинная в стихотворении, она содержит девять стоп (в других стихах – восемь) и заканчивается она многозначительным эпитетом  умный. 
Несмотря на сверхнапряжение, “ум” кормщика бессилен справиться не только с “вихрем шумным”, он недостаточен и для того, чтобы противостоять стихии  в ее временном “мирном” состоянии. Чёлн, грузный, неповоротливый (отметим этот оксюморон),  неприспособленный к плаванию в бурных водах русской жизни, обречен на гибель изначально. Здесь явно выражается авторская оценка сути декабристского движения: с помощью чистого  racio и чужих идей русской жизни не перевернуть. Эта стихия подчиняется только таинственному, иррациональному, недоступному холодному аналитическому уму. Так, казалось бы, нейтральный эпитет “умный” приобретает коннотативное отрицательное оценочное значение, причем не прямое, а какое-то “нутряно”-пророческое. На своем горьком почти двухсотлетнем опыте мы убедились, что рациональные идеи переустройства русского мира, всегда приходящие с запада, не приносят добрых плодов на нашей почве, скольких бы огромных жертв ни приносилось ради великой прельстительной,  “теоретически обоснованной” цели.
Гребцам и кормщику противостоит поэт. Здесь, наверное, выражена главная антитеза стихотворения и  собственный ответ на вопрос: почему я не был с ними?
А я – беспечной веры полн, –
                                          Пловцам я пел…
Веры во что? Конечно, в Божественное предначертание, которому он даже не мыслит изменить, он живёт в осознании Божественной предназначенности своей судьбы, отсюда радость гармоничного восприятия мира.
 Страшное, напряженное противостояние стихии возможно только тогда, когда команда осознает себя единым организмом. Каждый занят важным делом, и Певец – тоже: он несет Слово о друзьях  (но вряд ли единомышленниках) – Вечности и таинственно спасен именно поэтому.
Композиционно стихотворение включает две части, противопоставленные одна другой. Эта внешняя антитеза, граница между композиционными  частями выражена самым интонационно  ярким переносом:
… Пловцам я пел… Вдруг лоно волн
     Измял с налету вихорь шумный…
Певец ясно осознает свою таинственную миссию, подчеркивая её открытой  антитезой во второй части,  в  смысловом центре:
Погиб и кормщик и пловец! – 
Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою…
Начинается и заканчивается стихотворение картиной гармоничного, то есть устроенного по Божьему промыслу, мира, но этот мир может взорваться в один момент, он изначально враждебен духовному человеку и  всегда таит в себе смертельную угрозу нездешнему, благородному и жертвенному в своих альтруистических устремлениях герою.
Смена ритма в смысловом центре стихотворения позволяет проникнуть в его глубину сокровенную. Первая часть включает два смысловых центра: команда – кормщик умный. “Кормщик умный” выделяется из команды единомышленников, он лидер, берущий всю ответственность за будущее на себя, и команда это осознает. Второй смысловой центр структурируется появлением лирического героя, душевное состояние которого резко отличается от эмоционального настроя непримиримых, однонаправленных  борцов и бойцов – и команды, и кормщика. Невероятное напряжение, испытываемое командой, достигает своей кульминации в образе кормщика, – и вдруг:
… А я – беспечной веры полн –
     Пловцам я пел…
Страшное напряжение команды во главе с их кормщиком противоречит естественности счастливого Певца, который радостно поет, “беспечной веры полн”, как птица на ветке, без усилий и напряжения. Это противоречие достигается при помощи сгущения слов: напрягали, дружно упирали в глубь мощны веслы. Радостная естественность, гармоничность состояния души, детская открытость и друзьям и миру, лёгкость  Певца противостоит этому коллективному грандиозному нечеловеческому усилию, когда натянуты до предела все мускулы, душевные и духовные  струны. Но ведь Певец так же противостоит грозному морю и так же подвергается в своем противостоянии смертельной опасности. Почему же ему так легко? Наверное, потому, что он чувствует свою избранность, осознает, что он проводник Божественного промысла, угадывает свою роль, предназначение в этом мире и с радостью принимает это предназначение.
Действительно животворящим источником является в этом изначально абсурдном мире только “таинственная” сила, покровительствующая избраннику, изначальное предназначение и верность этому предназначению. Певец ясно осознает, почему и для какой цели он “на берег выброшен волною” и четко формулирует свою главную гражданскую миссию в мире: “Я гимны прежние пою”.  Гимны о ком и кому?
Интересно, как античная аллегоричность сплавляется с библейской и евангельской. Переосмысливается и сюжет античной легенды-мифа, и его целеустановка, и мораль. Слово “гимны” употребляется в своем первичном значении: в Древней Греции – торжественная хвалебная песнь в честь богов и героев, – а рядом стоит слово “риза” – из другого культурного слоя, оно еще раз подчеркивает Божественную избранность Певца. Его эмоциональное состояние выражено не впрямую, а опосредованно:
…И ризу влажную мою
    Сушу на солнце под скалою.
«Ризу» – потому что он осознаёт своё Божественное предназначение.  Почему влажную, а не мокрую от морской воды? Потому что эпитет влажную ассоциируется с влагой слез.
Петь дело друзей – призванность высшей идее, священная обязанность Певца. И мы знаем, что в истории русской литературы, русской культуры именно Пушкин донес до следующих поколений жертвенный и светозарный образ “звезды пленительного счастья”, он передал нам тот духовный импульс, который невозможно высказать, но можно ощутить душой, готовой к жертве ради высокой идеи. То есть не только лирический герой, но и сам реальный Александр Сергеевич Пушкин полностью выполнил свою священную миссию, ради которой был “на берег выброшен грозою”. “Дело декабристов” для Поэта не просто попытка политического противостояния самовластью – это высшее проявление коллективного духовного жертвенного подъема, мощного импульса чистой духовной энергии освобождающихся от коросты духовной зависимости и рабского страха личностей. Команда чёлна – истинные Иваны Царевичи, русский национальный идеал благороднейших бескорыстных страдальцев за свободу. Ф.М. Достоевский лучше других осознавал духовную суть этого национального идеала, поэтому так страшна и отвратительна в его изображении пародия на этот духовно выродившийся идеал в образе Ставрогина. Петруша Верховенский алчет заполучить этот «идеал» под свои знамёна,  но понятия «бесы» и  «идеал» – «несовместны». 
В этой точке сошлись предсказания многих ужасов ХХ века, которые мы не осмыслили до сих пор. Таким образом, дав собственную оценку “делу декабристов”, “страшно далеких от народа”, поэт-пророк предсказал будущие печальные итоги последующих этапов “русского освободительного движения”. Но нет пророка в своем отечестве…
А.С. Пушкин чрезвычайно чётко и прямо высказывался о сущности миссии Поэта и о его отношениях с миром. Здесь он был «страшно» честен, потому что не признавал компромиссов:
Поэт! не дорожи любовию народной…
Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечёт тебя свободный ум… («Поэту»)

Молчи, бессмысленный народ,
Подёнщик, раб нужды, забот!..
 Ты червь земли, не сын небес…
Подите прочь – какое дело
Поэту мирному до вас!   («Поэт и толпа»)

Паситесь, мирные народы… (1823)

Цель поэзии – есть поэзия.
Все эти цитаты благоразумно замалчивались советским литературоведением, потому что были ярко  антисоветскими, антитираническими. Они идеологически взрывоопасны и сейчас. 
Кто ещё в русской поэзии так прямо и бесстрашно смог сказать о «священной корове» русской культуры – проблеме поэта и народа, интеллигенции и народа?  Только сейчас мы стали разграничивать понятия: народный дух, высшие проявления народного духа  и народ как невежественная и агрессивная толпа. Пушкин понимал и разграничивал это уже тогда – именно в результате первичного осознания его творчества возникло понятие позитивное  народность.  Стихотворения «Поэту», «Поэт и толпа», «Свободы сеятель пустынный…» до сих пор редко анализируются литературоведами, замалчиваются в школе и вузе.
Пушкин виртуозно создавал внутреннюю мелодику стиха – невидимый фон его идейного содержания. В стихотворении  «Я  помню чудное мгновенье…» (1825)  повторы задают эффект кружения, недаром все варианты музыкальных произведений на эти слова имеют вальсовый ритм:
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолётное виденье,                      (1)
Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной, 
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты.                     (2)

Шли годы. Бурь порыв мятежный
Рассеял прежние  мечты,
И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты.                          (2)

В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои
Без божества, без вдохновенья,         (3)
Без слёз, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолётное виденье
Как гений чистой красоты.             (1)

И сердце бьётся в упоенье,
И для него настало вновь
И божество, и вдохновенье.             (3)
И жизнь, и слёз, и любовь.
В большой круг (повторы – 1) вмещены два малых круга: повторы – 2 и повторы – 3. Причём повторы при своей идентичности антонимичны. Повтор – 2 составляет самый маленький круг – эмоциональный центр: облик идеала неявен – небесные черты (какие конкретно?), голос нежный. Это образ не реальной женщины, а Музы. Повтор – 3 выходит за пределы повтора – 2 и формирует рамку текста: Я помню чудное мгновенье… – … и любовь. Этот повтор тоже антонимичен: чудное мгновение – это озарение  творчества, а не земная любовь.
Повтор – 1, организующий стихотворение, характеризует любовь как творчество, выход за сексуальность. Только этот повтор дословен, в нём ничего не изменено. Романтическая мечта об идеальной любви, которая хранится в сердце каждого мужчины, переосмысливается как вечная тяга к новому, к творчеству, к покорению мира проявленного и духовного. Та же мечта лежит в сути образа Дон Гуана: он ищет идеал, духовную красоту в женщине, а находит земное проявление любви – сексуальную близость – и разочаровывается… Но не может понять, что именно ему нужно, и повторяет вечный адюльтер…, погружаясь в безнравственность, цинизм, смерть.
Синтаксическая структура стихотворения может опираться на ключевые слова, их скрытую антитезу на фоне повторов:
Я Вас любил… любовь ещё, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим,
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам Бог любимой быть другим.
В пяти строках из восьми содержится противопоставление я – вас, оно поддерживается соответствующими местоимениями и в других строках, а в последней: вам – другим, (не мной).  Подчёркнутая композиционная антитеза проводит к мысли: чувство влюблённости ушло – осталась горечь.
Опору на ключевые слова-образы внутри соответствующей синтаксической структуры использовал и М. Лермонтов. Радостное стихотворение «Парус», написанное в восемнадцать лет в письме к любимой девушке М.А. Лопухиной 2 сентября 1932 г., содержит зёрна всего последующего творчества поэта. Здесь закодированы и творческое кредо, и особенности поэтической Музы, и неповторимое своеобразие лирического я. Каждая строфа из трёх содержит два уровня смысла – внешний – в восприятии лирическим  героем объективного мира  – и внутренний – оценка лирическим героем мира и себя. Внутреннее натяжение стихотворения соткано из максимума противоречий, оформленных антонимичными средствами разных языковых уровней.
Каждая строфа чётко членится на два типа текста, совмещающих и одновременно противопоставляющих объективную картину мира и её оценку лирическим героем. Стихотворение начинается с описания Божьего мира, оно перенасыщено восклицательными и вопросительными предложениями:
Белеет парус одинокой
В тумане моря голубом!..
Парус имеет одновременно и метонимическое и метафорическое значение. Это и перенос части на целое (всё судно), и образ одинокого странника в беспредельном мире. Цвета Божьего мира гармоничны: белый и голубой, в третьей строфе – ещё и золотой – ментальные цвета русских, цвета духовной чистоты, небесного и земного. Вторую часть строфы взрывают экспрессивные вопросы:
Что ищет он в стране далёкой?
Что кинул он в краю родном?
Вопросы остаются без ответа. Но всё же – что ищет лирический герой? Свободу от опеки любящих родных? Право на собственный выбор своей судьбы?  Лёгок ли этот выбор? Он внутренне противоречив, причём противоречия в языковом отношении выражены максимально.
Если прочитать эти строки по вертикали, то оказывается, что они насыщены антонимами: ищет – кинул, в стране – в краю, далёкой – родном. Первая и последняя   пары антонимов являются лексическими антонимами. В центре лексические синонимы чудесным образом тоже превращаются в контекстуальные антонимы. Вспомним, что именно в лермонтовской лирике понятия «родина», «отчизна», «отечество» слились в одно высокое гражданственное единство.
Вторая строфа начинается ярким повествованием:
Играют волны – ветер свищет,
И мачта гнётся и скрыпит…
Цветовая символьность сменяется аудиальной. И дальше опять яркая эмоция лирического героя (вспомним древнерусское «Увы мне!» князя Игоря – ошибка ценою в жизнь).
Увы, – он счастия не ищет,
И не от счастия бежит!
Повтор слов счастия тоже наполняет их антонимичным смыслом: какого счастия ищет герой? Неизведанного и такого желанного счастия покорения дальних дорог, завоевания и постижения своего собственного мира?  От какого счастия он бежит? От счастия родного дома, любящих родных, от дома, такого тесного, ставшего обузой?… В антонимичную синтаксическую структуру вписываются лексические и морфологические антонимы.
В третьей строфе видим весь безбрежный Божий мир:
Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой…
И опять этой гармонии противостоит лирический герой, которому тесно в этом мире:
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!
Впервые выговаривается слово мятежный, в первичном значении несогласный, впервые формулируется тот прообраз Демона, «несогласного», противостоящего объективной Божьей воле, отрицающего гармоничный, но навязанный ему мир. Так начинается тема абсолютной свободы и абсолютного одиночества – «проклятая» тема Х1Х и ХХ веков, закончившаяся экзистенционализмом и выродившаяся в свободный от творческих энергий андерграунд.
Стихотворение перенасыщено эмоциями, которые передаются максимальным количеством восклицательных и вопросительных знаков, многоточий, оформляющих многозначительные умолчания. На фоне этого эмоционального всплеска отчётливо различимо зерно будущих духовных  трагедий лирического героя.
Вообще тезис о сгустке противоречий, оформляемых средствами всех уровней языковой системы, объясняет «внутреннее натяжение» энергии любого классического лирического стихотворения.
Иллюстрация к этой мысли – стихотворение А. Пушкина  «Пророк». Его структурный (синтаксический) фон – противоречие между внешней величаво и неспешно разворачивающейся эпической картиной превращения человека в пророка и мгновенным переходом, произошедшим в субъективном восприятии лирического героя. Внешне синтаксическая структура  стилизует эпическую летопись:
ПРОРОК

 Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,  ( – )
И шестикрылый Серафим
 На перепутье мне явился, (. ;)
Перстами лёгкими как сон
Моих зениц коснулся он. (:)
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он, –
И их наполнил шум и звон; 
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полёт,
И  гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный, и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом
И сердце трепетное вынул,
 И угль, пылающий огнём,
Во грудь отверзтую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».   (1826)

14 раз повторяется союз анафорический  и, стилизуя структуру древней летописи.
 «Пустыня мрачная» равнодушных, завистливых взглядов, неприятия и непонимания, скрытой и открытой враждебности сопровождала поэта всю жизнь. И надо было помучиться и пострадать, вернее, выстрадать, стать мудрым в этой пустыне, чтобы снизошёл Вестник Божий, один из самых близких к Богу ангельских чинов – Шестикрылый Серафим. Лирический герой изначально  знает, что предназначен стать Пророком. И вот процесс превращения человека в Божьего Пророка начался. Начался он с преображения зрения:
Перстами лёгкими как сон
Моих зениц коснулся он. 
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Откуда здесь образ орлицы? Орёл – один из общих древних образов разных культур. Это существо – царь птиц – обладает  сверхзрением, орёл парит в заоблачных далях, и ничто не может укрыться от его всевидящего взора. Чего может испугаться орлица? Она может испугаться только за жизнь своих птенцов. Представим себе это существо со сверхзрением  с максимально распахнутыми глазами в момент такой смертельной опасности. Можно ли помыслить себе образ зрения в большем проявлении?
Обратим внимание на яркую аллитерацию третьей строки: «Отверзлись вещие зеницы» – как будто стопудовая заржавленная дверь, – со скрежетом открываются телесные оболочки – рождающееся сверхсущество Пророк освобождается от плотности тела.
Далее начинается более сложный процесс преобразования слуха:
Моих ушей коснулся он, –
И их наполнил шум и звон; 
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полёт,
И  гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
Что изменилось – мир или пророк? Мир остался прежним, а новый человек услышал то, что недоступно человеческому уху. Он услышал не гром, а постоянные и бесконечные перемещения воздушный масс, тех неисчислимых волн, что заполняют небеса, услышал звук полёта ангела, совершенно недоступный человеческому уху, воспринял звук движения океанских чудовищ в толще вод. И наконец – услышал самое волшебное – звук роста дольней, т. е. растущей в долине, лозы.  Это  метонимия, объединяющая всё живое, пробивающееся к свету,  прозябающее, то есть произрастающее. В данном случае слово лишено отрицательной коннотации, рождённой в советскую эпоху.
Начинается процесс преображения речи. У Пророка должен быть иной язык – не празднословный и лукавый, как у обычного человека.  Пушкин определяет два самых распространённых, привычных людям греха, не замечаемых ими и не воспринимаемых как грех. Празднословный, т. е. болтающий неосознанно, зря, бесцельно, и лукавый – хитрящий по мелочам, закрывающий от внешнего мира, потому что говорящий боится его, защищается от него.
Жало мудрыя змеи – Слово пророка – должно быть чётко выверенным, взвешенным, точным, мгновенным, безвариантным, разящим и спасающим.
Запредельный процесс превращения, до сих пор воспринимаемый отстранённо, вдруг становится страшным, приближенным к действительности, кровавым:
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом
И сердце трепетное вынул,
 И угль, пылающий огнём,
Во грудь отверзтую водвинул.

Читатель представляет себе этот процесс воочию и ужасается его реальности. Представим себе, что вместо сердца у нас внутри живого тела горящий уголёк, который ни на мгновение не даёт забыть о Божьем Предназначении, жжёт, не даёт жить просто земной жизнью…
Процесс подготовки к преображению закончен, но
Как труп в пустыне я лежал…
Чего же не хватает и в чём Шестикрылый Серафим бессилен?
Не хватает Божьего дыхания, вдохновения творения, одухотворения – и вот это мгновение:
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».   
Что ждёт Бог от Пророка? Не просто просвещения народа, не просто восславления воли Божьей. Богу нужны огненные сердца – не рабы, а соратники в одухотворении мира. Вот главная роль Пророка – возжигать сердца людей, наполнять их духовной силой, огненной мощью Божьего Слова, через себя вести к Богу.
Огромное количество архаизмов не создаёт впечатления перенасыщенности, потому что они относятся к разным языковым уровням: лексическому, семантическому, словообразовательному, формообразовательному, морфологическому, синтаксическому, фонетическому. Причём распределяются они в количественном отношении равномерно, создавая внутреннюю смысловую гармонию стихотворения.
Итак, образно-символьное восприятие мира человеком начинается на ранних стадиях  развития его разума. Восприятие предметного мира сразу же насыщается образным смыслом. Предметный мир одухотворяется архетипным мышлением на базе ассоциативного переноса. Так на самых ранних этапах развития формируется образное мышление, и эта способность сопровождает человека на всём протяжении его эволюции. Образ в лирике продолжает оставаться сгустком максимального выражения многомерной информативности в сочетании с ярко выраженной авторской оценкой и экспрессивностью, уникальным способом выражения объективного мира.

Глава П.
О структурно-смысловом членении многокомпонентных сложных предложений в языке лирики.

§ 1. О принципах выделения доминирующей связи
в многокомпонентных предложениях с разными
типами связи.                                                                                                 

При анализе синтаксических структур необходимо различать бипредикатные конструкции и полипредикатные, или многокомпонентные, сложные предложения (МСП). 
Подробно проблема анализируется в монографии «Закономерности грамматического членения многокомпонентных сложных предложений» [Беднарская, 2011] в основном на материале языка художественной прозы. При изучении языка лирики значение осознания ведущей связи в многокомпонентном сложном предложении ещё больше возрастает, так как нередко композиция лирического стихотворения целиком  выстраивается на основе многокомпонентного сложного предложения.  Ведущая связь, соединяющая смысловые части кодирует глубинный смысл стихотворения. В лирическом стихотворении, как ни в какой художественной форме, теснейшим образом переплетаются два понятия-термина текст – текст как единица языка и текст как единица речи.
В современной лингвистике текст рассматривается как единица языка и речи. Как единица языка текст создаётся средствами языковой системы, обеспечивающими его целостность и связность. Основные типы текста (повествование, описание, рассуждение) строятся по языковым моделям, представляют собой комплексы предложений определенного состава и семантики. 
 Текст как единица языка соответствует параметрам синтаксической единицы сложное синтаксическое целое. Сложное синтаксическое целое – элементарный текст – является смысловой частью текста как речевого произведения. Таким образом, в лирическом стихотворении, часто состоящем из одного или нескольких предложений, текст выступает и как единица языка – элементарная модель ССЦ, и как единица речи в её художественной форме. Именно в лирическом стихотворении впервые осознаются те отношения между вещами мира, которые ещё никем не были осознаны. Поэт ищет для выражения этих отношений языковую форму и находит её.
Задача структурно-семантического анализа МСП необычайно сложна: необходимо раскрыть смысловую структуру сложного единства, то есть общую программу высказывания, лежащую в основе МСП, а также характер связей между частями как отражение развития мысли, теоретически обосновать доминирующую связь; необходимо осознать типологию сложных смысловых структур; из состава элементарных единиц-предложений выделить такие, которые релевантны для смысловой структуры целого, то есть установить основной референт в МСП, вокруг которого организуется высказывание. Основная задача – выделить доминирующую синтаксическую связь, определяющую типологию МСП.
МСП обычно определяются как синтаксические построения в системе сложного предложения, включающие в свой состав не менее трех предикатных единиц, объединенных особыми комбинациями подчинительных,  сочинительных, бессоюзных  связей, и имеющие уровни членения. Исследование показало, что и в языке лирики самыми частотными являются трёхкомпонентные предложения с разными типами связи. Однако усложнённое МСП играет гораздо большую структурно-семантическую роль именно в языке лирики, так как часто является каркасом композиции лирического произведения.
Исследования МСП в языке прозы и лирики привели к выводу о том, что нельзя проводить резкую грань между бипредикатным и многокомпонентным сложными предложениями – это явление одной системы. МСП неразрывно связано с элементарным сложным предложением и обладает всеми его свойствами, но и существенно отличается от бипредикатного сложного предложения.  В нём выражаются синтаксические отношения между двумя ситуациями. В МСП структурные схемы или осложнены, или выступают в определенном сочетании друг с другом, то есть минимум один из числа компонентов находится в связи с двумя, а не с одной предикативной единицей. Любая синтаксическая связь в МСП функционирует как связь комплексная, выражающая отношения между предикативными частями, из которых, по крайней мере, одна представляет собой сочетание, блок предикативных единиц, занимающих в структурной схеме данного уровня членения одно синтаксическое место.
Бипредикатное сложное предложение и МСП существуют и функционируют как разноструктурные реализации одних и тех же структурных схем сложного предложения. Эти реализации, выражая один и тот же круг категориальных значений, отличаются друг от друга объемом, глубиной структуры, количеством и внутренним устройством частей основного членения.
Как семантика бипредикатного сложного предложения не является суммой “двух предикативностей”, так тем более в МСП смысл формируется не механически: главный компонент представляет отношение к действительности, а зависимые компоненты – отношение к этому отношению. В условиях полипредикативности возникают такие реализации структурных схем и синтаксических отношений, которых нет в бипредикатном сложном предложении.
МСП обычно классифицируются по ведущей синтаксической связи как многокомпонентные сложносочиненные (ССП), сложноподчиненные (СПП) и сложные бессоюзные (СБП) предложения. При таком подходе состав каждого разряда оказывается мотивированным и конструктивно и семантически. Структура всех сложных предложений анализируемого типа определяется одной, доминирующей, синтаксической связью. Семантически все компоненты оказываются связанными одним, единым, в данном МСП, синтаксическим отношением, которое «расцвечивается» внутри структуры МСП другими отношениями. Основа этой типологии заложена в классическом русском языкознании и продолжает известную мысль А.А. Потебни о “психологическом” членении предложения (определяемое – определяющее): “ход человеческой мысли состоит из парных толчков: объясняемого и объясняющего” [Потебня 1958, 118].  Эта мысль дала импульс к развитию теории актуального членения. Однако актуальное членение сложного предложения, тем более усложнённого, пока не находит своего исследователя.
Итак, типовая принадлежность МСП определяется той синтаксической связью, которая формирует доминирующую структурную схему, основной уровень членения МСП. Синтаксическая конструкция, даже очень сильно усложненная, может иметь только одно основное синтаксическое значение. В МСП оно складывается из частных синтаксических значений и представляет собой не сумму их, а новое качество, основывающееся на семантике сочетающихся компонентов и на структурных особенностях сочетающихся моделей. 
Анализ усложнённого многокомпонентного сложного предложения с сочетаниями сочинительной, подчинительной и бессоюзной связей в языке художественной прозы позволил сделать следующие выводы.
1. Любое усложненное МСП (кроме перечислительных рядов) обнаруживает себя как составляющее двух смысловых частей-блоков, объединенных доминирующей (ведущей) связью, которая и репрезентирует общую семантику МСП.
В  МСП с разными типами связи, кроме доминирующего, выделяются второстепенные уровни членения, связанные между собой иерархическими отношениями.
Исключение составляют перечислительные ряды, оформленные бессоюзной и сочинительной связями с семантикой одновременного протекания ситуаций или их следования.  И в этих семантически одномерных  МСП последняя сочинительная связь осложняется семантикой присоединения.
2.  Членение МСП на смысловые части  вызвано семантическими (определяемое – определяющее), синтаксическими  (дистрибутивно-структурными) и коммуникативными  (актуальное членение МСП) факторами.
3. Наиболее важным является выяснение синтаксических закономерностей членения МСП. Установлено, что подчинительная, сочинительная и бессоюзная связи обладают разным “глубинногенным”, или инклюзивным, «вмещающим», потенциалом.
4. Обнаружена следующая закономерность: семантически абстрактная связь обладает максимальной поглощающей силой. Такую связь оформляют, прежде всего, сочинительные союзы-инварианты и, но, а. Именно они часто  формируют доминирующую  связь, представляют МСП по ведущей связи как усложнённое  ССП.
5. Подчинительная связь обладает меньшим поглощающим потенциалом. В  системе МСП с сочетаниями разных типов подчинительной связи обнаружены следующие структурно-семантические закономерности:
–	наименее “глубинногенной” и наиболее «тесной» является подчинительная  присловная связь, она всегда образует блок – смысловую часть внутри МСП;
–	препозитивная подчинительная связь, оформляющая обстоятельственные отношения, при сочетании с присловными  связями,  обычно является доминирующей в усложненном СПП, так как она заявляет тему высказывания, однако она поглощается сочинительной связью, присоединяющей предикативную или смысловую часть, непосредственно не связанную с препозитивным придаточным предложением;
–	сочинительная связь может формировать блок придаточных предложений – однородный ряд – внутри усложненного СПП, одинаково относящийся к главному предложению,  чаще всего в целях выражения экспрессии;
–	сочинительная связь может формировать блок сочиненных главных предложений по отношению к общему придаточному или блоку однородных придаточных  в МСП, переходных от сочинения к подчинению.
6. Подчинительная связь, оформляющая обстоятельственные отношения внутри МСП с параллельным подчинением, обладает различным инклюзивным потенциалом, это вызвано семантическими, структурно-дистрибутивными, актуализирующими и морфолого-лексическими факторами:
–	менее тесная подчинительная связь обладает большей поглощающей силой (следственные, присоединительные, сравнительные СПП) и является, как правило, доминирующей в усложнённом СПП. Более тесная связанность придаточного обстоятельственного с главным предопределяется морфолого-лексическими компонентами. Такая связь образует блок внутри МСП.
 Доминирующая обстоятельственная семантика в усложненном СПП определяется по менее тесной связи. При сочетании препозитивной подчинительной и присоединительной связей, при оформлении присоединения сочинительными союзами, доминирующей является присоединительная связь.
7. Бессоюзная связь обладает разным “глубинногенным” потенциалом в зависимости от того, с какой союзной связью она соотносится и соотносима ли с ней вообще. Не все структурно-семантические типы СБП представлены в системе МСП. 
Наиболее частотны бессоюзные МСП со следующей семантикой: соединительные, соотносимые с ССП, автономные бессоюзные виды, не синонимичные союзным: следственно-причинные, причинно-следственные, пояснительные, объяснительные, комментирующие. Условно-временные, условные, целевые бессоюзные МСП окказиональны и уникальны.
Бессоюзная связь является доминирующей, если она соотносится с сочинительной соединительной связью, выраженной союзом и. 
Ведущей бывает и бессоюзная связь, оформляющая следственно-причинную и причинно-следственную семантику, так как она может оформляться всеми тремя типами сложного предложения.
Ведущей в усложненных СБП является и пояснительная связь, в том числе в ее объяснительном варианте, вследствие ее семантико-структурной приближенности  к сочинительной связи.
Особое место в системе бессоюзных МСП занимает структура с доминирующей комментирующей семантикой. Это наиболее абстрактная связь в системе бессоюзия, обладающая максимальной инклюзивностью, текстовая по своей природе, однако и она поглощается, как правило, сочинительной связью, преимущественно с противительной семантикой, которая, впрочем, чаще выступает не в своем инвариантном значении, а актуализируется как противительно-присоединительная.
8. Таким образом, можно выстроить шкалу доминирующих связей, начинают которую связующие элементы, обладающие наибольшим поглощающим потенциалом: сочинительная связь (прежде всего оформленная союзами-инвариантами но, а, и) – бессоюзная связь с комментирующей семантикой – бессоюзная связь с пояснительно-объяснительной семантикой – бессоюзная связь со следственно-причинной и причинно-следственной семантикой – присоединительная связь, оформленная сочинительными и подчинительными союзами – препозитивная подчинительная связь, оформляющая обстоятельственные отношения, – постпозитивная подчинительно-обстоятельственная связь при сочетании с присловной –  присловная подчинительная связь.
Анализ МСП в языке лирики позволит ответить на вопрос: является ли язык лирики отдельной системой или это часть языка художественной литературы.
Как и в языке прозы, в языке лирики наиболее частотны среди МСП структуры, состоящие из 3-5 ПЕ с двумя-тремя уровнями членения (до 80% конструкций).
МСП объемом свыше 7 ПЕ малочастотны, нерегулярны, окказиональны. МСП, состоящие из 5-7 ПЕ, представляют собой переходную зону: они малочастотны, но относительно регулярны.
В пушкинскую эпоху усложненные  многокомпонентные структуры в языке прозы имели в среднем больший объем, чем в современную: из 5000 предложений, вычлененных методом сплошной выборки из художественных произведений пушкинской эпохи, многокомпонентных СПП – 30,2%, ССП – 57,9%, БСП – 60,2%.
На протяжении двух веков  МСП упрощались. В современной прозе они составляют (из 5000 примеров): СПП – 27,0%, ССП – 54,4%, БСП – 49,0%. Схожий процесс отмечен и в языке лирики.
Так же, как и в языке прозы, в лирических произведениях отмечены МСП с доминирующей подчинительной связью (СПП), с доминирующей сочинительной связью (ССП), и доминирующей бессоюзной связью (СБП).
Однако процессы, отмеченные в русской лирике в последние 20 лет,  резко отличаются от предшествующего периода. Синтаксис лирики, впрочем, как и синтаксис современной прозы и драмы,  свидетельствует о явлениях деградации, распада художественной ткани. Очень ярко об этом пишет Н.А. Николина  [Николина 2009].  Она отмечает значительные изменения на всех уровнях языковой системы:  сегментация слов, переосмысление фразеологизмов в сторону упрощения их значения, усиление метаязыковой рефлексии, значительное увеличение лингвистических терминов в языке лирики, обнажение деривационных связей слова в тексте. Ещё большие изменения отмечены в синтаксисе: увеличение количества дефисных комплексов-сращений, эллипсиса, часто неоправданного, усиление значимости служебных релятивов, активизация непредикативных глагольных форм, функционально обусловленное ослабление различий между словами разных грамматических классов, «дезактивизация» субъекта и осложнение функций инфинитива, новые структуры оформления чужой речи, введение многоголосия и т.д. Всё это отмечается на фоне беспредельного расширения круга ненормативных языковых явлений.
По-новому употребляется и многокомпонентное сложное предложение – «полипредикативные комплексы». Претензии на формирование «потока сознания» в лирическом произведении объединяют в единое целое разнофункциональные многосубъектные предложения, в которых отсутствуют знаки препинания [Николина 2009, 259-260]. Подобные явления отмечаются и в андерграундной прозе. Так, прозаическое произведение «Водонапорная башня» В. Пелевина, состоящая из одного многокомпонентного предложения, включает 266 предикативных единиц.
Таким образом, в современной лирике резко обострились две противоположные тенденции: создание новой языковой формы, стремящейся оформить новые осознаваемые творцом отношения, и деградация языковой формы, когда автор не может справиться с абсурдом окружающей жизни, уходит от гармонии, нарочито огрубляя действительность, в том числе и языковую.
Но истинная лирика продолжает жить, даже на просторах интернета. Изучение закономерностей выделения ведущей связи в многокомпонентном предложении, формирующем лирическое стихотворение, даст ещё один ответ на вопрос, является ли язык лирики отдельным кодом, отличным от языка прозы, или это наиболее изощрённая виртуозная форма литературного языка.

§ 2. Доминирующая связь в многокомпонентном 
сложноподчиненном предложении.

Однородное соподчинение.
Период.

Анализ однородного соподчинения обычно не вызывает затруднений. Видимо, правомерно рассматривать ряд сочиненных придаточных предложений как одно усложненное придаточное, имеющее форму ССП или СБП. Блоки придаточных предложений, занимающих одну позицию, могут быть и препозитивными, и постпозитивными:
Брожу ли я вдоль улиц шумных,
Вхожу ли в многолюдный храм,
Сижу ль меж юношей безумных, –
Я предаюсь моим мечтам.          (А. Пушкин)

Я помню твой восход, знакомое светило,
Над мирною страной, где всё для сердца мило,
Где стройны тополи в долинах вознеслись,
Где дремлет нежный мирт и тёмный кипарис,
И сладостно шумят полуденные волны.               (А. Пушкин)

Я счастлив, что жизнь моя вроде бы небыль,
а всё же весёлая дерзкая быль,
что бог мне ни злобы, ни зависти не дал,
что в грязь я не влип и не втоптан был в пыль. (Е. Евтушенко)
Блоки  связанных сочинительными отношениями придаточных предложений составляют единую смысловую часть по отношению к главному предложению. Подчинительный союз может употребляться только один раз, а однородные придаточные предложения связываются сочинительной или бессоюзной связями:
В той, даже мыслям недоступной дали
Хотел бы я хотя б снежинкой быть,
Чтоб над землёю с ветром пролетая,
На жизнь тогдашнюю хоть раз взглянуть,
В морозный день над тополем порхнуть
И у ребёнка на щеке растаять.                  (С. Щипачёв)
Переходную зону от однородного соподчинения к параллельному подчинению представляют МСП, в которых придаточные, относясь одновременно к одному члену  главного предложения, связываются с ним разными союзами или союзными словами:
О, будь благословен, кров светлый и приютный,
Под коим как родной был принят гость минутный!
Где беззаботно мог он сердце развернуть
И сиротство его на время обмануть!
Где любовался он с сознаньем и участьем
Семейства милого согласием и счастьем…            (П. Вяземский)
От номинатива-обращения зависят четыре однородных придаточных предложения: первое из них – определительное, остальные – определительно-пространственные. Такие предложения встречаются довольно часто в лирике Х1Х-ХХ веков:
…Бог, этот грозный бог неумолимой сечи,
Родил смиренного Христа,
Святого, кроткого, властительного сына,
Всё возлюбившего бессмертною душой,
Кто умер на кресте, чья мирная кончина
Зажглася вечною звездой…                      (К. Фофанов)

Прошли те времена, как верила Россия,
Что головы царей не могут быть пустые.
И будто создала благая длань творца
Народы тысячи – для одного глупца…             (Н. Языков)
Такая структура предстаёт как параллельная, так как определительные придаточные зависят от разных номинативов:

Как я люблю витраж, чей яхонт дважды 
весел,
Как лал и как сапфир, и толстый 
Барельеф,
Куда не львиный твой, не родовитый 
вензель
Чванливо привнесён и выпячен: «эЛь эФ».  (Б. Ахмадулина)
Однородное соподчинение с препозитивными придаточными формирует периоды – мелодические структуры с максимальным повышением тона на границе блока однородных придаточных предложений и главного предложения или комплекса предложений, которые произносятся с понижением тона:

Едва усилием минутным
Прервём на час волшебный сон
И взором трепетным и смутным,
Привстав, окинем небосклон, –

И отягчённою главою,
Одним лучом ослеплены,
Вновь упадаем не к покою.
Но в утомительные сны.     (Ф. Тютчев)

Что достойно, что бесчестно,
Что умам людским известно,
Что идёт из рода в род,
Всё, чему в цепях не тесно,
Смертью тусклою умрёт      (К. Бальмонт)

И пока 
я с дорожным ветром знаком,
и пока, не сгибаясь,
                                хожу
по не ставшей пухом земле,
и пока я помню о зле,
и пока с друзьями дружу,
и пока не сгорел в огне,
эта вера
              будет жива.         (Р. Рождественский)

Мелодическая структура периода опирается на его синтаксическую структуру, которая сформировалась в античности. Повышение – понижение интонации, объединяющие протяжённые синтагмы, рождают кольцевую мелодию восходяще-нисходящих тонов – мощное средство воздействия на слушающих. Классическая структура периода – сложноподчинённое предложение с несколькими однородными препозитивными придаточными предложениями.
Часто период целиком формирует композицию лирического произведения. Классический образец – стихотворение М. Лермонтова «Когда волнуется желтеющая нива…»:
Когда волнуется желтеющая нива
И свежий лес шумит при звуке ветерка,
И прячется в саду малиновая слива
Под тенью сладостной зелёного листка;

Когда росой обрызганный душистой
Румяным вечером иль утра в час златой,
Из-под куста мне ландыш серебристый
Приветливо кивает головой;

Когда студёный ключ играет по оврагу
И, погружая мысль в какой-то смутный сон,
Лопочет мне таинственную сагу
Про мирный край, откуда мчится он, –

Тогда смиряется души моей тревога,
Тогда расходятся морщины на челе, –
И счастье я могу постигнуть на земле,
И в небесах я вижу Бога…
Три первых строфы произносятся на восходящем тоне и включают 5 однородных придаточных временных предложений.  В первой строфе их три, во второй – одно, в третьей – одно, но от него зависит придаточное определительно-пространственное. Четвёртая строфа – нисходящая часть периода – содержит четыре простых предложения.  Период построен на параллелизме: восходящая часть описывает внешний мир в восприятии лирического героя, нисходящая часть – его внутреннее состояние.
Периодная  мелодика, но ослабленная,  выстраивается на основе типовой интонации перечисления, то есть может быть выражена рядами однородных членов предложения, а также сочинительными и бессоюзно связанными рядами предложений. Структура полного периода во все эпохи считалась вершиной поэтической виртуозности. Ею владели и поэты пушкинской поры, и поэты серебряного века, и современные поэты. Полные периоды встречаем даже у «будетлянина» В. Хлебникова:

Как осень изменяет сад,                   (1)
Даёт багрец, цвет синей меди,
И самоцветный водопад
Снегов предшествует победе,
И жаром самой яркой грёзы
Стволы украшены берёзы,
И с летней зеленью проститься
Летит зимы глашатай – птица,
Где тонкой шалью золотой                (2)
Одет откос холмов крутой,
И только призрачны и наги
Равнины белые овраги,
Да голубая тишина
Просила слова вещуна, –
Так праздник масленицы вечной          (3)
Души отрадою беспечной
Хоронит день недолговечный,
Хоронит солнца низкий путь,
Зимы бросает наземь ткани
И, чтобы время обмануть,
Бежит туда быстрее лани.    (В. Хлебников)
Общая периодная мелодика (1) осложняется включением в неё ещё одной восходящей линии, состоящей из трёх однородных локативно-определительных придаточных, а нисходящий тон оформляется не одним главным предложением, а целым их комплексом, причём первая единица чрезвычайно осложнена и распространена.
В пушкинской лирике периоды, как правило, составляют часть синтаксической структуры стихотворения, вбирая в себя основное символьное содержание, но углубление смысла содержится в дальнейшем тексте – вне периода. Непревзойдённым шедевром такого рода является стихотворение  «Эхо» (1831):
                     Эхо
Ревёт ли зверь в лесу глухом,
Трубит ли рог, гремит ли  гром,
Поёт ли дева за холмом –
На всякий звук
Свой отклик в воздухе пустом
Родишь ты вдруг.

Ты внемлешь грохоту громов,
И гласу бури и валов,
И крику сельских пастухов –
И шлёшь ответ;
Тебе ж нет отзыва… Таков
И ты поэт!
Все языковые уровни создают образ эха. Два слова, древнегреческие по происхождению, высокие по стилю, создают рамку текста: эхо – поэт – задают его скрытый смысл. Вторая секстина «отражается» от первой, гораздо ярче проявленной и синтаксически, и морфологически, и фонетически, как настоящий природный звук, рождающий лирический импульс. Мелодически и по языковому выражению второй период звучит ослаблено, как настоящее эхо.
 Перед нами два периода. Первый – классический, оформленный сложноподчинённым условно-временным  предложением с четырьмя препозитивными придаточными. В нём восходяще-нисходящая интонация проявлена максимально.  Второй – с ослабленной мелодикой – занимает лишь четыре стиха из шести – это простое предложение с тремя рядами однородных членов. Ровно посередине строф «отражаются» даже их интонационные центры – паузы, разводящие восходящую и  нисходящую интонации. Несмотря на то что перед нами периоды, в них нет ни одного союза: условно-временная семантика передаётся  частицей-союзом ли, семантика несоответствия во второй строфе – частицей в союзной функции же. Это делает структуру стихотворения воздушной, в нём нет жёстких скреп «строя», оно поёт, парит, как эхо. Парение заканчивается судорожным вздохом лирического героя – он возвращается на землю, в «пустыню мрачную».
Первое шестистишие насыщено  «звучащими» глаголами – во втором – отражённо, бледно «звучат» отглагольные существительные: грохот, гром, глас, крик, ответ, отзыв… Мощная аллитерация древних слогообразующих Р – Л максимально проявляется в первой строфе и ослабленно отражается во второй.
До последней строки стихотворения перед нами типичная пейзажная лирика – пятая строка второй строфы автосемантична. И вдруг с помощью переноса врывается новая тема, неизмеримо углубляющая первую. Умолчание, выраженное многоточием, превращается в яркую энтимему, семантически углубляющую прерванный текст. Умолчание интонационно заканчивает стихотворение, воздушная струя иссякла – пора ставить точку. И вдруг, буквально на последнем дыхании, с перехваченным горлом поэт заставляет проговорить:
                              …  Таков
           И ты поэт!

Четыре слова делают стихотворение глубоко трагическим: эхо находит отклик в земной природной  жизни. Поэта человеческий мир не слышит и не хочет слышать: он глух к пророку. Всего две метафоры противостоят звукоряду стихотворения: глухом и пустом. Они относятся не только к природному миру, а к восприятию этого мира человеком. В мире людей отклика поэту нет. В последней строке слово поэт не осознаётся как обращение, это констатация факта (хотя позиция сказуемого и занята). И значит, на фоне трагического осознания  общественного безмолвия и равнодушия  лирический герой утверждает: ты – поэт!  Поэт несмотря ни на что…
Похожую структуру видим в стихотворении «Воспоминание» (1928):
Когда для смертного умолкнет шумный день
           И на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи тень
         И сон, дневных трудов награда, 
В то время для меня влачатся в тишине
        Часы томительного бденья:
В бездействии ночном живей горят во мне
         Змеи сердечной угрызенья;
Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,
          Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной
         Свой длинный развивает свиток;
И с отвращением читая жизнь мою,
        Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слёзы лью,
          Но строк печальных не смываю.
Каждая вторая строка разрежает мерность «прозаичного» шестистопного ямба, содержит яркий оценочный негативный смысл. Всё стихотворение – одно многокомпонентное предложение с разными типами связи с ведущей бессоюзной связью, выражающей причинно-пояснительные отношения. Период составляет первую смысловую часть всей конструкции. Вторая смысловая часть – многокомпонентное сложное предложение с бессоюзной и сочинительной связью. Ведущей является сочинительная связь с присоединительно-следственным значением. Вторая смысловая часть вскрывает глубинную идею стихотворения, её центр – первый союз и, который  усиливается союзами-частицами. Осознание своей греховности, чёткое формулирование этих грехов не отменяет ответственности за них, справедливости расплаты, а значит, надежды на их преодоление. Показательно, что лирический герой не просит прощения у Господа за свои грехи – позиция истинного христианина, который делает свой нравственный выбор и полностью отвечает за него. 
Вторая смысловая часть тоже интонационно приближается к периоду, эмоциональное повышение тона структурируется и перечислительной интонацией, связывающей сложные бессоюзные предложения, и во второй смысловой части – однородными сказуемыми. Эмоциональная насыщенность акцентирует идею искреннего покаяния.
Ключевое слово с отвращением задаёт высочайший уровень беспощадной нравственной самооценки, она усиливается повтором: И горько жалуюсь, и горько слёзы лью…
В последней строке заключён главный смысл стихотворения, она выделяется интонационно: повтору и противостоит резкое но: выбор сделан, бесповоротный и окончательный, безоговорочный и бескомпромиссный, не подлежащий обсуждению и пересмотру. Это высочайший  уровень нравственного развития: судит меня и Бог, и я сам смотрю на себя глазами Бога – и вижу всё…
Структура стихотворения помогает осознать в нём два смысловых пласта: информационный (первый уровень членения, первая смысловая часть) и глубинный нравственно-философский, ядром которого является высказывание собственного нравственного и этического кредо, определяющего мироощущение поэта и человека.
Максимально разнообразные структуры периодов  Пушкин  создаёт в романе «Евгений Онегин».  Здесь и периоды классической (античной) структуры – сложноподчинённые предложения с препозитивными однородными придаточными: 
Когда б он знал, какая рана
Моей Татьяны сердце жгла!
Когда бы ведала Татьяна,
Когда бы знать она могла,
Что завтра Ленский и Евгений
Заспорят о могильной сени;
Ах, может быть её любовь
Друзей соединила б вновь!

Когда бы жизнь домашним кругом
Я ограничить захотел;
Когда б мне быть отцом, супругом
Приятный жребий повелел;
Когда б семейственной картиной
Пленился б я хоть миг единый, –
То, верно, кроме вас одной
Невесты не искал иной.
Классический период в строфе сочетается с развёрнутым сравнением, выраженным текстовыми средствами.  Такие сочетания мощных экспрессивных средств встречаются довольно часто (гл. 2 , ХУШ):
Когда прибегнем мы под знамя
Благоразумной тишины,
Когда страстей угаснет пламя
И нам становятся смешны
Их своевольство иль порывы
И запоздалые отзывы, –
Смиренные не без труда,
Мы любим слушать иногда
Страстей чужых язык мятежный,
И нам он сердце шевелит.
Так точно старый инвалид
Охотно клонит слух прилежный
Рассказам юных усачей,
Забытый в хижине своей.   
Первое  МСП с ведущей сочинительной связью в качестве первой смысловой части включает период – сложноподчинённое предложение с тремя однородными условно-временными придаточными предложениями. Развёрнутое сравнение оформлено как отдельное предложение. Причём союзное средство так (точно), характерное для текста романа, вводит сравнение вариативно: как отдельное предложение, или в составе предыдущего предложения.
Все три периода имеют диффузную условно-временную семантику, опирающуюся на разные союзы и морфолого-лексическое наполнение предикативных и смысловых частей. Вторая, нисходящая часть периода может представлять сложное предложение и микротекст.
Пушкин творит периоды, состоящие и из нерасчленённых предложений. Это могут быть ряды однородных изъяснительно-дополнительных придаточных предложений:
 Но грустно думать, что напрасно
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно,
Что обманула нас она;
Что наши лучшие желанья,
Что наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.
Это могут быть различные варианты местоименно-соотносительных предложений:
  Всего, что знал ещё Евгений,
Пересказать мне недосуг;
Но в чём он истинный был гений,
Что знал он твёрже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, –
Была наука страсти нежной…

Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел, 
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел;
          Кто странным снам не предавался,
          Кто черни светской не чуждался,
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От честных и других долгов,
Кто славы, денег и чинов
Спокойно в очередь добился,
О ком твердили целый век:
N. N. прекрасный человек.
Период может иметь форму сложного бессоюзного предложения (гл. 1, ХХП):
Ещё амуры, черти, змеи
На сцене скачут и шумят;
Ещё усталые лакеи
На шубах у подъезда спят;
Ещё не перестали топать,
Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;
Ещё снаружи и внутри
Везде блистаю фонари;
Ещё, прозябнув, бьются кони,
Наскуча упряжью своей,
И кучера, вокруг огней,
Бранят господ и бьют в ладони, –
А уж Онегин вышел вон;
Домой одеться едет он. 
Все эти структуры имеют общую мелодическую основу: волнообразную интонацию перечисления.
Пушкин, творец национального языка, создавал и синтаксис современного русского литературного языка. Многообразные вариативные структуры пришли в современный язык, обретя жизнь в его творчестве.

Параллельное подчинение.

Анализ структуры МСП необходимо начинать с уяснения его общего смысла, то есть с осмысления доминирующей (ведущей) связи, конструирующей все предложение в целом. Внутренние уровни членения функционально оппозиционны основному уровню членения. Внутренних уровней может быть несколько, они носят частный характер, так как принадлежат отдельным фрагментам доминирующего членения, которое, в свою очередь, определяет структуру всего МСП. Именно ведущая связь определяет открытость/закрытость структуры, количество смысловых частей основного членения.
 В МСП можно выделить два типа связей – сильные и слабые. Если МСП включает разнотипную связь, например, сочинение и подчинение, подчинение и бессоюзие или все три типа связи сразу, то доминирующей связью является чаще всего наиболее семантически абстрактная связь, то есть обладающая наибольшим поглощающим потенциалом. Эта синтаксическая связь не поддерживается морфолого-лексическим наполнением предикативных или смысловых частей, она сигнализирует об абстрактной типовой связи, опирающейся только на союз или его структурный аналог в бессоюзной конструкции.
Придаточные предложения  присловные (подлежащные, сказуемные, дополнительные, определительные, обстоятельственные образа действия, меры, степени, локативные)  теснее связаны с главным предложением, чем придаточные обстоятельственные, особенно детерминантные. Присловная связь обозначена формально ярче, её языковое выражение представлено и в придаточном и в главном предложениях (опорное слово, указательные корелляты). Поэтому в многокомпонентном СПП с параллельным подчинением доминирующая связь формируется между главным и обстоятельственным придаточным времени  или обусловленности, даже независимо от их позиции.  Придаточное  присловное, составляя вместе с главным предложением единую смысловую часть, легко сочетается почти со всеми обстоятельственными придаточными, чаще с препозитивными. 
 Большую семантическую абстрактность обстоятельственной связи по сравнению с присловной доказывает довольно частая парцелляция обстоятельственного придаточного. “Глубинногенный” потенциал у придаточных присловных и у относящихся ко всему главному предложению обстоятельственных придаточных – разный. Придаточные обстоятельственные, особенно препозитивные, претендуют на доминирующее участие в выражении отношений высшего уровня,  так как именно они формируют тему высказывания, а смысловая часть, включающая главное предложение с блоком присловных придаточных, выражает его рему. 
Препозитивное придаточное имеет большой смысловой вес в структуре целого, чем главное предложение [Карцевский, 1961: 125], более тесную связь с главным, о чем свидетельствует невозможность его парцеллирования, эта невозможность подкрепляется частым использованием двойных союзов, особым значением взаимозависимости, взаимообусловленности ситуаций. При препозиции придаточного синтаксические отношения обусловленности, условной, причинной, уступительной, целевой, выражаются наиболее четко, так как соответствуют актуальному членению высказывания.
С.О. Карцевский верно отмечал, что единственной структурой к/т (к – придаточное, т – главное), существующей автономно, является условное СПП.  Другие структуры типа к/т относятся к области стилистики и представляют собой только функцию нормального типа т/к  [Карцевский, 1961: 138]. Значит, препозиция обстоятельственного придаточного в МСП имеет еще и актуализирующее значение. Препозитивное придаточное всегда обладает коммуникативной незавершенностью, неизбежной вследствие структурной незавершенности, оно чаще всего выступает как тема, делая заявку на последующую часть высказывания, и как тема распространяется на все высказывание.
Будучи более абстрактной, чем присловная, собственно обстоятельственная синтаксическая связь в то же время является самой конкретной с точки зрения выражения синтаксических отношений, возникающих между главным и придаточным предложением, обладает наиболее полным набором грамматических средств для своего выражения. Таким образом, синтаксическая связь с собственно обстоятельственным значением (времени, обусловленности, присоединительным) имеет две стороны своего проявления, обнаруживающие то диалектическое единство противоположностей, которое в том или ином виде свойственно любой грамматической категории.
МСП с параллельным подчинением  широко распространены в лирике всех трёх периодов. Они могут быть трёхчастными и представлять собой сильно усложнённое предложение, состоящее из осложнённого периода.  Нередко встречаются трёхчастные МСП с препозитивным обстоятельственным придаточным, определяющим ведущую семантику конструкции, и смысловой частью, состоящей из главного и присловного придаточного предложений:

Когда облака обступали его
Он думал, что это развалины храма.    (С. Липкин)

И когда
Он в воду ноги опустил, вода
Заговорила с ним, не понимая,
Что он не знает языка её.      (А. Тарковский)

Реже отмечены периоды, построенные по этой же, но усложнённой модели. Главное предложение может составлять смысловую часть с постпозитивным обстоятельственным придаточным:
Когда душе моей
Сойдёт успокоенье
С высоких, полных гроз,
Немеркнущих небес,
Когда душе моей,
Внушая поклоненье,
Идут стада дремать
Под ивовый навес,
Когда душе моей
Земная веет святость
И полная река
Несёт небесный свет, –
Мне грустно оттого,
Что знаю эту радость
Лишь только я один:
Друзей со мною нет.   (Н. Рубцов)
Из двух обстоятельственных придаточных то определяет доминирующее значение в МСП, которое менее тесно связано с главным предложением. При сочетании  подчинительных связей ведущую связь определяет детерминантное препозитивное придаточное. Особенно ярко это проявляется, когда первая смысловая часть  многокомпонентного МСП связана обратным подчинением с последующими: 
Едва заставу Петрограда
Певец унылый миновал
Как разлилась в душе отрада,
И я дышать свободно стал,
Как будто вырвался из ада…  (К. Рылеев.)
Ведущая подчинительная связь в этом предложении – временная.
Сочетаться в МСП с параллельным подчинением могут придаточные предложения с разными обстоятельственными союзами:
И коль тебя не укачало,
Давай с тобой средь тех же мест
Кружить, пока не надоест.        (Л. Миллер)

Если с писателями беседует министр внутренних дел
и, дружески улыбаясь, советует им писать взвешенно
и объективно, то, хотя писатель именно так и собирался
 писать, он, слушая министра, начинает сомневаться,
а пишет ли он ещё и художественно?..       (Ю. Беляш)

И хоть в клетушке муторно ему,
живёт себе петух, не унывает
и, естеству послушный своему,
всему кварталу песни распевает;
старается, не ведая о том,
что взбаламутил весь московский дом:
все просят меры срочные принять,
поскольку им петух мешает спать.   (Ю. Белаш)
В этих случаях ведущую связь определяют препозитивные придаточные, заявляющие тему всего МСП. Рему формирует сочетание главного предложения с постпозитивным придаточным (придаточными).
Последовательное  подчинение.

В лирике широко распространены МСП с последовательным подчинением:

Поэтому долго смеркается. Вечер обычно отлит
В форму вокзальной площади, со статуей и т.п.,
Где взгляд, в котором читается «Будь ты проклят»,
Прямо пропорционален отсутствующей толпе.     (И. Бродский.)

При сочетании двух присловных связей ведущей является та, которая непосредственно связана с главным предложением. При сочетании присловной и обстоятельственных связей присловное придаточное, как правило, составляет смысловую часть с главным предложением, ведущую связь определяет обстоятельственное придаточное, особенно если оно занимает детерминантную препозитивную позицию:
На севере если и верят в бога,
то как в коменданта того острога,
где всем нам вроде бока намяло,
но только и слышно, что дали мало.    (И. Бродский)
Сильная обстоятельственная связь может определять семантику МСП, находясь и в постпозиции:
Тебя мне память возвратила,
Такой, какою ты была,
Когда «Не любит!» говорила
И слёзы горькие лила.        (Д. Самойлов)
Присловная дополнительная связь может быть и бессоюзной:
Там, где дождь веками не шумит,
Там, где зноем даже воздух выпит,
Я со школы знал, лежит Египет
С кулаками древних пирамид.     (Д. Блынский)
Обстоятельственная связь остаётся ведущей и при постпозиции обстоятельственного придаточного предложения. 
Сложнее выяснить доминирующую связь при сочетании двух или нескольких нерасчлененных присловных связей:
Кто переходил путь бедствий и крушенья,
Тот знает, отчего душа и дума в нас
Влечётся в тихие лесов уединенья,
Зачем полуночный, безмолвный любит час.   (Н. Гнедич)
Ведущая связь местоименно-соотносительная подлежащная, так как она оформляет актуальное членение МСП.
Скажи, ты видел ли, чтоб Бог вознаграждал
Людей жестоких и лукавых,
Чтоб Он поддерживал неправых
И непорочных отвергал?                       (Д. Мережковский.) 
Такие структуры встречаются редко, особенно в современной лирике. Омонимичные союзы чтоб употребляются в разных значениях – как дополнительный и целевой.
Последовательное подчинение рассматривается исследователями в основном в трехчастных конструкциях. Однако эта связь может сочетаться и с другими связями, формируя контаминированное подчинение, определяя смысловую часть в МСП с разными типами связи:
Мы все блаженствуем равно,
Но все блаженствуем различно:
Уделом нашим решено,
Как наслаждаться им прилично
И кто нам лучший дал совет –
Иль Эпикур, иль Эпиктет?            (Е. Баратынский.)

Всю жизнь, остаток прежних сил,
Теперь в одно я чувство слил,
В любовь к тебе, отец мой нежный,
Чьё сердце так ещё тепло,
Хотя печальное чело
Давно покрылось тучей снежной.            (А. Одоевский)

Вы хотите, чтоб стихами
Я опять заговорил,
Но чтоб новыми стезями верх Парнаса находил:
Чтобы славил нежны розы,
Верность женския любви,
Где трескучие морозы
И кокетства лишь одни.   (Д. Давыдов)
Анализируя синтаксическую структуру предложений в лирическом тексте, поражаешься тому, насколько виртуозно некоторые поэты владеют синтаксической формой, насколько многообразны модели, используемые ими в одном стихотворении, причём выбор свой они делают интуитивно.
Например, известное стихотворение И. Бродского «Назидание», состоящее из 11 октав, включает максимальное количество моделей МСП с разными типами связи. МСП разрежаются строфами, содержащими короткие предложения, которые тоже могли бы быть объединены в МСП.  Стихотворная структура, стилизующая ритмическую прозу (строчные буквы в начале стихов, перенасыщение простых предложений разнообразными осложнениями, максимум переносов, в том числе опирающихся на служебные части речи), близка к медитативному рассуждению, оформляемому сложноподчинёнными предложениями обусловленности (причинными, условными, уступительными, следственными, целевыми и т.д.).  Такая структура позволяет выразить и собственное подведение итогов этапу непростой таёжной жизни в совершенно новой, враждебной нецивилизованной среде, живущей по своим законам. Это и  рефлексия осознания результата нового жизненного опыта: выжил или нет, сохранил своё Я или нет? Сохранил ли свою поэтическую суть в дикой земной и человеческой природе? Что утратил? Что приобрёл?
Первая строфа – СПП с параллельным подчинением:

Путешествуя в Азии, ночуя в чужих домах,
в избах, банях, лабазах– в бревенчатых теремах,
чьи копчёные стёкла держат простор в узде,
укрывайся тулупом и норови везде
лечь головою в угол, ибо в углу трудней
взмахнуть – и притом в темноте – топором над ней, 
отяжелевшей от давеча выпитого, и аккурат
зарубить тебя насмерть. Вписывай круг в квадрат.

Перед нами сложноподчинённое предложение с параллельным подчинением. Центральный союз ибо обусловливает начало и дальнейшее продолжение витиеватого и сурового рассуждения-поучения. «Рваный» текст, выстроенный на переносах, создаёт дисгармоничное тревожное настроение.
Вторая строфа состоит из двух сложноподчинённых предложений – первое из них – двухкомпонентное условное, второе – многокомпонентное предложение с последовательным подчинением, ведущие отношения – причинной обусловленности:

Бойся широкой скулы, включая луну, рябой
кожи щеки; предпочитай карему голубой
глаз – особенно если дорога заводит в лес, 
в чащу. Вообще в глазах главное – их разрез,
так как в последний миг лучше увидеть то,
что – хотя холодней – прозрачнее, чем пальто,
 ибо лёд может треснуть, и в полынье
лучше барахтаться, чем в вязком, как мёд, вранье.

Третья строфа  состоит из   двухкомпонентных сложноподчинённых предложений, которые могли бы быть объединены в МСП. Но автор «вырубает» их как отдельные жизненно необходимые заповеди. Каждая из них ему важна, потому что выстрадана собственным смертельным опытом. В центре организации октавы опять союзы обусловленности:

Всегда выбирай избу, где во дворе висят
пелёнки. Якшайся лишь с теми, которым под пятьдесят.
Мужик в этом возрасте знает достаточно о судьбе,
чтоб  приписать за твой счёт что-то ещё себе;
то же самое баба. Прячь деньги в воротнике
шубы: а если ты странствуешь налегке –
в брючине ниже колена, но не в сапог: найдут.
В Азии сапоги – первое, что крадут.

Накопленные, выстраданные, добытые потом и кровью советы текут один за другим. И каждый из них важен автору, поэтому они пунктуационно отделяются один от другого.
Четвёртая строфа организована бессоюзной связью, так как посвящена выражению впечатления от бессмысленной, но величественной картины гор. Медитативное рассуждение отступает. Переносы углубляются, они уже равны не одному слову, разрывающему ритм, а целому предложению.  На первом плане перед нами описание гор в восприятии лирического героя:

В горах продвигайся медленно: нужно ползти – ползи.
Величественные издалека, бессмысленные вблизи,
горы есть форма поверхности, поставленной на попа,
и кажущаяся горизонтальной вьющаяся тропа
в сущности вертикальна. Лёжа в горах  – стоишь,
стоя – лежишь, доказывая, что лишь
падая ты независим. Так побеждают страх,
головокруженье над пропастью либо восторг в горах.

Все предложения и смысловые части легко можно было бы объединить в единое многокомпонентное целое, но поэту важен рубленый ритм суровой, на пределе, жизни.
Осознание бессмысленности, неразумности природной жизни переносится на жизнь людей, которая предстаёт как абсурдный набор жестоких проявлений, диких, ничем не объяснимых, абсолютно чуждых лирическому герою.  Пятую строфу более жёстко организуют короткие рубленые предложения, даже в форме двухкомпонентных сложноподчиненных.  Она может стать и рядом предложений, объединённых бессоюзной и сочинительной связью в смысловые части. Однако скрытая авторская оценка ярче проявляется именно в этой структуре:
Не откликайся на «Эй, паря!» Будь глух и нем.
Даже зная язык, не говори на нем.
Старайся не выделяться в профиль, в анфас, порой
Просто не мой лица. И когда пилой
 режут горло собаке, не морщься. Куря, гаси
папиросу в плевке. Что до вещей, носи
серое, цвета земли; в особенности – бельё,
чтоб уменьшить соблазн тебя закопать в неё.
В шестой строфе структура инклюзивно углубляется. Точки разделяют не отдельные предложения, а сложные: сложноподчинённое целевое и условно-временное:
Остановившись в пустыне, складывай из камней
стрелу, чтоб, внезапно проснувшись, тотчас узнать по ней,
в каком направлении двигаться. Демоны по ночам
в пустыне терзают путника. Внемлющий их речам
может легко заблудиться: шаг в сторону – и кранты.
Призраки, духи, демоны – дома в пустыне. Ты
сам убедишься в этом,  песком шурша,
когда от тебя останется тоже одна душа.
Центральное предложение – многокомпонентное бессоюзное с ведущим причинным значением, оформленным бессоюзной связью.
В седьмой строфе отдельные предложения тоже легко сливаются в многокомпонентное целое. Центральным соединительно-присоединительным союзом является союз И. Лирический герой, кое-как освоившись в чуждом мире и что-то поняв, принимает этот мир: он ничуть не хуже любого другого абсурдного мира:
Никто никогда ничего не знает наверняка.
Глядя в широкую плотную спину проводника,
 думай, что смотришь в будущее, и держись
от него  по возможности на расстояньи. Жизнь
в сущности есть расстоянье между сегодня и 
завтра, иначе – будущим. И убыстрять свои
шаги стоит только, ежели кто гонится по тропе
сзади: убийца, грабители, прошлое и т. п.
 Однако весь этот чуждый жестокий дикий мир «природных людей» не затмевает истинной земной красоты в её космической Божьей первозданности. Последняя строфа философски прекрасна. Она вмещает космическое осознание взаимозависимости природы и человека. Она строится на элементах структуры периода. Семантический центр МСП вбирается сказуемым  помни:
Когда ты стоишь один на пустом плоскогорье, под
бездонным куполом Азии, в чьей синеве пилот
или ангел разводит изредка свой крахмал;
когда ты невольно вздрагиваешь, чувствуя, как ты мал,
помни: пространство, которому, кажется,  ничего 
не нужно, на самом деле нуждается сильно во
взгляде со стороны, в критерии пустоты.
И сослужить эту службу способен только ты.
В этом помни сосредоточено главное философское открытие поэта: разум человека нужен объективному миру, потому что мир нуждается в осознании. 
В этой октаве представлены самые яркие переносы, характерные для идиостиля И. Бродского. Они проходят по предлогам, самым «бестелесным» словам, по невидимым отношениям и связям, проявляя их изнутри структуры, акцентируя внимание на них именно как выразителях отношений, по-новому увиденных и осмысленных.
Главный вывод трудного периода жизни облекается в торжественную форму периода.  Два препозитивных придаточных условно-временных предложения, связанных с главным блоком однородным соподчинением, организуют период. Но пафосность периода скрыта вследствие структурной перегруженности его составляющих смысловых частей. И всё же истинный смысл стихотворения потрясает. Это пафос постижения главного на Земле. Ценой труднейших испытаний лирический герой проник за земную философию. Он понял разную  сущность проявленной природы Земли и человеческого разума, пустотность которого вмещает весь мир и, познавая его, сводит до точки, чтобы принять в себя следующие миры. Он понял, что пространство «нуждается во взгляде со стороны», что сам объективный мир желает быть познанным и ждёт разум, способный его познать,  оценить. Главное предложение стихотворения, главный его вывод оформляется как отдельное присоединительное предложение:
 И сослужить эту службу способен только ты.
Вот главное предназначение человека, пришедшего на эту Землю.
Ради этого осознания и выражения его словом можно было пройти все ужасные и несправедливые испытания. Так из грязи и ужаса природной жизни рождаются запредельные интеллектуальные и художественные открытия гения.
Впрочем, сложнейшее интеллектуальное художественно-философское открытие может быть организовано, на первый взгляд, одномерной структурой, сочетающей бессоюзную и сочинительную связи:
Я человек, я посредине мира,
За мною – мириады инфузорий,
Передо мною мириады звёзд.
Я между ними лёг во весь свой рост –
Два берега связующее море,
Два космоса соединивший мост.

Я Нестор, летописец Мезозоя,
Времён грядущих я Иеремия.
Держа в руках часы и календарь,
Я в будущее втянут, как Россия,
И прошлое кляну, как нищий царь.

Я больше мертвецов о смерти знаю,
Я из живого самое живое.
И – Боже мой! – какой-то мотылёк,
Как девочка смеётся надо мною,
Как золотого шёлка лоскуток.   (А. Тарковский)
На фоне элементарной перечислительной интонации выстраивается сложнейшая  земно-космическая концепция сущности, предназначения человека.

§ 3. Доминирующая связь в многокомпонентном
сложносочинённом предложении.
Сочетания сочинительных союзов.

Сочинительная связь является более абстрактной по сравнению с подчинительной, поэтому именно она определяет ведущую связь в МСП с сочинением  и подчинением, объединяя блоки разной структуры. Эти блоки (смысловые части) могут быть сложносочинёнными, сложноподчинёнными, сложными бессоюзными предложениями, а также образованиями, сочетающими разные типы связи. 
 В МСП могут присутствовать только сочинительные союзы, причём разные их сочетания могут рождать разные смыслы, часто не осознаваемые самими авторами. Иногда просто трудно выделить семантический центр такой конструкции:
Её опять увидел он;
Но дни минутного свиданья,
Но их взаимно-сладкий сон
Едва приснился им … и снова
Из-под семейственного крова
Он в край восточный полетел.    (В. Одоевский)
Основную семантическую нагрузку берёт на себя союз и, формируя соединительно-присоединительное значение – противоречивое впечатление лирического героя от встречи.
В лирике пушкинской эпохи часто отмечаются случаи слитности, семантической нерасчленённости в семантике  типовых сочинительных союзов. Происходит своеобразная борьба семантического потенциала союзов но – и. С одной стороны, семантическая граница чаще проходит по союзу но, который по своей природе и определяет эту границу, разрыв процесса соединения в себе элементов окружающего мира. С другой стороны, акцентирование союза и определяет его многомерный семантический приоритет – он может выражать чрезвычайно многообразные оттенки синтаксических отношений. В дальнейшем интуитивно лучшие лирики пытаются преодолеть эти неуловимые семантические различия.
Смычка заслушавшись, тоскливо
Волна горит, а луч померк, –
И в тени душные залива
Вот-вот ворвётся фейерверк.   (И. Анненский)

Пьёт брат угрюмо, а сестра
От скуки ненавидит брата,
И далеко нам до утра,
И далеко до Арарата.   (И. Лиснянская)
В обоих случаях семантические центры МСП приходятся на соединительную связь, которая осложняется присоединительной семантикой вывода от субъективного сопоставления лирическим героем двух ситуаций.
Даже повторение одного союза может инклюзивно осложнять структуру. Например, соединительно-присоединительная семантика выражается первым союзом и:
Мы не держались тогда друг за друга,
И свист перешёл постепенно в вой,
И я сорвался с этого круга
И оземь ударился головой.     (А. Межиров)
Часто встречаются МСП с бессоюзной и заключающей сочинительной связью, которая всегда семантически осложняет структуру:
Осыпаются астры в садах,
Стройный клён под окошком желтеет,
И холодный туман на полях
Целый день неподвижно белеет.     (И. Бунин)

Наиболее распространены сложносочинённые МСП с сочетаниями соединительных и противительных союзов:
И пена вновь плывёт вдоль берега
По тёмным Волхова волнам,
И тихо тень к реке спускается,
Но пена мимо пронеслась.       (А. Одоевский)
В этих случаях предикативная часть, присоединённая противительным союзом, составляет рему и определяет семантику МСП.
Чаще, чем в прозе, отмечены предложения с семантикой несоответствия:
Давно румяный Феб прогнал ночную тень,
Давно проснулися заботы,
А баловня забав ещё покоит лень
На ложе неги и дремоты.        (Е. Баратынский)

Скрипит луны космическая шлюпка,
Расшатана и Звёздная Телега,
А наша белопенная голубка
Ещё не выпущена из ковчега.      (И. Лиснянская) 
Вообще сочетания разных сочинительных союзов в одном МСП предоставляют максимальные возможности для варьирования имплицитно выраженного смысла, углубления его, вариативного восприятия нескольких смыслов.

Многокомпонентные сложные предложения с сочинительной и подчинительной связью.

Сочетание подчинительной и анафорической сочинительной связей может формировать структурно очень сложные предложения, такие, например, как стихотворение В. Хлебникова «Поэт», где период организуется в рамках подчинения в основном сочинительной связью:
    Как осень изменяет сад,
Даёт багрец, цвет синей меди,
И самоцветный водопад
Снегов предшествует победе,
И жаром самой яркой грёзы
Стволы украшены берёзы,
И с летней зеленью проститься
Летит зимы глашатай – птица,
Где тонкой шалью золотой
Одет откос холмов крутой,
И только призрачны и наги
Равнины белые овраги,
Да голубая тишина
Просила слова вещуна, –
Так праздник масленицы вечной
Души отрадою беспечной
Хоронит день недолговечный,
Хоронит солнца низкий путь,
Зимы бросает наземь ткани
И, чтобы время обмануть,
Бежит туда быстрее лани.  
Первая мелодическая часть периода поддерживается ослабленной периодной мелодикой второй части, осложнённой четырьмя однородными сказуемыми. Обе смысловые части включают и подчинительную связь: период вставлен в состав придаточного сравнительного.
В массиве частотных сложносочинённых МСП в языке лирики представлены три модели.
Конструкции, в которых первая смысловая часть представляет собой СПП, а вторая – простое предложение, семантику МСП определяет сочинительная связь. Такие  МСП отмечены на всех трёх временных срезах и являются самой частотной моделью.
Как весел грохот летних бурь,
Когда, взметая прах летучий,
Гроза, нахлынувшая тучей,
Смутит небесную лазурь,
И опрометчиво-безумно 
Вдруг на дубраву набежит,
И вся дубрава задрожит
Широколиственно и шумно!..  (Ф. Тютчев)

Он был из тех, кто твёрдою стопой
Привык идти во имя убежденья;
И сердца жар, и чистые стремленья
Он уберёг средь пошлости людской.    (А. Плещеев)

Я любить бы их вечер хотел,
Когда, рдея, там гаснут лучи,
Но от жертвы их розовых тел
Только пепел мне снится в ночи.     (И. Анненский)

Над тихо дремлющим прудом –
Где тишина необычайная,
Есть небольшой уютный дом,
И перед домом  – роза чайная.     (И. Северянин)

И теперь, когда тебе открыта 
Голубая рана дней моих,
Ты – мой воин, ты – моя защита,
Но земля тесна для нас двоих.     (Ю. Мориц)

На запоздалой вечеринке,
Куда немалый вложен труд,
Звучат пластинки по старинке
И мальчики небрежно пьют.      ( К. Ваншенкин)

В жестоком 
Снежном  мятеже,
Когда зарыться в снег охота,
Я замерзал – и глаз уже
Коснулась смертная дремота.     (В. Фёдоров)

Счастлив тот, у кого есть запасный,
Не раскрытый всю жизнь парашют,
А сочтёт его ношей напрасной
Разве только дурак или шут.       (К. Ваншенкин)
Во всех случаях, кроме своего типового значения, сочинительный союз организует  присоединительную семантику. 
Менее частотны МСП, в которых первый компонент представляет собой простое предложение, второй – смысловую часть в форме СПП:
От вкуса Бардуса там все берут законы; 
И чтобы раз хотя попасть к его столу,
Иной по месяцу поёт ему хвалу.      (И. Дмитриев)

И я стану – Христос, помоги! –
На покров этот светлый и ломкий,
А ты письма мои береги,
Чтобы нас рассудили потомки.     (А. Ахматова)

Был он ревнивым, тревожным и нежным,
Как Божье солнце меня любил,
А чтобы она не запела о прежнем,
Он белую птицу мою убил.               (А. Ахматова)

Император издали спешил,
поражённый горестною вестью,
а я стоял, ничего не видя,
и не слыша, как слёзы, забытые с детства,
текли по щекам.                                       (М.  Кузмин)

Для роздыха
Коротенькие сроки
Давала жизнь,
Но помнились мосты
Так, будто посидел я
 На уроке
Неслыханной
Любви и красоты.             (В. Фёдоров)

И был этот праздничный вечер
моим новогодним подарком,
а счастье, что мне пожелали,
тотчас по приезде сбылось!            ( В. Тушнова)

Они порою выразятся 
Круто,
Порою скажут
Нежного нежней,
А громких слов не слышно почему-то,
Хоть та дорога длится тридцать дней.  (А Межиров)

Мы шли, ломая бурелом,
Порою падая челом,
Но долго будет слышен гром, 
Которым мы ещё живём.     (Д. Самойлов) 
Эта модель может осложняться как справа, так и слева по отношению к доминирующему сочинительному союзу. Чаще первая смысловая часть является сложносочинённым предложением:
Нахохлясь, птицы спят, и тихо лес стоит
И точно чувствует, счастливый и покорный,
Как много свежести и силы благотворной
Весенняя гроза в себе таит!                     (И. Бунин)

Так пел её голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.  (А. Блок)

Офелия плывёт
в дремучих травах сизых,
и ангелы над ней 
Стрекозами дрожат
И зеркальца над ней
Серебряные держат,
Чтоб видела она,
Как милосердна жизнь.  (Ю. Мориц)

С другой стороны вторая смысловая часть может быть усложнённым СПП:
Комбат рукой узловатой снял бинокль с груди,
И артиллерия разгневанно кулаками застучала,
Чтоб двери открыли в том городе,
Чьи крыши видны впереди.                       (Е. Винокуров)

В ХХ веке отмечены сложносочинённые МСП, в которых сочинительный союз соединяет два СПП как две смысловые части:
Мгновенно замер говор голосов,
Как будто в вечность приоткрылись двери,
И я спросил, дрожа, кто он таков.             (В. Брюсов)

Над лугом, над прудом, куда ведут  аллеи,
Ночные облака немного посветлее,
Но в чаще, где, сокрыв весенние цветы,
Склонились кущами зелёные кусты,
И темь, и теплота…                                 (И. Бунин) 
Реже вторая смысловая часть представляет собой сложносочинённое предложение: 
Я не сразу заметил, что дом этот схож с кораблём, 
а по мере того, как оснастка ветшала с годами,
отлетел деревянный конёк, и в окне слуховом
пустота засвистала, темнея в решётчатой раме.                          (О. Чухонцев)
В языке лирики модели МСП с сочинением и подчинением осознаются ярче, их легче можно представить именно как модели.

§ 4. Доминирующая связь в многокомпонентном
 бессоюзном предложении   с тремя типами связи.  

Бессоюзная связь, более древняя по происхождению, чем союзная, может диффузно выражать более сложную семантику. С одной стороны, бессоюзная связь семантически соотносится и с сочинительной,  и с подчинительной связями, но чаще она соотносится с ними недифференцированно.
С другой стороны, бессоюзная связь оформляет синтаксические отношения, которые не могут быть переданы сочинительными или подчинительными союзами.
Бессоюзная связь организует элементарные самые древние перечислительные структуры, частотность которых, впрочем, невелика и в языке прозы, и в языке лирики. Чаще они употребляются в описании. Ситуации могут проявляться одновременно или последовательно. Они могут оформляться как ССП, только сочинительными союзами: 
Дробясь о мрачные скалы,
Шумят и пенятся валы,
И надо мной кричат орлы,
И ропщет бор,
И блещут средь волнистой мглы
Вершины гор.                          (А. Пушкин)

Темнело поле и в садах,
Муллы сзывали на молитву,
И турки, говоря про битву,
Табак курили на валах…      (Ф. Глинка)

Ключевую воду пьёт
Из ковша спортсмэн весёлый;
И опять война идёт, 
И мелькает локоть голый!     (О. Мандельштам)

И весел звучный лес, и ветер меж берёз
Уж веет ласково, а белые берёзы
Роняют тихий дождь своих алмазных слёз
И улыбаются сквозь слёзы.              (И. Бунин)
Или один из компонентов присоединяется бессоюзной связью, синонимичной сочинительной связи:
Милиция дежурит с мегафоном,
Толпа гудит под блёклым небосклоном,
И невская колышется вода.            (А. Кушнер)
     Как и в сложносочинённых предложениях, в многокомпонентных СБП на базе абстрактной семантики соединения формируется более конкретное синтаксическое значение одновременности или следования ситуаций  – при помощи соотношений форм глаголов-сказуемых. Оно оформляется  соотношением форм несовершенный вид – несовершенный вид. Семантика следования ситуаций формируется при соотношениях, включающих в одну из частей, предикативных или смысловых,  форму совершенного вида:
Уж вечер… облаков померкнули края,
Последний луч зари на башнях умирает:
Последняя в реке блестящая струя
С потухшим небом угорает.         (В. Жуковский)
Это так называемые перечислительные ряды, чаще всего употребляющиеся не только в описании, но и в динамичном повествовании:
Пронеслась, исчезла конница,
Прогремел, умолкнул гром,
Пала, пала беззаконница – 
Тишина и свет кругом.      (М. Кузмин)
Данные МСП пришли в лирику из фольклорных песен. Оттуда же пришли различные повторы, в том числе и анафоры. Они используются и в СБП одновременности, и в СБП следования:
Здесь родился и жил,
Здесь навеки растаю во мгле,
Здесь полынное семя
Нечаянно в сердце запало.   (А. Жигулин)

Лежу я в ногах у берёзы,
Лежит в головах – синева.  (И. Лиснянская)
В периодах разной структуры, но чаще организованных рядами распространённых однородных членов предложения, широко используются препозитивные обстоятельственные временные актуализаторы, формирующие МСП как микротекст-повествование:
Сначала мысль воплощена
В поэму сжатую поэта,
Как дева юная, темна
Для невнимательного света;
Потом, осмелившись, она
Уже увёртлива, речиста,
Со всех сторон своих видна,
Как искушённая жена
В свободной прозе романиста;
Болтунья старая затем
Она, подъемля крик нахальный, 
Плодит в полемике журнальной
Давно уж ведомое всем.     (Е. Баратынский)  
Иногда синтаксические отношения одновременности и следования в  МСП  осложняются другими отношениями. В этих случаях между предикативными или смысловыми частями содержится имплицитное звено, от которого  зависит семантика цели. Такие структуры выражают фольклорные реминисценции, они малочастотны и в лирике, и в прозе. Семантика целевых  СБП изначально диффузна, она выражается не каким-то одним структурным элементом, а комплексом нескольких элементов. Семантика цели зависит от присутствия в первой части сказуемого, выраженного глаголами речи:
А ты, голубок пробужденный,
Над гнёздышком тише воркуй:
Храни, береги её сон драгоценный.  (В. Кюхельбекер)

Я пришёл к тебе без боязни,
Молоденький и бледный, как былинка,
Укажи мне после тела казни
В Отчие обители тропинку.   (Н. Клюев)
Такие диффузные МСП в современной лирике мало распространены.
Организующим центром МСП может быть союз а в сопоставительно-присоединительном значении:
Здесь месяц на луга блеск рассыпает чистый,
Густые сучья там дробят его лучи,
Тут переливом их горит ручей сребристый,
А там светло как днём сияет холм в ночи.    (П. Катенин)

Как матадоры красным глаз щекочут,
Уж рощи кумачами замахали,
А солнце-бык на них глядеть не хочет:
Его глаза осенние устали.                (М. Кузмин)

Идёт домой неверная жена,
Её лицо задумчиво и строго,
А верную в тугих объятьях сна
Сжигает негасимая тревога.  (А. Ахматова)

В современной лирике реже встречаются МСП с разными типами связи, в которых перечислительный ряд формирует только одну из смысловых частей:
Судьба пытала, брила наголо,
И ты жила сверх всяких сил, –
Лицо смеялось, песня плакала,
Народ руками разводил.      (И. Лиснянская)

В МСП с разными типами связи организующая предложение ведущая сочинительная связь часто получает присоединительно-распространительные значение:
Мне всё одно: обратным оком
В себя я тайно погружён,
И в этом мире одиноком
Я заперся со всех сторон.    (П. Вяземский)
Первая смысловая часть – сложное бессоюзное предложение, ведущую связь в МСП оформляет союз и. 
В лирике последней трети ХХ века первая смысловая часть – простое предложение – нередко сегментируется, актуализируется, отделяется точкой от последующего контекста, акцентируя свою тематическую функцию и усиливая функцию усложнённой ремы:
Звезда глядела через порог.
А моя первая интеллигентная женщина –
одесситка Лена
Сшила мне первый галстук, потрясший
всю Горький-стрит,
И была первая, кто поверил, что я
первый поэт вселенной,
Хотя этот факт, конечно, ещё доказать
предстоит.                                           (Е. Евтушенко) 
Отмечены следующие модели МСП с тремя типами связи.
Первая смысловая часть может быть сложноподчинённым предложением, вторая – простым:
И каждый, кто прочтёт твоих трудов собранье,
Или послушает тебя минуты две,
Увидит, как насквозь: в душе вредить желанье
И неспособность в голове.                  (П. Вяземский)
Однако всё же предпочитается модель, в которой первой смысловой частью МСП, его темой, является простое предложение:
Жить бы дальше без драки:
Не тронешь –
Не тронут
Те «умельцы», кому
Помешать я могу,
Те, что жаждут занять всевозможные
«Троны»,
С исполинскою плошкой 
Спеша к «пирогу»…  (Ю. Друнина)

Наиболее частотна модель усложненного ССП: СБП+СПП, смысловые части соединены ведущей сочинительной связью:
Мы случайно сведены судьбою,
Мы себя нашли один в другом,
И душа сдружилася с душою,
Хоть пути не кончить нам вдвоём.  (М. Лермонтов)

Но узник, ты схватил секиру,
Ты рубишь твёрдый камень стен,
А я, таясь, готовлю миру
Яд, где огонь запечатлен.    (В. Брюсов)

Он веком властвовал, как парусом матросы,
Он миллионам душ указывал их смерть;
И сжали вдруг его стеной тюрьмы утёсы,
Как кровля, налегла расплавленная твердь.  (В. Брюсов)

Тут стоит культурный парк по-над речкою,
В нём гуляю и плюю только в урны я,
Но ты, конечно, не поймёшь там за печкою,
Потому что ты – темнота некультурная.  (В. Высоцкий)

Он стар, наш номер цирковой,
Его давно придумал кто-то,–
Но это всё-таки работа,
Хотя и книзу головой.  (А. Межиров)

И своевольничает речь,
Ломается порядок в гамме,
И ходят ноты вверх ногами,
Чтоб голос яви подстеречь.  (Л. Мартынов)
В ХХ веке структура усложняется – вторая смысловая часть в свою очередь может состоять из нескольких смысловых частей:
Трепещет кошка на сухом снегу,
Вздымает к небу ледяную шерсть,
И это всё, что я сказать могу,
Я, посторонняя всему, что есть.  (И. Лиснянская)
Подобные усложнённые структуры сформировались ещё в лирике А. Пушкина. Ведущая сочинительная связь в сочетании с бессоюзной и подчинительной гармонизирует строфу, иногда находится прямо в её центре, в данном случае объединяя две смысловые части – сложное бессоюзное и сложноподчинённое предложение:
Он не пришёл, кудрявый наш певец,
С огнём в очах, с гитарой сладкогласной:
Под миртами в Италии прекрасной
Он тихо спит, И дружеский резец
Не начертал над русскою могилой
Слов несколько на языке родном,
Чтоб некогда нашёл приют унылый,
Сын севера, бродя в краю чужом.     (А. Пушкин)
Модель СПП+СБП встречается гораздо реже:
Сквозь стёкла потные заклеенных дверей
Гляжу я на балкон, где снег ещё навален,
И голый, мокрый сад теперь мне не печален, –
На гнёзда в сучьях лип опять я жду грачей.      (И. Бунин)
По ведущей связи это сложносочинённое соединительное результативно-следственное предложение, вторую смысловую часть которого формирует сложное бессоюзное предложение с семантикой причины.
На всех трёх временных срезах отмечена модель «простое предложение + СБП»:
Страданья Давры слух терзали мой и взор;
Но буря выла, дождь бил с шумом в рёбра гор,
И прежде чем восток десница озлатила,
Её все силы скорбь и нужда истощила.     (П. Катенин)

Он исчезал, судьбы своей владелец,
А мне под ливнем было хорошо,
Я шёл, крича, ликуя и надеясь,
Что это видел кто-нибудь ещё.     (К. Ваншенкин) 

Такие структуры могут быть достаточно усложнёнными:
Не плачет музыка, душа не дребезжит,
Хоть вдута мастером не в глину, а в стекло,
Но время всеми тучами летит
И прогибает ангела крыло.  (И. Лиснянская)
В лирике конца Х1Х – начала ХХ  веков находим чрезвычайное богатство МСП с сочетаниями бессоюзной, сочинительной и подчинительной связи в качестве структурной основы, выражающей традиционный параллелизм «внешнее – внутреннее»:
      Таинственно в углах стемнело,
Чуть светит печь, и чья-то тень
 Над всем простёрлася несмело, –
 Грусть, провожающая день,
      Грусть, разлитая на закате
В полупомеркнувшей золе,
И в тонком тёплом аромате
Сгоревших дров, и в полумгле,
И в тишине, – такой угрюмой,
Как будто бледный призрак дня
С какою-то глубокой думой
Глядит сквозь сумрак на меня.       (И. Бунин)
Это МСП с ведущей сочинительной соединительной связью. Первая смысловая часть – бессоюзное предложение, выражающее восприятие лирическим героем объективной ситуации. Остальная часть МСП – сложное бессоюзное предложение с объяснительной семантикой (опорное словосочетание – чья-то тень) – ассоциативный ряд впечатлений лирического героя. Это СБП в качестве смысловой части второго уровня включает СПП. 
Данная модель наполняется разным содержанием. Сопоставительная семантика позволяет ярче осознать границу между смысловыми частями усложнённого СБП.  Она может формировать целый микротекст:
Думали: нищие мы, нету у нас ничего,
А как стали одно за другим терять,
Так что сделался каждый день
Поминальнальным днём, –
Начали песни слагать
О великокой щедрости Божьей
Да о нашем бывшем богатстве.     (А. Ахматова)
Первая смысловая часть представляет собой трёхчастное сложное бессоюзное предложение с ведущей объектной семантикой.  Диктумная часть его является СПП с условно-временными отношениями.      
       Предайся ж мне: любви забавы
Я сладкозвучно воспою
И окружу лучами славы
Младую голову твою!  (Н. Языков)
Встречаются имплицитные структуры с оформившимся актуализатором-частицей в союзной функции, диффузно выражающим объяснительно-целевые отношения:
Я свой привет из тихих деревень
Шлю девушкам и юношам-поэтам:
Пусть встретит жизнь
Ласковым приветом,
Пусть будет светел их весенний день,
Пусть их мечты развеет белым.    (И. Бунин)

Я палочку возьму сухую,
Огонь добуду из неё
Пускай уходит в ночь глухую
Мной всполошённое зверьё!  (О. Мандельштам)

Я понукаю их свободный бег –
Пусть будет пойман чьей-нибудь рукою,
Как этот вольный быстротечный снег,
Со всех холмов сзываемый Окою.  (Б. Ахмадулина)
Инвариантной для целевых СБП является императивная семантика предиката во второй, реже в первой части МСП.
Ведущей может быть и бессоюзная связь, выражающая причинно-следственные или причинно-пояснительные отношения между смысловыми частями, например, в модели «сложное бессоюзное предложение, первая часть которого представляет собой простое, а вторая смысловая часть  сложноподчинённое предложение»:
И опять к равнодушной отчизне
Дикой уткой взовьётся упрёк:
Я участвую в сумрачной жизни,
Где один к одному одинок!       (О. Мандельштам)

 Во мне выискивали пошлость,
Из виду упустив одно:
Ведь кто живописует площадь,
Тот пишет кистью площадной.  (И. Северянин).

Структуры с причинно-следственной и следственно-причинной семантикой занимают особое место в системе СБП. Они, с одной стороны, соотносятся с СПП, так как отношения между предикативными единицами явно  грамматически неравноправны, а с другой стороны, их  синтаксическое значение опирается на лексическое наполнение предикативных единиц, как в ССП. Этот тип строится на отношениях логической мотивации, оформляемой союзом и в ССП. Мотивируется не любое по смыслу высказывание: чаще всего основой для  мотивации становятся такие сообщения, в содержании которых есть смысловой элемент несоответствия, опирающийся на лексическое наполнение предикативных единиц, на апперцепционную базу, взаимодействующую с предшествующим контекстом. Отношения мотивации являются основой для актуализации причинного или следственного синтаксического значения. Актуализируемая часть всегда постпозитивна. Семантика несоответствия, связанная с субъективностью содержания и оценки высказывания, мотивацией эмоции, базируется на эксплицитных элементах. В первой смысловой части всегда содержатся опорные  слова (чаще всего предикаты) со значением оценки, состояния, чаще всего эмоционального, присутствуют модальные слова. Условия для мотивации создает первая смысловая часть, именно в ней проявляется активность мысли познающего мир субъекта. Соотносясь всем своим объемом, при опоре на лексическое наполнение, смысловые части бессоюзной конструкции связываются так же,  как в ССП: семантика причины/следствия абстрагируется по сравнению с той же семантикой в СПП. Вот почему в бессоюзном МСП с разными типами связи доминирующая связь проходит по границе причина/следствие, следствие/причина. По своей “поглощающей” силе эти связи приближаются к сочинительной связи: Мысль эта наполняла меня ужасом: я слишком явно видел, что правда, жизнь – все в моем миросозерцании, что если я его потеряю, я потеряю все (В. Вересаев).
В языке лирики причинно-следственные отношения формируют медитативное рассуждение. Чаще такие МСП состоят из трёх предикативных частей, но бывают и достаточно усложнёнными. Лексема с эмотивной семантикой в первой части мотивируется сложным бессоюзным предложением, состоящим из 2-4 предикативных частей во второй	 смысловой части. Следственно-причинная семантика осложняется пояснительно-объяснительной.  В лирике И. Анненского представлены самые разные варианты таких усложнённых СБП:
Неразгаданным надрывом
Подоспел сегодня срок:
В стёкла дождик бьёт порывом, 
Ветер пробует крючок. 
Вторая смысловая часть таких моделей тоже может быть усложнённым МСП:
Сейчас наступит ночь.  Так чёрны облака…
Мне жаль последнего вечернего мгновенья:
Там всё, что прожито, – желанье и тоска,
Там всё, что близится, – унылость и забвенье.  ( И. Анненский)
Усложнённые СБП причины являются композиционной основой целого стихотворения, создавая параллелизм строф в разных семантических аспектах. Так синтаксическая структура прямо влияет на композицию лирического произведения:
Если больше не плачешь, то слёзы сотри:
Зажигаясь, бегут по столбам фонари,
Стали дымы в огнях веселее
И следы золотыми в аллее…
Только веток ещё безнадёжнее сеть,
Только небу, чернея, над ними висеть…

Если можешь не плакать, то слёзы сотри:
Забелелись далёко во мгле фонари,
На лице твоём, ласково-зыбкий,
Белый луч притворился улыбкой…
Лишь теней всё темнее за ним череда,
Только сердцу от дум не уйти никуда.    (И. Анненский)

Семантика причины, осложняется здесь семантикой цели на фоне  несоответствия.
Такие модели могут выступать в качестве антитезы, выстраивая композицию целого стихотворения:
Две любви.
Есть любовь, похожая на дым:
Если тесно ей – она дурманит,
Дай ей волю – и её не станет…
Быть как дым – но вечно молодым.

Есть любовь, похожая на тень:
Днём у ног лежит – тебе внимает,
Ночью так неслышно обнимает…
Быть как тень, но вместе ночь и день… (И. Анненский)
 Опорные лексемы в мотивируемой / объясняемой тематической  части являются метафорами, раскрытие которых и составляет суть стихотворения. В лирике очень часто семантика причины переплетается с объяснительной, характерной для бессоюзных СПБ.  Иногда отношения причины оформлены двумя вариантами связи – бессоюзной и подчинительной – в соседних строфах, что подчёркивает семантику причинной обусловленности:
Я хотел бы любить облака
На заре… Но мне горек их дым:
Так неволя тогда мне тяжка,
Так я помню, что был молодым.  

Я люблю только ночь и цветы
В хрустале, где дробятся огни,
Потому что утехой мечты
В хрустале умирают они…
Потому что цветы – это ты.  (И. Анненский)
Контекст показывает, насколько неуловимы переливы между усложнённым МСП и микротекстом, между отношениями причины, выраженными союзом и при помощи средств досоюзного лексического уровня – эти средства употребляются параллельно.
Бессоюзная связь поглощает и сочинительную связь, соединяющую мотивирующие предикативные единицы, которые находятся в одной позиции по отношению к первой смысловой части, объединяя их во вторую смысловую часть:
Небо нас совсем свело с ума:
То огнём, то снегом нас слепило,
И, ощеряясь, зверем отступила
За апрель упрямая зима.     (И. Анненский)
 Разные способы выражения бессоюзной связи с причинной семантикой могут быть мощным экспрессивным средством, формирующим лирическое стихотворение, когда акцентируемая анафорически мотивирующая часть постепенно усложняется, сгущая экспрессию:
Ещё раз, ещё раз,
Я для вас
Звезда.
Горе моряку, взявшему
Неверный угол своей ладьи
И звезды:
Он разобьётся о камни,
О подводные мели.
Горе и вам, взявшим
Неверный угол сердца ко мне:
Вы разобьётесь о камни, 
И камни будут насмехаться 
Над вами,
Как вы надсмехались
Надо мной.                 (В. Хлебников)
В последнем бессоюзном МСП с ведущей семантикой причины вторая смысловая часть представляет собой усложнённое сложносочинённое предложение, вторая смысловая часть которого – СПП с придаточным сравнительным.
В пушкинскую эпоху сложноподчиненное причинное предложение в языке поэзии ещё окончательно не оформилось [Беднарская 2008], поэтому СБП с причинной семантикой встречаются чаще, чем их союзные аналоги, которые только формируются. Причинная семантика в СБП определяется семантической принадлежностью опорного слова – чаще сказуемого в первой предикативной части. Предикат  должен быть выражен глаголом состояния, в первую очередь эмоционального, или именем состояния. Широко распространены бипредикатные СБП с семантикой причины. Поражает разнообразие таких  СБП в романе А.С. Пушкина «Евгений Онегин»:
…Простите мне: я так люблю
Татьяну милую мою!

Случайно вас когда-то встретя,
В вас искру нежности заметя,
Я ей поверить не посмел:
Привычке милой не дал ходу;
Свою постылую свободу
Я потерять не захотел…

    Но получив посланье Тани,
Онегин живо тронут был:
Язык девических мечтаний
В нём думы роем возмутил…

Пошли домой вкруг огорода;
Явились вместе, и никто
Не вздумал им пенять на то:
Имеет сельская свобода
Свои счастливые права,
Как и надменная Москва.

…А впрочем, он за вас горой:
Он вас так любит… как родной!
Первая часть СБП может быть выражена безличным предложением с семантикой состояния, вторая смысловая часть поясняет причину этого состояния:
Сомненья нет: увы!  Евгений 
В Татьяну как дитя влюблён;
В тоске любовных помышлений
И день и ночь проводит он.
Эмоциональная семантика опорного глагола-сказуемого может переплетаться с семантикой речи / мысли:
Предвижу всё: вас оскорбит
Печальной тайны объясненье.
Семантика причины влияет на усложнение сказуемого, когда глагол движения становится семантически недостаточным, втягивая в состав сказуемого адъектив или причастие с семантикой эмоционального состояния, потому что предложение выражает семантику не акциональности, а состояния:
Он оставляет раут тесный,
Домой задумчив едет он:
Мечтой то грустной, то прелестной
Его встревожен поздний сон.
Иногда семантику причины в СБП создаёт метафорическое опорное слово:
Моя студенческая келья
Вдруг озарилась: муза в ней
Открыла пир младых затей,
Воспела детские веселья,
И славу нашей старины,
И сердца трепетные сны.
Причина может актуализироваться как обоснование  при обратном подчинении:
Когда же дело до Евгенья 
Дошло, то девы томный вид,
Её смущение, усталость
В его душе родили жалость:
Он молча поклонился ей;
Но как-то взор его очей
Был чудно нежен.

Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он, как сурок,
Двойные окна, камелёк
Он ясным утром оставляет,
Несётся вдоль Невы в санях.
Обратное подчинение интерпретируется как обоснование ранее высказанного умозаключения:
Сажают прямо против Тани,
И, утренней зари бледней
И трепетней гонимой лани,
Она темнеющих очей
Не подымает: пышет бурно
В ней страстный жар,
Ей душно, дурно…
Семантика причины может совмещаться с объектным изъяснением:
Боюсь (почему? чего?): в мольбе моей смиренной
Увидит ваш суровый взор
Затеи хитрости презренной –
И слышу гневный ваш укор.
После А.С. Пушкина СБП с причинной семантикой, и двухкомпонентные, и многокомпонентные, стали широко употребляться в русской лирике.
Этимологически семантика причины произросла из объектной семантики, что отразилось и в форме причинных местоимений, употребляемых с предлогами: почему – по чему, оттого – от того и др.
Однако параллельно в семантически усложнённых СБП эмоционально окрашенные предикаты могут не осознаваться как импульсы,  вызывающие причину, влекущую за собой следствие.  СБП воспринимается в одной плоскости – как ряд одновременно происходящих или следующих друг за другом ситуаций, соединённых бессоюзной и сочинительной связями. Ряд следствий, вытекающих из причин, названных в предыдущем контексте, Пушкин оформляет катехизически (гл.4, ХХШ):
  Что было следствием свиданья?
  Увы, не трудно угадать!
Любви безумные страданья
Не перестали волновать
Младой души, печали жадной;
Нет, пуще страстью безотрадной
Татьяна бедная горит;
Её постели сон бежит;
Здоровье, жизни цвет и сладость,
Улыбка, девственный покой,
Пропало всё, что звук  пустой,
И меркнет милой Тани младость:
Так одевает бури тень
Едва рождающийся день.

«Не трудно угадать», потому что … Четыре последующих предложения, соединённых бессоюзной связью, выражают ряд этих причин. Союз и, присоединяя сложноподчинённое предложение, оформляет семантику общего следствия этих причин, общее значение МСП, выражающего ответы на вопрос – следственно-причинное.
В воле автора семантически углубить картину даже в рамках неоформленной системы пунктуации. В многокомпонентном предложении причинные отношения могут наслаиваться на семантику следования, представляя собой своеобразный каскад разноуровневых причин  (гл. 4, Х1У):
Но я не создан для блаженства: [потому что]
Ему чужда душа моя;
Напрасны ваши совершенства: [потому что]
Их вовсе недостоин я,
Поверьте (совесть в том порукой),
Супружество нам будет мукой, [потому что]
Я сколько ни любил бы вас,
Привыкнув, разлюблю тотчас; [потому что]
Начнёте плакать: ваши слёзы
Не тронут сердца моего,
А будет лишь бесить его.
В одном предложении содержатся четыре блока причин / следствий, часто недифференцированно выражающих причинно-следственную обусловленность. В последнем случае двоеточие оформляет не причинные, а условно-временные отношения, но и они тоже находятся в ряду причин, перечисляемых героем.
Широко распространена в языке лирики бессоюзная связь, соотносительная с изъяснительно-дополнительной подчинительной связью. Чаще всего она формирует смысловую часть в МСП: диктум – модус. Такие структуры часто встречаются у А.Пушкина:
Организующим диктум является глагол речи, мысли или аксиологической ЛСГ: 
Я знаю: нежного Парни
Перо не в моде в наши дни.
Семантическая валентность аксиологического глагола может вмещать усложнённую структуру, в том числе и микротекст  (гл. 8,  ХLУ):
Я плачу… если вашей Тани
Вы не забыли до сих пор,
То знайте: колкость вашей брани,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь было власти,
Я предпочла б обидной страсти
И этим письмам и слезам.
К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам…
А нынче! – что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?
По ведущей связи это СПП с условной семантикой, но семантический и структурный центр его составляет вторая смысловая часть, причём ряд объектных ситуаций оформлен как микротекст.
Объектно-дополнительные СБП нередко оформляют невыраженную прямую речь, то есть программируют многозначность восприятия таких предложений читателем:
Качая важно головою,
Соседы шепчут меж собою:
Пора, пора бы замуж ей!..

Я думал: вольность и покой
Замена счастью.
Отмечены дополнительные СБП с усложнённой второй смысловой частью. В данном случае по ведущей связи это сложносочинённое противительное МСП:
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днём увижусь я…
Смысловая часть с семантикой дополнения часто встречается в сложноподчинённом МСП, когда препозитивные придаточные предложения формируют тему высказывания (гл.6, ХХХ1У): 
Что ж, если вашим пистолетом
Сражён приятель молодой,
Нескромным взглядом иль ответом,
Или безделицей иной
Вас оскорбивший за бутылкой,
Иль даже сам в досаде пылкой
Вас гордо вызвавший на бой,
Скажите: вашею душой
Какое чувство овладеет,
Когда недвижим, на земле
Пред вами, с смертью на челе,
Он постепенно костенеет,
Когда он глух и молчалив
На ваш отчаянный призыв?

Вторая смысловая часть тоже является МСП. 
Изъясняемый глагол в диктумной части предложения может быть выражен имплицитно, чаще в бипредикатных структурах:
Татьяна любопытным взором
На воск потопленный глядит:
Он чудно вылитым узором
Ей что-то чудное гласит…

Она глядит: забытый в зале
Кий на бильярде отдыхал,
На смятом канапе лежал
Манежный хлыстик.

Упрямо смотрит он: она
Сидит покойна и вольна.
В предложении опущен фрагмент  [и видит, что]. Варианты имплицитных глаголов восприятия встречаются не раз как яркая примета разговорной стихии, имитируемой художественной тканью романа. 
Если вторая предикативная единица восполняет семантическую неполноту опорного слова первой части, выраженного существительным, содержащим сему процессуальности, то формируется синкретичная дополнительно-определительная семантика. Одно предложение может выражать и дополнительную, и дополнительно-определительную семантику:
То видит он: на талом снеге,
Как будто спящий на ночлеге,
Недвижим юноша лежит,
И слышит голос (какой? о чём?):
Что ж? убит.
Бессоюзная связь, соотносительная с условно-временными отношениями, в качестве ведущей связи в МСП, в языке лирики почти не встречается.
Бессоюзная связь, несоотносительная с союзной связью, может оформляться союзами – пояснительными, но чаще она не нуждается в привлечении союзов – в объяснительных СБП и в СБП комментирования. Пояснительная, объяснительная и комментирующая связи обладают большой поглощающей силой, поэтому в МСП с разными типами связи при наличии этих трёх связей именно они оказываются ведущими.
Уже в творчестве А.С. Пушкина чрезвычайно разнообразно используются сложные бессоюзные пояснительные предложения, чаще в форме многокомпонентных СБП.  Пушкин широко использует разнообразные местоименные компоненты с вмещающей функцией в поясняемой части  (гл. 6, ХХХУШ):
подлежащего:
А может быть и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.

…Но скоро всё переменилось:
Корсет, альбом, княжну Алину,
Стишков чувствительных тетрадь
Она забыла: стала звать
Акулькой прежнюю Селину
И обновила наконец
На вате шлафрок и чепец.

Всё успокоилось: в гостиной
    Храпит тяжёлый Пустяков
   С своей тяжёлой половиной;
   Гвоздин,  Буянов, Петушков
  И Флянов, не совсем здоровый,
  На стульях улеглись в столовой,
  А на полу мосьё Трике,
  В фуфайке, в старом колпаке.
Поясняемое слово в функции сказуемого:
Весь вечер Ленский был рассеян,
То молчалив, то весел вновь;
Но тот, кто музою взлелеян,
Всегда таков:  нахмуря бровь,
Садился он за клавикорды
И брал на них одни аккорды,
То к Ольге взоры устремив,
Шептал: не правда ль? я счастлив?

     Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О рождестве их навещать
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они.
Дейктический компонент может быть фразеологизированным:
Но так и быть: я сам себе
Противиться не в силах боле;
Всё решено: я в вашей воле
И предаюсь моей судьбе.
Вторая смысловая часть представляет собой усложнённое бессоюзное предложение, семантический центр которого выражает причинную семантику (всё решено: …).
Объяснительные СБП занимают первое место по частоте употребления в этой группе, и в лирике они постоянно развиваются: 1 – 3,3%; П – 5,1%; Ш – 6,5% – за двести лет их частотность увеличилась в два раза.
По определению Е.Н. Ширяева, пояснительные и объяснительные СБП относятся «к классу сложных предложений со свёрнутыми отношениями тождества» [Ширяев 1986, 223]. Смысловое содержание объяснения заключается в развёрнутом толковании знаменательной части речи, кратко называющей объясняемое.  Иногда оно оформляется как микротекст:
И Батюшкова мне противна спесь:
Который час? Его спросили здесь,
А он ответил любопытным: вечность.   (О. Мандельштам)
Система структурно-семантических средств объяснительных СБП в языке русской поэзии в течение двух столетий стала заметно богаче. Чаще всего в ролях подлежащих и дополнений выступают существительные или субстантивные словосочетания. Если они имеют эмоционально окрашенную семантику, то к объяснительному значению СБП добавляется причинное:
Тайное свершается в природе:
Молода, светла и влюблена,
Лёгкой поступью к тебе нисходит,
В облако закутавшись, Луна.      (Н. Гумилёв)

Была пора: во мне
Тревожное волненье,
Приснится мне забытый день,
С букетом мать идёт из школы,
И тянутся за нею пчёлы.        (И. Шкляревский)

Были странные там дела –
У окна сидеть досветла,
И почти что не слышал слов
Этот дом-человеколов.        (О. Подъёмщикова)
Опорными словами могут быть обстоятельства, выраженные наречиями, предложно-падежными формами существительных, словосочетаниями:
Пролетела их жизнь моментально:
Вот уж старец, а был-то жених!        (Е. Винокуров)

Живу наивней Бога, –
Помолятся – поверю,
Сама пойду в берлогу
К молящемуся зверю.      (И. Лиснянская)
Опорными часто бывают количественно-именные сочетания:
Иди, зима! На строги дни себе 
Припас оратай много блага:
Отрадное тепло в его избе,
Хлеб-соль и пенистая брага;
Семьёй своей вкусит он без забот
Своих трудов благословенный плод!         (Е. Баратынский)

Юноша бледный со взором горящим,
Ныне даю я тебе три завета:
Первый прими: не живи настоящим,
Только грядущее  – область поэта.             (В. Брюсов)
Структура объяснительных СБП предоставляет широкие возможности для толкования авторских метафор, поэтому они так широко используются в лирике ХХ века, используются как структурная основа для медитативных рассуждений. Метафора  структурируется и как сказуемое в функции сравнения с частицей как, и как сравнительный оборот, далее эта метафора разворачивается, интерпретируется лирическим героем в многовариантных структурах:
Вся степь
как до грехопаденья:
Вся – миром объята,
Вся – как парашют,
Вся – дымящееся виденье!   (Б. Пастернак)

Звёзды как
разбитый термометр:
каждый
квадратный метр
ночи ими усеян, как при салюте.   (И. Бродский)

Обращаются
как с десятилетним,
Прыгай
с оголтелою гурьбой!
Обращаются как с тысячелетним, –
Стань на полку и изволь смотреть, нем,
Как они любуются тобой!         (Л. Мартынов)

Иногда структурные компоненты пояснительных и объяснительных СБП могут переплетаться:
Что ни ночь –
постель иная:
Нынче щебень,
завтра камень.        (М. Цветаева)

Всё очень просто – ты себя так любишь,
Что жизнь чужая для тебя не в счёт.    (А. Дементьев)
Многомерное толкование лексемы с субъективным оценочным значением может формировать всё стихотворение:

Хорошо здесь: и шелест, и хруст;
С каждым утром сильнее мороз,
В белом пламени клонится куст
Ледяных ослепительных роз;
И на пышных парадных снегах
Лыжный след, словно память о том,
Что в каких-то далёких веках
Здесь с тобою прошли мы вдвоём.    (А.Ахматова)
Вторая смысловая часть представляет собой усложнённое предложение с бессоюзной и сочинительной связью с семантикой одновременного протекания ситуаций, последний союз и присоединяет СПП. В таких усложнённых МСП последняя соединительная связь всегда осложняется семантикой присоединения.
Активизируются СБП, в которых толкуются опорные лексемы с предметным содержанием. Менее активны те СБП, в которых объясняется вся первая предикативная часть. В Х1Х в. количество пояснительных СБП мало, но их использование на протяжении двух столетий постоянно возрастает.
Комментирующие СБП, которые содержат и комментарий, и оценку, позволяют автору максимально выразить свои интенции, причём не впрямую, не навязывая свою оценку читателю,  а опосредованно. Местоименный компонент во второй смысловой части вмещает содержание первого и развивает его. Текстовая цепная структура в рамках одного предложения предоставляет неограниченные возможности для выражения. Особенно ярко это проявляется в лирике. Оценка может проявляться минимально:
Ты – женщина, ты – книга между книг,
Ты – свёрнутый запечатленный свиток;
В его строках и дум и слов избыток,
В его листах безумен каждый миг.     (В. Брюсов)
Это самая многочисленная группа СБП комментирования, и она постоянно развивается, выражая некое «градуальное нарастание или убывание» авторской эмоционально окрашенной интенции. Такая структура легко становится микротекстом:
В ней что-то чудотворное горит,
И вся она немыслимо лучится,
Она сама со мною говорит
И утешать мне душу не боится.
Открыты широко её глаза,
И грозен за плечами блеск воскрылий…
И это всё – как первая гроза
Иль будто все цветы заговорили.     (А. Ахматова)
Многокомпонентные комментирующие СБП стабильно употребляются в языке лирики в Х1Х-ХХ веках. Они позволяют в сжатой форме выразить многоцветную гамму авторских оценок и комментариев:
Мне за двадцать; я видел свет,
Кружился долго в нём на воле;
Уж клятвы, слёзы мне смешны;
Проказы утомить успели;
Вам также с вашей стороны
Измены верно надоели;
Остепеняясь, мы охладели,
Некстати нам учиться вновь.    (А. Пушкин)
Первая смысловая комментируемая часть включает две смысловые части, комментирующая – пять предикативных частей.
Комментарий  может выстраиваться на повторах, как в цепном тексте. В этом случае автор  использует прямой повтор как средство экспрессии:
Но мне понятна беспредельность,
Я в мире знаю только цельность,
Во мне зеркальность тихих вод,
Моя душа как небо звёздна,
Кругом поёт родная бездна, – 
Я весь и ржанье, и полёт!      (М. Волошин)

В данном СБП усложнён комментируемый блок.
Комментарий и оценку иногда невозможно разграничить:
И свой топор над миром смачно
Подъемлю плотником Петром –
Топор в меду смолы фок-мачты
И без кровиночки на нём!   (Е. Евтушенко)
Информативный компонент, развивающий мысль в лирическом стихотворении, почти всегда даётся через субъективную оценку:
Я склады вдыхаю,
Вместе с запахом хлеб доедаю, –
Нет счастливей меня и хитрей!        (И. Шкляревский)

Дейктический  связующий релятив может занимать разные позиции членов предложения в комментируемом компоненте, но чаще бывает дополнением или определением:
В Елене – все женщины: в ней
Леда, Даная и Пенелопа, словно
Любви наковальня в одну скована
Тем пламенней и нежней.                (М. Кузмин)
СБП с оценочно-комментирующей  семантикой, как никакая другая структура, позволяют раскрыть  лирическое Я.  Принцип лирического поэта, как пишет Т.И. Сильман,  «ещё раз, ещё раз о том же самом!».  Выражение оценки через комментарий становится главным для поэта, поэтому эту модель стали использовать с самого начала Х1Х века и успешно продолжают эксплуатировать  до наших дней. В лирике Х1Х века она часто организуется повторами опорных слов:
 Я вас любил без страха, опасенья
Ни неба, ни земли, ни Пензы, ни Москвы, –
Я мог бы вас любить глухим, лишённым зренья…     (Д. Давыдов)

О Русь! в предвиденье высоком
Ты мыслью гордой занята:
Каким же хочешь быть востоком:
Востоком Ксеркса или Христа?          (В. Соловьёв)
Уже во второй половине Х1Х века видим чётко организованную структуру с комментирующей семантикой, её формальный показатель – наличие во второй смысловой части местоимения с вмещающей функцией:
А офицер уж близко:
Белый китель,
Над ним усы и пуговица-нос,
И плоский блин приплюснутой фуражкой…     (А. Блок)

И вот уже сумеркам невтерпь,
И вот уж за дымом вослед
Срываются пепел и ветер, –
О, быть бы и мне в их числе.   (Б. Пастернак)
Авторская оценка семантически конкретизируется в самых разных направлениях, чаще всего как сенсорная, реже  как этическая оценка:
Желал бы  быть твоим, Семёнова, покровом,
Или собачкою постельною твоей,
Или поручиком Барковым, –
Ах, он поручик! Ах, злодей!     (А. Пушкин)
как интеллектуальная оценка:
Чисто вечернее небо,
Ясны далёкие звёзды,
Ясны, как счастье ребёнка;
О, для чего мне нельзя и подумать:
Звёзды, вы ясны, как счастье моё!         (М. Лермонтов)
Такие СБП имеют этимологию диалога. Особенно ясно это ощущается при наличии риторического вопроса, оформляющего  вторую предикативную часть. Этот риторический вопрос оставляет эмоциональный диалог открытым:
Создал я в тайных мечтах
Мир идеальной природы, –
Что перед ним это прах:
Степи, и скалы, и воды!      (В. Брюсов)
Имитируемое диалогическое единство в форме СБП комментирования часто приобретает признаки разговорного стиля:
Искра неба в женском теле –
Я узнал тебя, узнал,
Дивный блеск твой разгадал:
Ты – душа моей Адели!      (В. Бенедиктов)
СБП комментирования в лирике особенно часто осложняются оттенками других значений – следственной (обоснования)  и причинной:
Меринос собакой стал:
Он нахальствует не к роже,
Он сейчас народ прохожий
Затолкал и забодал.             (Д. Давыдов)

Разрушена души структура,
Она познала жизни тлен
И ныне прозябает хмуро,
Не чая добрых перемен.        (Д. Самойлов)
В инклюзивных бессоюзных структурах одним из главных организаторов связности как текста, так и МСП, является актуальное членение. Включение в состав ремы новой информации – обычный способ её введения  и в сложное синтаксическое целое (ССЦ) и в МСП. Рема  имеет двойную функциональную направленность: внутри предложения она противопоставлена теме, соединяя исходную и новую, коммуникативно значимую, информацию в коммуникативном акте. За рамками предложения его рема вступает в смысловые отношения с ремами предшествующих предложений, создавая рематическую доминанту текстового фрагмента, сигнализирующую о семантической общности микротекста. Естественная логическая последовательность смысловых звеньев в МСП так же, как в ССЦ, организуется и структурно, и тема-рематически, как дополняющие друг друга явления.
Изучение МСП в качестве переходной структуры от сложного предложения к тексту дает возможность выявить его синтаксическое окружение, описать закономерности его линейного соположения в тексте по отношению к другим предложениям разных типов, определить роль синтаксического окружения в формировании смысла, обнаружить те связи и отношения, благодаря которым оно объединяется в сложное синтаксическое целое.
С другой стороны, такой подход ярче высвечивает собственную, внутреннюю, автономную структуру и семантику МСП.
   
Выводы.
Наряду с бипредикатными сложными предложениями, в языке лирики первой половины XIX − последней трети XX века широко распространены МСП с различными типами связи. 
Усложнённые сложноподчинённые предложения строятся по тем же моделям, что и в языке прозы. Это аргумент в копилку точек зрения о том, что язык прозы и лирики – единая система. Отмечены СПП с однородным соподчинением, параллельным подчинением и последовательным подчинением. Отличием является то, что в языке лирики чаще встречаются периоды, сформированные как СПП с параллельным подчинением. Нередко целое стихотворение состоит их такого усложнённого периода.
В языке лирики на трех временных срезах среди сложносочиненных МСП выделяются следующие группы: МСП только с сочинительной связью (сочинительные ряды); МСП с сочинительной и бессоюзной связью; МСП с сочинительной и подчинительной связью; МСП, включающие три вида связи: сочинение, подчинение и бессоюзие. В МСП, так же, как и в бипредикатном ССП, могут быть выражены различные разновидности сочинительных отношений. Сочинительные отношения, выражаясь на самом абстрактном уровне языковой семантики, конкретизируются морфолого-лексическим составом предикативных единиц. В результате в МСП всегда наблюдаются осложнения семантики, выраженной сочинительными союзами. Ярче эти синкретичные значения проявляются в языке лирики.
Наблюдения над языковым материалом показывают, что поэтическая речь активно использует МСП с различными видами связи. Совмещение различных синтаксических отношений внутри одного МСП способствует выражению разносторонних связей, в результате чего формируется многослойная семантика МСП, углубляющая смысл лирического произведения. Сочетание различных отношений в МСП способствует многоплановости поэтической речи, ее вариативному восприятию.
 Рассмотренный речевой материал позволяет утверждать, что в языке лирики первой половины XIX − последней трети XX веков активно используются МСП с различными видами связи, но при доминировании сочинительной. Ведущая сочинительная связь в МСП на всех трех временных срезах преимущественно оформляется союзами и, а, но. МСП с различными видами связи, но при доминировании сочинительной имеют яркую тенденцию к повышению частотности: I − 18,9%; II − 32,1%; III − 49%. 
В языке лирики XIX − XX веков МСП часто оформляются как микротекст с целью актуализации второй смысловой части предложения. Соотносительность МСП и микротекста основана на изоморфизме синтаксических отношений, на одинаковой морфолого-лексической наполняемости смысловых частей.
Использование микротекста с ведущей сочинительной семантикой отмечено еще в пушкинскую эпоху. С течением времени употребительность микротекста резко возрастает, особенно в последней трети XX века: I − 6,3%; II − 38,2%; III − 55,7%. Увеличение частотности микротекста происходит вследствие «переоформления» МСП, отделения второй смысловой части ССП многоточием, точкой, восклицательным знаком. Такие конструкции, в которых вторая часть отделена знаком конца предложения, мы квалифицируем как МСП с присоединением.
Усложнённые  предложения с сочинительной  и  бессоюзной связью, имеющие текстовую структуру, широко представлены в медитативном рассуждении, которое отражает процесс развития мысли лирического героя. Многокомпонентное ССП в структуре медитативного текста приобретает особое значение: создает ассоциативные связи, продолжает «дотекстовые» раздумья автора. Медитативный текст максимально направлен на то, чтобы создать импульс для дальнейших размышлений и автора, и читателя. Информативность в микротексте с ведущей сочинительной и бессоюзной связями включает первичную информативность МСП и субъективно-авторские оценочные смыслы, отсюда рождается многослойный поэтический шифр, сгустки смыслов.
В языке лирики более чётко определяются частотные модели МСП с разными типами связи. Основные модели МСП в языке лирики и прозы совпадают.
Структурно-семантические закономерности вычленения ведущей связи в МСП с разными типами связи  и в языке лирики, и в языке прозы идентичны.
Глава III.
Изменения в системе сложноподчинённого предложения.

Сложноподчинённое предложение занимает ведущие позиции в системе сложного предложения. Его грамматическая выраженность максимальна, поэтому анализ системы начинаем с него. В языке прозы внешне система сложноподчинённого предложения предстаёт как стабильная, но внутренне она подверглась значительным преобразованиям [Беднарская 1994].
Сокращается частотность многокомпонентных сложноподчинённых предложений – почти в 1,2 раза, и увеличивается употребительность бипредикатных структур. Особенно ярко этот процесс проявляется в нерасчленённых СПП, где активно унифицируется присловная связь, являющаяся структурным инвариантом нерасчленённых СПП. Эта эволюция происходит в русле общей тенденции к сокращению объёма сложного предложения, которую лингвисты определяют в качестве стратегической, характерной для многих литературных языков. Причину этой тенденции видят в сближении письменного языка с устным, и это верно. Усложнённое многокомпонентное предложение, несомненно, упрощается.
Нерасчленённые бипредикатные СПП тоже стали употребляться менее активно, прежде всего, за счёт сокращения определительных СПП с местоименно-соотносительной связью. В то же время расчленённые бипредикатные СПП активизируются параллельно с МСП, формируемыми доминирующей обстоятельственной связью. Это связано с окончательным закреплением в  расчленённых обстоятельственных СПП семантических союзов-инвариантов, чётко дифференцирующих свой семантический вид.
В развитии нерасчленённых СПП обращают  на себя внимание диалектически противоположные тенденции. Изъяснительно-дополнительные СПП, особенно бипредикатные, стали употребляться чаще в 1,2 раза, а определительные – пропорционально реже. Это, видимо, можно объяснить тем, что присловная связь в обоих видах обладает разной степенью семантического и дистрибутивного потенциала. В изъяснительно-дополнительных СПП это структурно обязательная  предсказуемая связь, восполняющая незанятую семантически обусловленную позицию в главном предложении. В определительных присубстантивных СПП это предсказуемая, но необязательная связь.
 В связи с этим за последние 200 лет относительное подчинение было значительно потеснено в определительно-присубстантивных СПП: сократилась употребительность и союзных слов, и их коррелятов. В изъяснительно-дополнительных СПП, наоборот, относительно-местоименная связь активизировалась за счёт роста частотности и союзных слов, и коррелятов. Таким образом, в нерасчленённых СПП наблюдаются переплетения превалирующих релятивных систем, формирующих более конкретное синтаксическое значение.
В изъяснительно-дополнительных СПП основным средством связи являются союзы, но их функции в какой-то степени переходят к союзным словам вследствие их большего семантико-синтаксического потенциала.
Наоборот, в определительных СПП относительная связь сдаёт свои релятивные позиции в пользу союзной, механизм связи грамматикализуется.
Оба, казалось бы, противоположных процесса объединяются одной причиной: расширением и углублением семантического потенциала СПП, так как именно употребление союза  открывает пути  семантического осложнения определительного СПП. Изъяснительно-дополнительное СПП с коррелирующей местоименно-соотносительной связью приближается к местоименно-соотносительным структурам с семантикой абстрагированной описательной номинации, обладающей высокой степенью семантической дифференциации, которая проявляется посредством актуализации других формальных средств. В изъяснительно-дополнительных СПП всё чаще употребляются союзные слова. Это позволяет при минимальных формальных изменениях актуализировать изъяснение в самых разнообразных аспектах.
С другой стороны, определительно-выделительные и определительно-качественные СПП, освобождаясь от коррелятивного местоимения, жёстко регламентирующего семантику придаточного предложения, а значит, и всего СПП, стремятся к той же цели – углублению и расширению семантического потенциала сложного предложения. В то же время синкретичные определительно-присоединительные СПП увеличивают свою частотность. Возможности реализации семантической осложнённости заложены в самой их синкретичной структуре. Незанятая присловная позиция в главном предложении формально требует восполнения, однако семантически в этом восполнении не нуждается. Семантику предложения в большей степени определяет семантика релятива, как в расчленённых СПП.
Местоименно-соотносительные СПП (подлежащные, сказуемные, дополнительные, определительные, обстоятельственные) с разной степенью фразеологизации представляют связь более абстрактного уровня и поэтому предстают как стабильно употребляющиеся структуры с намечающейся тенденцией к активизации преимущественно в форме МСП.
Наиболее активизировались СПП степени. В них используется вся номенклатура коррелирующей связи. Все виды представляют развитие по синусоиде: активизация к концу Х1Х века и возвращение к количественным показателям пушкинской эпохи к концу века ХХ.
Местоименно-соотносительные подлежащные и сказуемные СПП в языке современной прозы и поэзии почти не употребляются в свободных конструкциях. Они воспринимаются как синтаксические фразеологизмы.
Таким образом, в эволюции нерасчленённых СПП ярко проявляется действие основных исследуемых тенденций: на базе сформировавшейся в течение веков присловной связи возникают новые синкретичные синтаксические значения в результате перераспределения относительно-местоименной и местоименно-союзной связи. Растёт уровень синкретизма в базовых видах нерасчленённых СПП – дополнительных и определительных.
В системе расчленённых СПП обращает внимание непротиворечивая тенденция к активизации основных его видов: временных СПП и СПП обусловленности (условных, причинных, уступительных, сравнительных), причём как бипредикатных, так и  многокомпонентных.
Наиболее частотны и регулярны в системе расчленённых СПП временные предложения. Они обладают высокоорганизованной структурой, самой большой номенклатурой союзных средств, в том числе с дифференцирующим значением.
На втором месте по частотности среди расчленённых предложений – условные СПП. Причинные СПП в пушкинскую эпоху уступали по степени употребительности целевым, но уже  с конца Х1Х века переместились на третью позицию. Уступительные СПП ещё менее частотны, но и их эволюция представляет тенденцию к росту.
Именно в системе сложноподчинённого предложения  наиболее ярко проявляется тенденция создания новой синтаксической связи, оформляющей  осознаваемые писателями и поэтами отношения между явлениями действительности. Более конкретные синтаксические значения возникают на базе сформировавшейся и укоренившейся в языке инвариантной релятивной формы, вместившей в себя максимум грамматического содержания для данной категории. Форма-инвариант – подчинительный союз – является маркером категории, чётко дифференцируется в сознании говорящего/воспринимающего и поэтому его семантика может усложняться при помощи разнообразных грамматических конкретизаторов. Противоположным процессом является постоянное сокращение употребительности многозначных синтаксических структур с диффузным значением, не опирающимся на сформировавшийся структурно-семантический инвариант. Уменьшается частотность синкретичных разновидностей СПП, и активно развиваются синкретичные разновидности СПП, оформляемые новыми релятивными средствами.

§ 1. Проблемы классификации
сложноподчинённых предложений.

Классификация сложноподчинённого предложения является одной из самых сложных проблем  и в научном синтаксисе, и в школьном  преподавании. 
На протяжении Х1Х-ХХ веков были приняты классификации, построенные на разных основаниях:
–	традиционная  логико-грамматическая,  начала которой заложили  П. Басистов,  И.И. Давыдов, Ф.И. Буслаев,  строилась на изоморфности семантики  членов простого предложения и придаточных предложений в сложноподчинённом предложении (далее СПП); 
–	структурная классификация  (М.Н. Петерсон, А.М. Пешковский и др.)  основывалась на анализе союзов и союзных слов как структурных компонентов в  СПП;
–	 В.А. Богородицкий заложил основы структурно-семантической классификации, которая учитывала три аспекта анализа СПП: "При исследовании придаточных предложений нужно иметь в виду: 1) к чему относится, 2) какие формальные слова применяются (также и другие средства – интонация и т.п.)  и 3) какие смысловые оттенки в каждом случае принадлежат самим придаточным предложениям"  [Богородицкий  1935, 230].
Научно-объяснительная сила любой классификации определяется тем,  в какой мере  она помогает непротиворечиво анализировать максимальный по объёму и структурно-семантическому разнообразию языковой материал, насколько полно она учитывает наиболее существенные семантические и структурные признаки синтаксической единицы, насколько системно она связана с классификациями  менее сложных  языковых единиц. 
В учебниках по синтаксису русского языка для средней школы до 1962 года была представлена логико-грамматическая классификация.  Впервые упрощённую структурно-семантическую классификацию находим в учебнике русского языка в 1962 году. С тех пор она достаточно серьёзно перерабатывалась и ещё более упрощалась [Бархударов , Крючков].
Учителя, казалось бы, давно привыкли к этой классификации, однако отдельные её положения до сих пор традиционно вызывают  затруднения, когда дело доходит до синтаксического разбора  многих  сложноподчинённых предложений, так как далеко не все предложения получают своё объяснение в рамках этой классификации.  Именно поэтому мы наблюдаем в последнее время оживление интереса к проблеме классификации СПП в периодических изданиях (А.К. Фёдоров, Т.А. Колосова, В.В. Бабайцева  и др.).
Односторонность, освещение какой-либо одной стороны изучаемого объекта даёт субъективные результаты, ограничивает речевой материал, привлекаемый для исследования,  затрудняет осмысление объективной картины синтаксической системы вследствие противоречий, которые не могут быть объяснены только с одной выбранной теоретической позиции.
Многоаспектное изучение языкового явления позволяет учитывать разные стороны проявления его лингвистической сущности. В практике школьного и вузовского преподавания требуется многоаспектная, непротиворечивая классификация СПП.  Многоаспектность предусматривает не только внимание к системной соотносительности, изоморфности языкового выражения семантики простого и сложного предложений,  но и  тщательный анализ средств связи в СПП. К средствам связи относятся союзы, союзные слова, указательные слова, опорные слова в главном предложении, их семантические и лексические  значения, типизированная лексика, соотношения форм вида и времени сказуемых в частях СПП, позиции придаточного предложения по отношению к главному и т.д.  Только   при учёте всех этих форм в комплексе анализ СПП представляется непротиворечивым, имеет большую объяснительную силу, потому что только тогда новые синтаксические явления усваиваются на системной базе при опоре на уже известный языковой материал. В простом предложении мысль выражается более сжато, лаконично, а  структура СПП позволяет выразить мысль более дифференцированно и развёрнуто. Именно так, на основе осознания системной синтаксической синонимии,  лингвометодически обусловливается   развитие речи учащихся. 
Язык и речь многоаспектны, поэтому надо учитывать их многосторонность, выделяя в качестве доминирующего какой-то один аспект и дополняя его всеми другими. 
В качестве доминирующего мы выбираем семантический аспект характеристики СПП, дополняя его структурным,  функциональным и коммуникативным  аспектами.
Синтаксическое значение является самым абстрактным языковым значением, смыкающимся с логическими понятиями. Одновременно синтаксическое значение существует в лингвистических понятиях, так как имеет языковые формы своего выражения. Здесь мы будем говорить о синтаксических отношениях между грамматически зависимыми понятиями и ситуациями.
Синтаксическое значение имеет, в отличие от лексического и морфологического значений,  особую релятивную природу, то есть оно представляет собой выраженное языковыми средствами отношение между  логико-грамматическими типовыми понятиями (ситуациями). Генетически синтаксические отношения сформировались сначала в простом предложении между максимально абстрактными понятиями  (субъект – предикативный признак, процесс, предмет, непредикативный признак,  объект).  В языке эти логические понятия выражаются морфологическими парадигмами словоформ, объединяющих наборы лексем с идентичным типовым грамматическим значением. Предмет выражается именами существительными во всех возможных формах, признак предмета – прилагательными, местоимениями, причастиями, числительными и т.д.
Типовых синтаксических значений (отношений) в языках – всего четыре, так как предложение, состоящее из слов, включает пять позиций,  выраженных словоформами, – пять членов предложения:  главные  (подлежащее и сказуемое, между которыми существуют предикативные отношения) и второстепенные (дополнение, определение и обстоятельство). Дополнение осознаётся на основе отношений между действием (процессом) и объектом, на который направлено действие или процесс.  Определение выделяется на основе отношений между предметом и признаком предмета.  Обстоятельство – на основе отношений между действием (или признаком) и его признаком,
В сложноподчинённом  предложении выражаются те же синтаксические отношения, на основе которых осознаются второстепенные члены предложения в простом предложении.  Во всех классификациях, в том числе в структурно-семантической Л.Ю. Максимова,  не оспаривается соотношение (изоморфность) выражения определительных, обстоятельственных и объектных отношений в простом и сложном предложениях,  признаётся наличие определительных, обстоятельственных и дополнительных  придаточных предложений.   Объектные отношения в классификации Л.Ю. Максимова названы  изъяснительно-объектными  [Бабайцева, Максимов,  213].
Камнем преткновения является "вписывание" в структурно-семантическую классификацию придаточных предложений, семантически соотносящихся с подлежащими и сказуемыми в простом предложении. Они или вообще не рассматриваются (как сказуемные), или анализируются недифференцированно, без учёта разнообразия семантически идентичных, но структурно разных видов (как подлежащные).
Любое грамматическое значение  и в морфологии, и тем более в синтаксисе, выражается определёнными наборами языковых форм. Четыре основных типа синтаксических значений имеют свои системы форм выражения. В простом предложении – это именные парадигмы предложно-падежных форм, обособленных определений, обстоятельств, дополнений.  В сложноподчинённом предложении  типовые синтаксические значения выражаются парадигмами подчинительных союзов, союзных слов, указательных слов, опорных лексем и словосочетаний в главных предложениях  и т.д. 
Типовые синтаксические отношения концентрируются, объединяются  в функционально-семантические поля, объединяющие  номенклатуру форм выражения  типового синтаксического значения. Функционально-семантическое поле (ФСП) представляет собой содержательно-формальное единство, которое охватывает  разнообразные грамматические средства языка, объединённые одним типовым, самым абстрактным значением. Ленинградской школой А.В. Бондарко  описаны ФСП темпоральности (грамматических форм выражения времени), модальности, объектности, причины и т.д.  Ведь значение, например, времени, может выражаться в простых предложениях и лексически, и при помощи предлогов и падежных окончаний существительных, и с помощью  деепричастий. В системе сложного предложения  оно выражается при помощи грамматикализованных лексических элементов и соотношений форм вида и времени глаголов-сказуемых в сложносочинённых и сложных бессоюзных предложениях. Наиболее богато и разнообразно система временных форм представлена одиночными и двойными временными союзами в сложноподчинённом предложении.
 Интуитивно первичное системное осознание типовой семантики  осмысливалось русскими лингвистами давно.  Ещё В.А. Богородицкий писал о том, что при анализе сложного предложения нельзя упускать из виду "естественно-логический момент мысли, которым необходимо направляется и процесс речи" [Богородицкий, 204-205]. Свои восемь типов сложноподчинённых предложений он выделяет, основываясь именно  на этом принципе [Богородицкий, 228-229].  В славянских и западно-европейских грамматиках, белорусской,  польской,  чешской,  французской, английской, семантический аспект анализа СПП является ведущим  [Szober St.  362-379; Русский язык в условиях белорусско-русского двуязычия,  269 и др.]. 
Основой традиционной логико-семантической классификации  является следующее положение: придаточные предложения  в СПП классифицируются по их семантическому соответствию с членами предложения.  Критики этой классификации указывали на то, что речь идёт только о придаточных предложениях, а не о  сложноподчинённых предложениях в целом. Но суть синтаксического значения, как указывалось выше, состоит в том, что оно релятивно, то есть выражает синтаксические отношения между двумя ситуациями. Говорить о значении придаточного предложения – значит говорить о том, как оно синтаксически соотносится с главным, то есть говорить о синтаксическом значении всего СПП. 
Семантическая классификация критиковалась вследствие её теоретической расплывчатости, структурной неорганизованности, но сама её универсальная семантическая идея, подкреплённая тщательным современным структурным анализом средств связи в СПП, несомненно, благотворна и имеет большую объяснительную силу. 
В действующем «традиционном» школьном учебнике внимание к семантике СПП никогда не отрицалось, всегда признавалось, что  большинство обстоятельственных придаточных предложений имеют те же значения, что и обстоятельства в простом предложении, а значит, отвечают на те же вопросы и соответственно делятся на те же виды. Однако, наряду с семантической основой,  структурно-семантическая классификация строится и на других основаниях. Разные  основания классификации СПП привели к тому, что некоторые его виды анализируются противоречиво. 
Это касается, прежде всего,  местоименно-соотносительных предложений, которые квалифицируются или как местоименно-определительные  (модели тот – кто, то – что),  или вообще не рассматриваются  (модели  такой – какой, таков – каков). Местоименно-соотносительные предложения с обстоятельственными отношениями  (так – как, столько – сколько, настолько – насколько)  трактуются по-разному:  то объединяясь, то разъединяясь с аналогичными по семантике СПП, имеющими местоименно-союзную связь  (так – что, столько – что, настолько – что)  [Бабайцева, Максимов 1987].
До сих пор учителя всех поколений испытывают затруднения при анализе предложений:  Кто весел, тот смеётся; Что посеешь, то и пожнёшь; Какова яблонька, таковы и яблочки; Политик не тот, кто зычно командует ротой… (И. Сельвинский) и др.  Они видят, что грамматическая природа этих предложений совсем не такая, как у определительных СПП, в систему которых включены данные предложения.  Ср.: Ты запой мне ту песню, что прежде напевала мне старая мать. (С. Есенин); Стояла такая жара, какая бывает у нас только в конце июля и в начале августа в самую уборку хлеба.           (К. Терпигорев)
В вузовских учебниках, к которым учитель может обратиться в поисках ответа,  выделяются присубстантивно-определительные СПП, которые разделяются на атрибутивно-выделительные (в их состав входят и определительно-качественные СПП) и атрибутивно-распространительные.  Они различаются на основании того, какие средства связи участвуют в соединении придаточного и главного предложений, как именно связано придаточное предложение с опорным существительным: непосредственно или при помощи указательного (соотносительного) слова  [Бабайцева, Максимов 1987].
К атрибутивно-выделительным и атрибутивно-качественным СПП относятся, например, следующие: Расскажи ту сказку, которую мама любила (Герман); Так вот тот подарок, что он обещал ей сделать через десять лет (Паустовский); Таких молодцов, которых я, выражаясь на студенческом языке, гоняю или проваливаю, у меня ежегодно набирается человек семь (Чехов); Изредка поздней осенью выдаются такие дни, когда тёплый туман, как залёг с утра над рекой, так и лежит, не редея, до самого вечера (К. Паустовский)  [Бабайцева, Максимов 1987, 190]. 
 К атрибутивно-распространительным относятся предложения, в которых опорные существительные не допускают при себе указательного (соотносительного) слова, так как придаточные в них служат не для определения опорного существительного, а для сообщения новой информации о нём.  Опорное существительное в этих случаях чаще всего бывает собственным: Мы въезжали в большой, прославившийся своими ремёслами посёлок Мстёру, в домах которого зажигался свет (В. Солоухин);  Из редакции Антошка вышел на Невский, где купил дорожный, военного фасона костюм (А.Н. Толстой) [Бабайцева, Максимов 1987, 191]. Такие предложения часто могут быть представлены в виде двух самостоятельных простых предложений.
Общее, что объединяет определительные предложения всех разновидностей, – наличие опорного слова –  имени существительного – в главном предложении, предсказывающего атрибутивные (определительные) синтаксические отношения в СПП. 
И в атрибутивно-выделительных, и в атрибутивно-качественных СПП наличие указательного слова факультативно, оно почти всегда может быть опущено: К больному пригласили (того) врача, который был в прошлый раз [Бабайцева, Максимов 1987, 189]; Она встретилась с (таким) красавцем, какого свет не видывал.  Наличие указательного слова актуализирует, предсказывает синтаксическую функцию придаточного предложения, сигнализирует об атрибутивных синтаксических отношениях, о том, что опорное существительное конкретизируется со стороны непредикативного признака, который выражает придаточное предложение, определяя, как определение в простом предложении, это опорное существительное в главном предложении.
Указательное слово в этом случае, являясь определением в главном предложении, предсказывает синтаксическую функцию придаточного предложения, а значит, семантику всего СПП в целом. Местоимение в роли союзного слова и лексический состав придаточного предложения конкретизируют абстрактное синтаксическое значение, выраженное позиционно указательным словом в главном предложении.
Об определяющем значении в семантике СПП местоимений в роли указательных слов хорошо написала Н.Ю. Шведова: "Особого рассмотрения требует  поведение местоименных исходов при так называемом относительном подчинении. Здесь такие местоимения берут на себя функцию индивидуализации смысла…: исходное местоимение (кто, куда, когда) вводит индивидуальное раскрытие того, что обозначено местоимением определительным (тот, туда, тогда). В так называемой придаточной части, вводимой исходом (местоимением с самым абстрактным значением – Л.Б.) определение смыслов тот, туда, тогда  получает индивидуальную отнесённость к единичной (данной, отдельной) ситуации. Здесь имеет место следующее соположение: 1) языковой смысл, занимающий в местоименной триаде ступень определённости (тот, туда, тогда) – 2) исходный смысл, берущий на себя функцию введения дальнейшего и возводящий определительные местоимения к исходу (кто, куда, когда) – 3) компонент текста как индивидуализация смысла определённости, содержащий в себе его данное, единичное представление"  [Шведова 1998, 37].
Таким образом,  Н.Ю. Шведова  показывает процесс конкретизации языкового смысла, который выражается в местоименно-соотносительном СПП. Лингвометодически этот узловой момент классификации СПП обосновала В.В. Бабайцева  [Бабайцева 2005].
Действительно  в местоименно-соотносительных предложениях представлена совсем другая,  чем в определительных СПП,  понятийно-грамматическая природа синтаксических отношений.  Если в определительных СПП указательное слово факультативно, то в местоименно-соотносительных СПП оно обязательно. Главные конструктивные компоненты в них – местоимения, опустить каждое из которых невозможно, вставка опорного существительного в главное предложение тоже чаще всего невозможна. Допустима (искусственно) подстановка существительного с самым абстрактным, семантически недифференцированным значением, приближающимся к местоименному  (вещь, человек и т.п.): Тот человек весел, кто смеётся. Препозиция придаточного вообще не допускает подстановки существительного: Кто весел, тот (человек?) смеётся. 
Классификация таких предложений только по средствам связи, то есть по наличию соотносительной пары местоимений, или по наличию пары указательное местоимение – союз  явно недостаточна, поэтому  в  цитируемом учебнике они называются субстантивными, адъективными и адвербиальными, то есть различаются на уровне морфологической соотнесённости местоимения с той или другой частью речи: "Поскольку соотносительные слова в данных типах сложноподчинённых предложений сохраняют категориальные значения различных частей речи и соответствующие формы, постольку, наполняя эти местоимения своим содержанием, придаточные части как бы выступают в роли существительных, прилагательных, качественных и количественных наречий, то есть как бы субстантивируются, адъективируются, адвербиализуются" [Бабайцева, Максимов 1987, 197]. 
С точки зрения синтаксического анализа, логичнее было бы обратить внимание на синтаксическую функцию соотносительного слова в главном предложении, а не на его морфологическую соотнесённость с определённым именем в роли опорного слова.
Именно синтаксическая функция указательного слова (а не его морфологическая соотносительность с определённой частью речи) заявляет синтаксическую функцию придаточного предложения, а значит, и всего СПП, именно синтаксическая функция указательного слова определяет синтаксические отношения в СПП, а значит, его синтаксическое значение: Каждый, кто переплавляется через Музгу, обязательно посидит у шалаша дяди Васи  (Паустовский) – подлежащное; Тишина такая, какая бывает только перед рассветом (Лавренёв) – сказуемное; Но я делал то, что считал необходимым… (Горький) – дополнительное; Тут увидишь ты столько золота, сколько ни тебе, ни Коржу не снилось (Гоголь) – меры; Она знала жизнь настолько плохо, насколько это возможно в двадцать лет (Куприн) – степени; Этот слепой не так слеп, как оно кажется (Лермонтов) – степени; Наступление шло так, как было предусмотрено в штабе (Симонов) – образа действия (примеры  даны в цитируемом учебнике без указания их семантики, все они квалифицируются только как местоименно-соотносительные) [Бабайцева, Максимов 1987, 197-198]. 
Во всех этих предложениях синтаксическое значение определяется по синтаксической функции указательных слов. 
СПП с этими же самыми синтаксическими значениями попадают в другой тип – местоименно-союзный соотносительный. Однако и в этом «типе» (вернее, разновидности СПП) главным конструктивным элементом выступает не союз, а указательное слово, определяющее семантику всего СПП: Маша так дружелюбно и крепко стиснула его руку, что сердце у него забилось от радости (Тургенев) – степени; С тех пор она старалась всё делать так, чтобы её хвалили (Панова) – образа действия и цели (значение цели привносит союз чтобы). Ясно, что в этих СПП конструктивно обязательным является не союз, а синтаксическая функция указательного слова, поэтому разделять эти СПП на два «типа» нецелесообразно.
Невнимание к синтаксической функции  указательного слова приводит к  противоречиям. На с. 201 приводится ряд предложений со значением степени: И она уходит так быстро, что я не успеваю сказать ей  прощай (Чехов); Она была настолько красива, что никто не пытался за ней ухаживать (Гранин); До того мне стало вдруг стыдно, что буквально слёзы потекли по щекам моим (Куприн).  Однако они квалифицируются как имеющие количественное значение, тогда как уже в школе учащиеся различают  по структурно-семантическим признакам качественно-степенное и количественное (меры)  значения.
Недооценка синтаксической функции указательного слова приводит к неточностям и при квалификации изъяснительных (дополнительных) СПП, которые называются в учебнике изъяснительно-объектными. 
Главным конструктивным элементом в таких предложениях является опорное слово, которое характеризуется семантической недостаточностью и нуждается  в изъяснении – семантическом восполнении в объёме придаточного предложения. Опорное слово  выполняет чаще всего функцию сказуемого, которое может распространяться как с объектной, так и с субъектной стороны, то есть обладает двусторонней валентностью.  Последняя функция  совсем не учитывается,  что отразилось уже в названии данного типа СПП. Поэтому модели: решил, что…; кажется, что…; послышалось, что… и др. никак не дифференцируется [Бабайцева, Максимов 1987, 193], а ведь это и структурно, и семантически разные предложения. Различие в их синтаксических значениях может быть определено при помощи восполнения указательным словом  незанятой синтаксической позиции при  семантически недостаточном предикате: Я решил то, что… – указательное слово сигнализирует об объектном значении. Кажется то, что…; Послышалось то, что… – указательное слово является подлежащим в главном предложении, значит, и синтаксическое значение придаточного предложения – подлежащное, и всё СПП имеет подлежащную семантику. 
Кстати, и в «изъяснительных» СПП наличие указательного слова и в функции дополнения, и в функции подлежащего факультативно. И в этих случаях логичнее было  бы  квалифицировать эти предложения на первом этапе их анализа по  функции указательных слов как дополнительные и подлежащные. 
Приведённые примеры показывают, насколько сильным и универсальным фактором обладает синтаксическая позиция указательного слова в главном предложении. Правило: определяем значение нерасчленённого СПП  по функции указательного слова – облегчает жизнь поколениям школьников и студентов и является современным продолжением классической классификации СПП по соотношению функции придаточного предложения с членом предложения.  
Таким образом, в традиционных школьном и вузовском учебниках теоретически не осмыслены, не интегрируются, не синтезируются, а смешиваются два принципа классификации СПП:  семантический при анализе обстоятельственных СПП и структурный при описании СПП определительных и изъяснительных. 
Однако эти противоречия легко снимаются, если  семантика СПП определяется на основе подробного анализа средств связи в СПП. Этот анализ проводится по следующему алгоритму:
подчёркиваем предикативные основы;
обозначаем овалом подчинительный союз или союзное слово, доказываем, что это союз или союзное слово;
 определяем, к чему относится придаточное предложение: к слову, словосочетанию или ко всему главному предложению в целом; обозначаем крестиком опорные слова;
обозначаем овалом указательное слово, определяем, каким членом главного предложения оно является; по функции указательного слова определяем семантику СПП;
если придаточное предложение относится ко всему главному предложению в целом, семантику СПП определяем по союзу (присоединительному, следственному, сравнительному, уступительному, условному, причинному, целевому, временному).
Этот процесс анализа СПП теоретически представлен  и методически обоснован в новом учебном комплексе В.В. Бабайцевой  "Русский язык. Теория. 5-11" и в сборнике заданий для 9 класса. Это современная уточнённая структурно-семантическая классификация, уже на школьном уровне тонко учитывающая все конструктивные элементы, участвующие в связи между придаточным и главным предложениями в составе СПП, особенно при выявлении синкретичного значения сложного предложения.
При изучении обстоятельственных СПП учащиеся повторяют, систематизируют и обобщают  знания, приобретённые ими в процессе изучения простого предложения,  при помощи таблиц:

Виды обстоятельств в простом предложении

Виды обстоятельств	            Вопросы	              Примеры	
              места	       где? куда? откуда?	          И хорошо мне здесь 
        остановиться и, глядя
     вдаль, подумать и мечтать.              (М. Исаковский)
С горы бежит поток проворный. (А. (Фет.)	
            времени	    когда? как долго?
         с каких пор?
  (с какого времени?)
        до каких пор?	Однажды в студёную
зимнюю пору я из лесу   вышел  (Н. Некрасов.)
Так лежит она целые
дни и целые ночи,
тихая, печальная
(А. Куприн.) От восхода
до заката жизнью
улицы кипят.
(Е. Трутнева.)	
            причины	  почему? отчего?
 по какой причине?	Сенокос запоздал из-за дождей.
(К. Паустовский.)
И все почему-то вздохнули.                 (А. Чехов.)
От жары и духоты книзу 
клонятся цветы.
(А. Барто.)	
образа действия и
         степени	как? каким образом?
в какой степени?	Снег падал
медленно и
бесшумно. (С. Антонов.)
Не очень-то я его
боюсь. (А. Островский).
Место оказалось
совсем неудачным.
(А. Гайдар)	
         сравнения	как?	За печкой тикал, как
ходики, сверчок.                             (К. Паустовский.).
Под голубыми
небесами
великолепными
коврами, блестя на
солнце, снег
лежит. (А. (Пушкин)	
цели	зачем? для чего?
с какой целью?	Ягнёнок в жаркий день
зашёл к ручью
напиться. (И. Крылов)
Пчела за данью
полевой летит
из кельи восковой.
(А. Пушкин)	
условия	при каком условии?	Чуден Днепр при
тихой погоде.
(Н. Гоголь.)	
уступки	несмотря на что?	В домах, несмотря
на ранний час, горели
лампы. (К. Паустовский))	

Виды обстоятельственных придаточных предложений в сложноподчинённом предложении точно соответствуют семантическим разновидностям обстоятельств

Разновидности обстоятельственных
придаточных
предложений	Вопросы к придаточным
предложениям	Союзы и союзные
слова	
места	где? куда? откуда?	где, куда, откуда	
времени	когда? как долго?
с каких пор? до каких
пор?	когда, едва,
как только,
прежде чем, в то
время как и др.	
причины	почему? отчего?
по какой причине?	потому что, оттого что,
так как, ибо, вследствие
того что, из-за того что
и др.	
следствия	что из этого следует?	так что	
образа действия и
степени	как? каким образом?
в какой степени?
сколько?  в какой мере?
	что, как, насколько,
поскольку, сколько	
сравнения	как?	как, словно, будто,
как будто, чем – тем.	
цели	зачем? для чего?
с какой целью?	чтобы, для того
чтобы, затем чтобы	
условия	при каком условии?	если, когда (= если), раз,
коли и др.	
уступки	несмотря на что?
вопреки чему?	хотя, несмотря на то
что, пусть, пускай;
что ни, как ни, где ни,
куда ни, кто ни,
сколько ни и др.	

Считается, что обстоятельственному придаточному следствия нет соответствия в простом предложении, однако это не так. Местоимения-наречия поэтому, потому, оттого являются в простом предложении обстоятельствами следствия:  Я заболел и поэтому не пошёл в школу.
Особый вид СПП представляют предложения с придаточными присоединительными, так как эти придаточные не имеют прямого семантического соответствия с компонентами простого предложения.  Присоединение – особый вид связи, выделяемый наряду с сочинительной, подчинительной и пояснительной связями. Связь в СПП с придаточным присоединительным менее тесная, чем в других СПП.  Она имеет актуализированную природу, выражая процесс мышления. Это предусматривает выражение самых разнообразных точек зрения говорящего.
В таблицах связываются основные сведения по семантике и структуре СПП со сведениями о структуре и семантике простого предложения. Учащиеся подробно исследуют специфику связи  в СПП  и делают вывод о синтаксическом значении СПП на основании подробного и непротиворечивого анализа его структуры. Перед нами уже не элементарная "логическая" классификация СПП. Она опирается на чётко осознаваемый механизм грамматической связи, на лингвометодически оправданное, последовательное выделение основных и сопровождающих элементов синтаксической связи в СПП.
Уточнённая структурно-семантическая классификация СПП позволяет доказательно и методически непротиворечиво показать грамматическую природу синкретизма в СПП. Например, анализируя предложение:  Сейчас я холодею от мысли, что могло быть иначе (Д. Рубина)  учащиеся подробно выполняют алгоритм обозначений. Подчёркивают предикативные основы, обозначают кружком союзное слово,  определяют его синтаксическую функцию, обозначают опорное существительное, задают от него вопросы к придаточному предложению  (от мысли какой? о чём?). Только после этой подготовительной работы учащиеся делают вывод о том, что данное СПП имеет два значения: определительное и дополнительное. В основе синкретичного значения СПП лежит особая лексико-грамматическая природа существительного мысль: в нём совмещается и значение предметности, и значение процесса, так как это отглагольное существительное, сохранившее лексико-синтаксические связи с производящим глаголом мыслить. Такие существительные довольно частотны в качестве опорных слов в структуре  СПП:  вера (какая? и во что?)  надежда (какая? и на что?), любовь (какая? и к кому?), дума (какая? и о чём?), речь (какая? и о чём?)  и т.д.
Подробный алгоритм обозначения структуры СПП помогает увидеть и понять и другой вид синкретизма. В предложении: Изредка поздней осенью выпадают такие дни, когда тёплый туман как залёг с утра над рекой, так и лежит, редея, до самого вечера (К. Паустовский)  тоже представлено два значения: определительное и временное. Учащиеся подчёркивают предикативные основы, обозначают овалами союзное и указательное слова, доказывают, что средство связи когда является в этом предложении союзным словом, так как допускает трансформацию придаточного предложения в самостоятельное вопросительное предложение (Когда тёплый туман залёг над рекой…?), обозначают крестиком опорное существительное.  Далее учащиеся определяют синтаксическую функцию указательного слова.  Оно является определением и предсказывает значение придаточного и всего СПП в целом. Однако опорное слово имеет особое лексическое значение – временное, поэтому существительное дни может конкретизироваться во временном аспекте и допускает постановку двух вопросов: дни какие? когда? Кроме того временное значение выражает и союзное слово.
Похожую морфолого-синтаксическую природу имеют и определительно-пространственные СПП:  Деревня, где скучал Евгений, была прелестный уголок (А. Пушкин). Выполняя алгоритм разбора, учащиеся видят, что опорное существительное допускает два вопроса: деревня какая? и где?  Вопрос какая? мы задаём от существительного, но это существительное имеет абстрактное значение места, которое мы конкретизируем при помощи вопроса где?
Подробный анализ, чёткое выполнение алгоритма выделения средств синтаксической связи в СПП играют значительную роль в осознании синтаксической синонимии, являются  теоретической базой для мотивированного и системного развития мышления и речи учащихся, углубляют их знания о синтаксисе.
Например,  в процессе изучения  СПП с придаточными дополнительными предложениями учащиеся  сопоставляют их с подлежащными СПП: 
сравнивают пары предложений  (Я ясно слышал, что прохожий поблагодарил меня. –  Мне послышалось, что прохожий поблагодарил меня.);
конструируют синонимичные предложения с глаголами определённых семантических групп (речи, мысли, эмоциональными);
завершают предложения по опорным словам (Понятно, что …. – Мы поняли, что…; Известно, что …  – Мы знаем, что …);
конструируют предложения с однокоренными опорными словами, выраженными разными частями речи (Радостно, что наши спортсмены победили в соревнованиях; Радует, что наши спортсмены победили в соревнованиях; Я радуюсь, что наши спортсмены победили в соревнованиях; Я рад, что наши спортсмены победили в соревнованиях);
конструируют синонимичные пары предложений: простое с вводным  компонентом и сложноподчинённое с придаточным дополнительным (Молчание, казалось, стало ещё глубже. – Казалось, что молчание стало ещё глубже);
конструируют  предложения с самыми разнообразными союзными словами (кто, какой, как, сколько, в какой степени, где, куда, откуда, когда, почему, зачем, при каком условии и т.д.) и союзами (что, чтобы, как, словно, будто, точно, ли и т.д.);
выясняют и формулируют оттенки значений, которые привносит в СПП конкретный союз или союзное слово, активно  исследуют грамматическую природу синкретизма в СПП  [Бабайцева В.В., Беднарская  2010, 168-175].
Такая же подробная работа по изучению и применению в устной и письменной речи синтаксической синонимии проводится в процессе изучения других видов и разновидностей СПП.
Таким образом теоретически непротиворечивая классификация сложноподчинённого предложения позволяет совершенствовать методику изучения русского языка, его самый сложный раздел – синтаксис сложного предложения и текста.

§ 2. Изменения в системе  сложноподчинённых
нерасчленённых предложений.

Язык поэзии отличает максимальная метафоричность, выразительность, эмоциональность. Далеко не всё, что присутствует в сознании субъекта речи, получает своё вербальное выражение, однако в тексте остаются следы этого подразумеваемого содержания, которое автор не раскрывает, но имеет в виду. Поэтический текст характеризуется наличием смысловых лакун, что связано с невозможностью выразить словами переживаемое, конфликт между неповторимостью мгновения субъективного психического  содержания и объективными всеобщими законами языка. Эти смысловые лакуны заполняет читатель, опираясь на систему маркеров невербализованных смыслов когда он выходит за рамки конкретного высказывания / «микроконтекста», обращаясь к «макроконтексту» (речевому окружению данного высказывания) и к «метаконтексту» (отражениям в произведении внетекстовой ситуации). Часто невербализованные смыслы домысливаются читателем на основе субъективного опыта, творческого воображения.
Имплицитная структура лирического текста часто не допускает сложных развёрнутых высказываний. Например,  в ранней лирике М. Цветаевой, и особенно в лирике 20-х годов, почти нет сложноподчинённых предложений, сложные предложения в основном имеют бессоюзную структуру. Минимум сложноподчинённых предложений содержится в ранней лирике В. Маяковского.
В зависимости от того, какой аспект в осознании сложноподчинённых предложений превалирует и какая этимологическая структура лежит в основе СПП, они классифицируются на две основные группы. Одни СПП развились из простого предложения, в основе других изначально лежало соединение двух предложений. В связи с этим все СПП классифицируются на структуры, в основе которых лежит незамещённая синтаксическая позиция при опорном компоненте в главном предложении, и на те, которые построены по другому принципу. Первая группа СПП характеризуется тем, что опорные слова в главном предложении  синсемантичны, нуждаются в восполнении незанятой позиции какого-либо члена предложения. Эта позиция восполняется придаточным предложением, выступающим в определённой синтаксической функции (подлежащего, сказуемого, дополнения, определения, обстоятельства образа действия, меры, степени, пространства, синкретичного члена предложения). Это СПП позиционной структуры.
СПП, в основе которых нет позиционного принципа построения, включают два вида: СПП, в основе которых лежат синтаксические отношения обусловленности (причинной, условной, уступительной, целевой, следственной), и СПП, в которых семантика обусловленности не является инвариантной. Такие СПП имеют переходный статус (локативные, временные, сравнительные, присоединительные).
В зависимости от основных  структурных принципов СПП делят на нерасчленённые и расчленённые.
По данным А.Н. Жуковой  система нерасчленённого предложения в русской лирике представлена следующим образом [Жукова 2003]. 

Виды нерасчленённых  сложноподчинённых предложений
 в русской лирике Х1Х-ХХ веков

	1
Кол-во	1
%%	2
Кол-во	2
%%	3
Кол-во	3
%%
	
Дополнительные	955	47,8	1092	54,6	1001	50,1	
Определительные	701	35,1	539	27,0	681	34,1	
Подлежащные	186	9,3	195	9,8	160	8	
Сказуемные 	7	0,4	12	0,6	14	0,7	
Обстоятельственные	151	7,6	162	8,1	144	7,2	
Всего	2000	100	2000	100	2000	100	

Первое место по численности занимают изъяснительные (дополнительные)  СПП. В среднем их частотность составляет 50,8%, то есть половину от всего количества нерасчленённых СПП. К концу Х1Х века они незначительно увеличились, а в течение ХХ века их активность несколько снижается. В языке художественной прозы тенденция к увеличению частотности просматривалась на всём протяжении Х1Х-ХХ веков.

2.1. Изменения в системе изъяснительно - дополнительных 
 сложноподчинённых предложений.

Изъяснительно-дополнительные СПП классифицируются по принципу позиционности.  Придаточное предложение восполняет семантическую неполноту сказуемого в главном предложении, выраженного прямо переходным или косвенно переходным глаголом, синтаксически оформляя семантику объекта действия-процесса. Связь в этом случае предсказуемая и обязательная.
В языке лирики дополнительные СПП представлены разнообразно и с точки зрения союзных средств, и с точки зрения морфологической выраженности опорного слова. Широко употребляются основные изъяснительные союзы и союзные слова:

Я верил, что толпа надеется и ждёт… (В. Брюсов)

И в плену не знаю,
Как война горит:
Вести ожидаю –
Мимо весть летит.    (И. Козлов)

К широкой выведен реке,
Пытливым вопрошал я взором,
В каком нам переехать челноке.    (М. Кузьмин)

Не пойму, кого с тоской люблю я,
Кто мне дорог…                          (И. Бунин)

Знаю, где можно от них отдохнуть. (З. Гиппиус)

Средь суеты, средь пошлости вседневной
Я жду, когда, как приговор судьбы,
Как вешний гром, торжественный и гневный,
В возмездья час, в час роковой борьбы,
 Над родиной истерзанной и бедной
Раскатится набата голос медный.  (Д. Бедный)

Друг другу повторив, что это лишь обряд,
Они для памяти причастие творят,
И пастырь в сюртуке вещает важно:
Amen.                                                   (В. Брюсов)

Нас нянчили надзор и сыск,
И в том я праведно виновна,
Что, восприняв ученья смысл,
Я упаслась от гувернёра.       (Б. Ахмадулина)

В зависимости от предсказанной незанятой позиции в главном предложении СПП разделяются на изъяснительно-дополнительные, изъяснительно-подлежащные, синкретичные дополнительно-определительные СПП:
Когда о гибели ребёнка
вдруг дикторский поведал глас,
Казалось, будто похоронка
с полей войны догнала нас.  (Ю. Друнина)

Ты, прощаясь, дал совет,
Чтоб на скуку осужденный,
Коротал я длинный час –
И свободными стихами
Я беседовал с друзьями.  (А. Пушкин)

Наиболее частотными являются изъяснительно-дополнительные СПП. Придаточное предложение в них восполняет, распространяет слово, нуждающееся в объектном изъяснении и в семантическом восполнении:
Он говорил, что я была прекрасна,
Но о любви я лишь мечтала страстно,–
Я кроткими надеждами жила.        (И. Бунин)

Система союзов и союзных слов представлена в этой разновидности наиболее разнообразно:
Верь мне, что я в пустыне
Хочу, скрываясь ныне,
Для дружбы только жить.    (В. Пушкин)

Не помню, чтоб в дымке растаял «Борис Пастернак»,
А возле Гурзуфа гудел «Николай Заболоцкий».   (К. Ваншенкин)

Скажи, ты видел ли, чтоб Бог вознаграждал
Людей жестоких и лукавых,
Чтоб Он поддерживал неправых
И непорочных отвергал?              (Д. Мережковский)

И не знаю, найду ль письмо, иль не найду,
И мучит меня эта дорогая загадка.  (М. Кузмин)

Ты веришь, что, даже шутя, нельзя
Поверить в то, будто жить – мудрено.  (А. Найман) 

В дополнительных СПП увеличивается продуктивность местоименно-соотносительной связи, формирующей синкретизм СПП. Чаще употребляются союзные слова, среди них на первом месте находится союзное слово что в разных формах:
Я не ведаю,
чем тебя встретят века.        (Р. Рождественский)

Не знали мы, кто возвратится назад. (А. Дементьев)

Ты знал, зачем протрубили трубы,
Ты знал, о чём гудят колокола, –
Зачем же сомкнулись вещие губы
И тень на чело легла?                 (М. Кузмин)

Достаточно регулярно употребляются союзные слова как, сколько, насколько:
Только б слышать всегда да и помнить всегда,
Как сбегает с холма ключевая вода.  (С. Липкин)

Вы посмотрите, сколько же людей
Живёт духовно ярко и красиво… (Э. Асадов)

Реже отмечены союзные слова какой, каков, который:
Дрожат уста, не зная,
Какой огонь я берегу им… (З. Гиппиус)

Станем пить нектар, вспоминая,
Какова была жизнь земная. (Д. Самойлов)

                       …Философ вислоухой,
Скажи скорей, который час?   (В. Пушкин)

В шесть раз активнее стало употребляться  союзное слово чей:

Разве нужно Поэту примету?
Вы поймёте, услышав едва,
чью простую беду и победу
подготовили ваши слова.  (Л. Васильева)

В языке прозы оно малочастотно.
Однако союзное слово где стало употребляться реже в два раза:
Урания, вещай, где первый был твой храм.
Твой трон и твой народ, учитель всем векам? –
Восток таинственный!.. Чреда твоя свершена!..  (Ф. Тютчев)

Всему времечко своё: лить дождю, Земле вращаться,
Знать, где первое прозренье, где последняя черта.  (Б. Окуджава)

Ещё значительнее – в пять раз – сократилась употребительность союзного слова когда:
Я спрашиваю – когда
в стране под названьем «семья»
исчезнут и гнёт, и вражда?  (Е. Евтушенко)

Стабильно редко употребляются союзные слова с локативным и причинным значением куда, откуда, почему:

Скажи, сосед, откуда
Такие в голову нелепости ты взял…   (В. Пушкин)

Откуда я пришёл, не знаю…   (Н. Гумилёв)

Но должен признать к своему стыду,
Я не знаю, куда я иду.              (И. Бродский)

Я не сужу, я знаю, почему ты
Оставил землю бедности и смуты,
Где небу внемлют Пушкин и Толстой,
И проку нет с предавшим пререкаться.   (Б. Чичибабин)

Не понимаю, отчего
В природе мертвенной и скудной
Встаёт какой-то властью чудной
Единой жизни торжество.  (Ф. Сологуб)

В дополнительных СПП возрастает продуктивность коррелятивной связи – почти в 1,5 раза, чаще  она используется как соотносительно-союзная связь, которую формирует указательное слово то и союз что: 
Девица за ласточкой вольной
следила завистливым оком,
грустила невольно 
о том, что разлучены роком.  (А. Белый)

Другие союзы с указательными словами малочастотны:

Ещё никто не зрел того,
Чтобы хотя на миг единый
Улыбкой сгладились морщины
На бронзовом лице его.          (К. Рылеев)

Кровь полилась, как воды ключевые,
В ночи земля пила их без зазренья,
Лишь зарево, как светоч над могилой,
                             Горе над ней Светило, –
И скоро ли – то провиденье знает –
Взойдёт заря и бурный мрак развеет!..       (Ф. Тютчев)

В местоименно-союзной связи чаще участвуют союзные слова что, как, куда, где. Самым продуктивным является союзное слово что, на втором месте союзное слово как. Релятивы с локативным значением употребляются редко:
Что ж медлишь? Верь – не выбирай:
Вперёд, во имя Бога:
Куда и как привесть меня,
То вождь мой знает боле.              (В. Жуковский)

Мы говорили о том, что считали хорошим,
Бранили трусость и порок.                     (В. Хлебников)

Ещё ты успеешь открытие сделать любое,
Не зная о том, как опасно натянуты нервы. (А. Городницкий)

Союзное слово что в коррелятивной связи употребляется реже, а частотность коррелятивного союзного слова как возрастает.
Из коррелятов чаще всего употребляется указательное слово то, формирующий стабильный вариант местоименно-соотносительной связи. Остальные указательные слова (всё, никто и т.д.) сокращаются.
Опорные слова в главном предложении морфологически выражены разнообразно. Это могут быть глаголы, деепричастия, краткие причастия, краткие прилагательные, отглагольные имена существительные, имена состояния, фразеологические обороты. Употребительность глаголов в качестве опорных слов несколько снижается за счёт увеличения употребительности  опорных слов другой морфологической принадлежности, мотивирующих синкретизм конструкции.
Чаще всего в роли опорных слов употребляются глаголы 
– с семантикой мыслительной деятельности, знания, употребительность их постоянно увеличивается:
Её судили стар и мал,
и барды, и князья,
но, проклиная, каждый знал,
что без неё нельзя.        (Б. Чичибабин)

– речи, сообщения, частотность этой группы уменьшается:
…я уеду и вернусь,
этим травам повинюсь,
как душе земли самой,
расскажу им, что со мной.         (Р. Казакова)

–  восприятия, чувства:
Пусть Альбиона берег дальной,
Трепеща, слышит, что он пал.  (Д. Веневитинов)

На дальнем утёсе, труслив и смешён,
Он держит коварную речь,
Но чует, что меч для него припасён,
Не знающий жалости меч.  (Н. Гумилев)

В качестве опорных отмечены глаголы волеизъявления, желательности и др.:

Проси, чтобы поэт заметил твой зудёж!  (А. Кушнер)

Я хочу, чтоб каждое слово
этого утреннего стихотворенья
вдруг потянулось к рукам твоим, словно
соскучившаяся ветка сирени.         (Р. Рождественский)

На втором месте по частотности находятся опорные слова, выраженные деепричастием, их семантика постоянно расширяется и соотносится с частотными  лексико-семантическими группами глаголов (значение мыслительной деятельности, знания, речи, восприятия, чувства):
Тебе легко – ты весела,
Ты радостна, как утро мая – 
Ты резвишься, не вспоминая,
Какую клятву мне дала!..       (Д. Давыдов)

Сидя в Нью-Джерси, в Аронии тихой,
пустой деревеньке,
глядя, как гуси над нею летят из Канады,
я опускаю в копилку, как медные деньги,
тёмные дни, и, пожалуй, иного не дано.  (Е. Рейн)

Почти в два раза возрастает употребительность в качестве опорного слова и кратких причастий:

Я добрым Гением уверен,
Что в сем Дедале рифм и слов
Недостаёт искусства…    (К. Батюшков)

Постоялец вникает в реестр проявлений
благосклонной судьбы. Он польщён, что прощён.                                 (Б. Ахмадулина)

Краткие прилагательные в качестве опорного слова, наоборот, употребляются реже:

Коль правду вам сказать, вы, матери, не правы,
Что глупой модою лишь портите их нравы.  (А. Полежаев)

Плачет от счастья сердце моё одинокое,
Радо оно, что небо такое прекрасное.  (З. Гиппиус)

Все отмеченные краткие прилагательные в роли сказуемого выражают семантику чувства, то есть обусловливают дополнительное причинное значение СПП.
Случаи употребления в качестве опорных слов фразеологических  компонентов единичны:
Но Боже сохрани, чтоб точно думал я,
Что в наши времена не водятся друзья!   (А. Пушкин)

Даже себе не подам и вида я,
Что, кажется, остро сейчас завидую
Ему, нелюбимому в этот час.                  (Э.  Асадов)

На всём протяжении рассматриваемого периода придаточное предложение постпозитивно в подавляющем большинстве случаев (90-91%), что объясняется логикой этой структуры: сначала диктум, потом модус. Препозиция придаточного предложения всегда актуально или стилистически маркирована. В Х1Х века она отмечена как стабильное средство актуализации, в ХХ веке сокращается:
Что ты сказала, я не расслышал…   (К. Фофанов)

А кто там был, почти не помню тоже. (К. Ваншенкин)

Интерпозитивные изъяснительно-дополнительные  придаточные за двести лет стали употребляться в три раза чаще.
В течение Х1Х века изъяснительно-дополнительные  СПП увеличили свою частотность, однако употребительность их незначительно снижается в течение ХХ столетия (1 – 87,2%; П – 89%; I – 83.4%). В целом же это стабильная структура, самая частотная среди всех сложноподчинённых предложений. 
В художественной прозе в это же время наблюдается увеличение продуктивности изъяснительно-дополнительных СПП. Этот процесс можно объяснить, в частности, постепенным вытеснением третьеличного нарратива Х1Х века текстом «потока сознания», в который активно включается косвенная и полупрямая речь.
Подлежащные СПП имеют две разновидности. В первой разновидности  придаточное предложение восполняет семантическую неполноту глагола-сказуемого в главном предложении слева и приближается по синтаксической природе к изъяснительно-дополнительным СПП. Вторая разновидность имеет местоименно-соотносительную структуру.
В подлежащных СПП придаточное предложение занимает позицию отсутствующего подлежащего при сказуемом главного предложения:
Мне приснилось, что все мы сидим за столом,
В полублеск облачась, в полумрак,
И накрыт он в саду, и бутылки с вином,
И цветы, и прохлада в обнимку с теплом,
И читает стихи Пастернак.           (А. Кушнер)

Продуктивность этой разновидности подлежащных CПП в течение двухсот лет постоянно возрастала и увеличилась в 2,2 раза: 1 – 4,9%; П – 6,2%; I – 10,8%.
Субъект модуса  скрыт в данных СПП. Подлежащее прикрепляет содержание главного предложения к действию, выражающемуся в придаточном предложении.  Увеличение продуктивности этих СПП  связано с семантической ёмкостью подлежащего. Кроме того, несмотря на то что подлежащее в данных СПП, как правило, постпозитивно, оно тем не менее называет тему высказывания, актуализируя её в определённом аспекте.
В этом виде подлежащных СПП предпочитаются союзы, которые несколько уменьшают продуктивность, но всё же значительно преобладают над союзными словами  (втрое), которые тоже стали употребляться чаще.
Номенклатура союзов и союзных слов та же, что и в изъяснительно-дополнительных СПП. В подавляющем большинстве случаев используется союз что, почти в половине случаев – союзное слово что:
И мудрено ль, что память о высоком
Невольной грустью душу осенила!..     (Ф. Тютчев)

Свершится, что вами замыслено,
Громада до неба взойдёт…           (В. Брюсов)

Деревьям, поверь, неизвестно –
Чем грезит и дышит трава…      (И. Северянин)

Вот ушла и умерла.
Неизвестно, что страшнее.   (К. Ваншенкин)

Остальные союзы будто, как будто, что будто, если отмечены как единичные. Они обусловливают синкретизм СПП: 
Всё поют и поют вдалеке,
Кто поёт – не пойму: а казалось,
Будто к вечеру там, на реке –
В камышах ли, в сухой осоке –
И знакомая песнь раздавалась.  (А. Блок)

И он запел…
Сперва казалось,
Как будто ветерок шуршит в саду,
Как будто воды текут в траве иль по пескам… (М. Волошин)

Больно мне, если где-то
Мосты между душами рвут.  (Ю. Друнина)

Обидней всего,
если в клетках,
которыми мыслят,
нет
ничего.  (Р. Рождественский.)

В качестве союзных слов активно употребляются местоимения кто, как, где, куда:
И стало ясно, кто молчит
И на пустом седле смеётся. (А. Блок)

Союзное слово как занимает второе место по частотности:

Мы все блаженствуем равно,
Но все блаженствуем различно:
Уделом нашим решено,
Как наслаждаться им прилично
И кто нам лучший дал совет –
Иль Эпикур, иль Эпиктет?              (Е. Баратынский)

Тишина вокруг такая – 
слышно, как растут цветы.  (Р. Казакова)

В качестве опорных слов чаще всего встречаются 
 – глаголы казаться, сниться, мниться, чудиться, нравится и т.д.:
Мне приснилось, что все мы сидим за столом,
В полублеск облачась, в полумрак…  (А. Кушнер); 

– имена состояния с оценочным значением (хорошо, обидно, горько, больно, прекрасно, жалко, неважно, неловко, страшно, странно и т.д.):
Коль не украл и не убил,
Неважно, что не возлюбил.    (Д. Самойлов)

– имена прилагательные с модальным значением (нужно, можно, жалко):

Очень жалко, что самую малость
Я при этом, увы, позабыл,–
Никого там теперь не осталось,
Только пыльные камни могил.  (А. Городницкий)

– имена прилагательные глагольной этимологии (известно, неизвестно,  понятно, видно, слышно и т.д.):

Неизвестно, кто и в чём 
В мире отражается,
Это плохо на твоём 
Сердце отражается.  (И. Лиснянская)

Понятно лишь двоим,
Что человек велик
Страданием своим.  (А. Дементьев)

Номенклатура опорных глаголов сократилась за 200 лет более чем вдвое, среди них чаще употребляются возвратные глаголы восприятия (казаться, чудиться, сниться) и глаголы бытия. Почти в пять раз возросла продуктивность имён состояния в роли опорных компонентов (с 10,6% до 51%). Менее заметно возрастает  доля опорных слов-прилагательных.
Коррелятивная связь нехарактерна ни для изъяснительно-дополнительных, ни для изъяснительно-подлежащных СПП. Она встречается в единичных случаях:
В нём сердце задрожало:
Он грек, то мудрено ль, что родину любил,
Что землю целовал с горячими слезами,
В восторге, вне себя, с деревьями, с домами
       Заговорил!                                             (К. Батюшков)

Ты отдаляешься
и страшно то, что потихоньку
                                           не спешил. (Е. Евтушенко)

Основной позицией придаточного по отношению к главному предложению и здесь является постпозиция (1 – 95,7%; П – 97%; Ш – 96,3%). Препозиция придаточного всегда выступает как средство актуализации:
Что сорвало улыбку ту,
Что зрела ты – мне неизвестно…   (Д. Веневитинов)

Те, что в поле вповалку (прошу извинить),
С того вороны взоров не сводят,
А кого хоронить и кому хоронить –
Непонятно… А годы уходят.         (Б. Окуджава)

В позиционной структуре заложены огромные возможности для выражения синкретизма, который формируется и «справа» и «слева». Опорное слово в этой структуре часто имеет двойную морфологическую природу (отглагольное существительное), поэтому оно распространяется и в объектном, и в атрибутивном отношениях. С другой стороны свободное использование релятивов с различной семантикой обусловливает синкретизм самого придаточного предложения:
Когда и куда поведёшь,
Не знаю, но нет сомнений,
Что погибла прежняя ложь,
И близится вихрь видений.      (А. Блок)

В предложении представлены обе разновидности синкретизма. Позиция дополнения при прямо переходном опорном глаголе-сказуемом не знаю восполняется при помощи союзных слов когда и куда, привносящих семантику времени и места. Дополнение сомнений  (каких? в чём?)  во втором предложении своей морфологической природой обусловливает синкретичное  определительно-дополнительное значение.
Такие CПП достаточно частотны: 1 – 5,2%; П – 3,3%;  Ш– 3,9%, хотя  за двести лет их употребительность несколько снизилась. Придаточное предложение в синкретичных СПП в подавляющем большинстве случаев присоединяется союзом что:
И странная мечта меня в те дни томила,
Что, если Город мой – предвестие веков?  (В. Брюсов)

И вечно звучит, как звучала,
Беззвучная песня сердец:
Что в каждом конце есть начало,
Как в каждом начале конец.       (Л. Васильева)

Союзы чтобы, что будто, ли отмечены в синкретичных СПП как единичные.
Союзные слова употребляются реже,  но стабильно, их частотность развивалась по синусоиде: 1 –10%; П – 5,6%; Ш – 10,3% с резким падением (вдвое) на стыке веков, а к концу ХХ века выровнялась до показателей первой трети Х1Х века:
Старик-отец вёл распри с сыном:
Кому скорей на славну месть
Идти?..                                (Ф. Глинка)

Как продолженье разговора,
куда Неве державной течь,
матросик с ленточкой «Аврора»
о  будущем заводит речь.        (Е. Винокуров)

В синкретичных дополнительно-определительных СПП зафиксирована только постпозиция придаточных предложений.
В сравнительно-объектных CПП придаточное предложение распространяет опорное слово в главной части, выраженное формой сравнительной степени наречий, реже прилагательных или  имён состояния, выражая объект сравнения. Придаточные присоединяются союзами чем, нежели:
Скорей, чем эта мысль мне в голову придёт,
В июне месяце Неву покроет лёд.      (А. Бестужев-Марлинский)

Нет, на Руси бывали чудеса,
Не меньшие, чем в отдалённых странах. (К. Бальмонт)

Они являются самыми малочастотными, однако стабильно употребляются на протяжении всего исследуемого периода. 
Таким образом, самыми продуктивными оказались изъяснительно-дополнительные СПП, хотя за последние двести лет развиваются все семантические разновидности данного вида: изъяснительно-подлежащные, синкретичные, изъяснительно-дополнительные. 
В течение Х1Х века численность и номенклатура союзов и союзных слов почти не изменилась. К концу ХХ века продуктивность союзов несколько увеличивается (в 1,2 раза). В языке художественной прозы этот рост происходит гораздо активнее. Ярче отмечены тенденции возрастания употребительности и союзных слов.
 В системе союзов самым активным по употребительности и увеличению частотности является союз что, такие же процессы отмечены и в художественной прозе, хотя там его продуктивность несколько снизилась к концу Х1Х века.
Использование других союзов в языке поэзии уменьшается так же, как в языке прозы: чтобы – в 2,6 раза, союза-частицы ли – в 3 раза, частотность союзов сравнительной группы – ещё больше, например: будто – в 8,5 раза.
Количество союзов и союзных слов в начале Х1Х века было почти одинаково: 49,6% и 50,4%. К концу Х1Х века численность союзов несколько уменьшилась, а частотность союзных слов соответственно возросла. Эти тенденции получили противоположное развитие  в ХХ веке: активность союзов увеличилась в 1,2 раза, а частотность союзных слов снизилась тоже в 1,2 раза. В языке художественной прозы союзы используются реже, чем союзные слова почти в два раза, тогда как продуктивность союзных слов последовательно увеличивается.
Процессы семантического усложнения союзной связи наблюдаются как в языке лирики, так и в языке прозы. В языке лирики тоже активнее стали употребляться местоимения в союзной функции – союзные слова с более сложной, чем союз что, семантикой. В течение двухсот лет использовалось до 16 союзных слов. Как и в прозе, в языке лирики самым частотным является местоимение что в союзной функции, его продуктивность продолжает увеличиваться. В то же время употребительность союзного слова что в прозаических произведениях снижается.  В лирике союзное слово как употребляется всё активнее, так как выражает  процесс действия. В лирическом стихотворении оно используется для выражения процесса мышления в медитативном рассуждении. Вследствие этого в изъяснительных СПП релятив как выступает только в функции союзного слова, утратив функцию союза. Эта семантика процессуальности помогает «раздвинуть» мгновение-впечатление, насытить его субъективной образностью.
В прозаических произведениях это союзное средство малочастотно.
Другие союзные слова в современной поэзии употребляются реже, наблюдаются незначительные колебания в их частотности. Семантические группы союзных слов, привносящие синкретичную семантику, где, куда, зачем, когда, который количественно уменьшились.  Это можно объяснить процессами перераспределения синкретичной связи. Союзные слова где, куда, когда, зачем стали чаще присоединяться к опорному субстантиву в главном предложении, формируя синкретичные отношения не на базе объектных, а на основе атрибутивных отношений вследствие своей признаковой природы. По своим валентным свойствам они ближе к субстантиву, чем к процессуальному слову, требующему объектного распространения. Союзные слова который и каков закрепились в своей основной функции выражения атрибутивных отношений в СПП.
Однако не всё так просто: количество союзных слов какой, чей, сколько, отчего в синкретичных дополнительных СПП увеличивается. Самые частотные союзные слова употребляются стабильно, без резких колебаний, и сохраняют свою номенклатуру на протяжении всего рассматриваемого периода.
Наиболее активно в качестве опорного слова используется прямо переходный или косвенно переходный глагол, хотя в современный период его продуктивность несколько снижается. В качестве опорных слов возрастает частотность деепричастий, кратких причастий, имён состояния. Уменьшилась частотность в роли опорных слов имён существительных, компаративов-прилагательных, фразеологических оборотов.
В языке лирики коррелятивная связь в изъяснительно-дополнительных  CПП является достаточно продуктивной. Средняя её частота составила 23,6%. Особенно активно указательные слова использовались в течение Х1Х века. В языке современной лирики их активность незначительно снижается. В прозе коррелятивная связь используется реже, но колебания в частотности схожи: увеличение частотности к концу Х1Х века и некоторое сокращение к концу ХХ столетия.
В языке лирики и художественной прозы основной позицией является постпозиция придаточной части по отношению к главной, что обусловлено устройством структуры по позиционному принципу: сначала главное предложение с опорным словом и не занятой позицией при нём, а затем придаточное предложение. Препозиция изъяснительно-дополнительного придаточного всегда актуализирована или семантически, или стилистически. Количество СПП с препозицией придаточного предложения постоянно снижается. В языке художественной прозы отмечен обратный процесс: продуктивность препозитивных  предложений возрастает в 1.9 раза. В языке лирики  увеличивается продуктивность изъяснительно-дополнительных предложений с интерпозицией – в 2,5 раза. В прозаических произведениях такие предложения стали употребляться реже в 1,2 раза.
Таким образом, отметим, что в языке прозы и лирики в целом в процессах эволюции сложноподчинённых изъснительно-дополнительных СПП наблюдается больше сходного, чем различного.

2.2. Изменения в системе
определительных  сложноподчинённых предложений.

Сложноподчинённые определительные предложения занимают второе место по частотности среди нерасчленённых СПП и в языке лирики, и в языке прозы. В языке лирики процесс их изменения представляет синусоиду: уменьшение активности в 1,3 раза к концу Х1Х века и увеличение употребительности в течение ХХ века почти до уровня 20-30-х годов Х1Х века. В языке художественной прозы за двести лет определительные СПП стали употребляться реже  в 1,4 раза.
Структурно-семантические разновидности определительных СПП: определительно-выделительные, определительно-качественные, определительно-присоединительные, определительно-локативные, определительно-временные – отмечены как регулярные и в языке прозы и в языке лирики. Эти разновидности маркированы грамматически, регулярны и продуктивны. На семантику данных СПП влияет лексико-категориальная принадлежность опорного субстантива. Определительно-выделительное значение маркирует принадлежность опорного субстантива к конкретным существительным, имеющим оппозицию грамматического числа: среди ряда одноимённых предметов выделяется один. 
Менее частотно определительно-качественное значение, когда опорный субстантив конкретизируется со стороны его качественной характеристики. Это чаще всего одушевлённое конкретное существительное. Качественная семантика проявляется ярче, если опорный субстантив выражен абстрактным существительным. Данная структурно-семантическая разновидность определительных СПП, как правило, осложняется семантикой следствия. 
В определительно-присоединительном СПП опорный субстантив чаще выражен существительным собственным, которое минимально нуждается в конкретизации, или не нуждается в ней вообще.
Наиболее частотными в языке лирики оказались синкретичные определительно-локативные СПП.  Опорное существительное в зависимости от лексического значения локативности и от позиции в главном предложении мотивирует разную степень проявления синкретизма. Если оно является подлежащим или дополнением, возрастает степень проявления атрибутивности. Если оно используется в функции обстоятельства места, возрастает проявление локативности, поддерживаемое союзными словами где, куда, откуда. При опорном существительном возможен коррелят тот, этот, сей, актуализирующий атрибутивные отношения:
Блаженна та страна, где ты могло явиться:
Там целый был народ – поэт…       (В. Кюхельбекер)

Бывало, корни быстроноги
В степях и диких, и глухих,
Где нет жилья, где нет дороги,
Мчат вихрем всадников лихих.     (К. Рылеев)

В этой местности, где с океаном
схлестнулась Европа,
Все живут на воде, словно Ной в ожиданье
потопа,
Пуповиною кабеля связаны с сушей пока.   (А. Городницкий)

Определительно-локативные СПП наиболее активны на всех трёх срезах. Особенно высока их продуктивность в 20-30- годы Х1Х века, в течение исследуемого периода она снижается в 1,5 раза: 1 – 40,6%; П – 39%; Ш – 25,6%.
СПП с тончайшей переходной семантикой формировались уже в романе «Евгений Онегин». Определительно-локативные СПП представляют там самую дифференцированную в семантическом плане систему: 1) собственно локативные, 2) локативно-определительные, 3) определительно-локативные.  Среди них встречаются СПП с придаточными определительными, в которых локативная сема выражена минимально, так как в опорном субстантиве локативная семантика выражена только лексически, они являются или подлежащим, или дополнением, или обращением:
Деревня, где скучал Евгений,
Была прелестный уголок … 
Он пел те дальние страны,
Где долго в лоно тишины
Лились его живые слёзы.
Оставил он своё именье,
Лесов и нив уединенье,
Где окровавленная тень
Ему являлась каждый день,
И начал странствовать без цели…

Дай оглянусь. Простите ж, сени,
Где дни мои текли в глуши,
Исполнены страстей и лени
И снов задумчивой души.

Когда субстантив занимает позицию обстоятельства места, локативная семантика  усиливается, хотя указательное слово в функции определения обусловливает преобладание атрибутивной семантики. Позиция конкретизируемого придаточным предложением обстоятельства места актуализирует локативную семантику:
Он в том покое поселился,
Где деревенский старожил
Лет сорок с ключницей бранился…

При отсутствии указательного слова семантика локативности ещё более усиливается:
В пустыне, где один Евгений
Мог оценить его дары,
Господ соседственных селений
Ему не нравились пиры…

Локативная и атрибутивная семантика  распределены как бы «поровну», когда придаточное предложение конкретизирует семантику места и одновременно признак предмета:
…И Таня входит в дом пустой,
Где жил недавно наш герой.
Часы бегут; она забыла,
Что дома ждут её давно,
Где собралися два соседа
И где об ней идёт беседа.

Язык Италии златой
Звучит на улице весёлой,
    Где ходит гордый славянин,
Француз, испанец, армянин,
И грек, и молдаван тяжёлый,
И сын египетской земли,
Корсар в отставке, Морали.

СПП с разной степенью семантической дифференциации встречаются в одной строфе (гл. 7, У):
И вы, читатель благосклонный,
В своей коляске выписной
Оставьте град неугомонный,
Где веселились вы зимой;
С моей душою своенравной
Пойдёмте слушать шум дубравный
Над безыменною рекой –                         
В деревне, где Евгений мой
Отшельник праздный и унылый,
Ещё недавно жил зимой
В соседстве Тани молодой,
Моей мечтательницы милой,
Но где его теперь уж нет…
Где грустный он оставил след.
Здесь впервые встретилось парцеллированное придаточное в роли экспрессивного синтаксического средства с ярко выраженной функцией выражения процесса мышления «за строкой». Актуализацию усиливает предшествующее умолчание. Парцелляция в функции присоединения как яркое экспрессивное средство широко распространено в современной лирике. Отрыв члена предложения или придаточного предложения от базовой части характерен для разговорной речи.  Этот мелодически прерванный интонационный рисунок наиболее глубоко освоила М. Цветаева.  В расчленённом высказывании между частями сохраняются те же синтаксические отношения и средства связи, но конструкция нагружается максимальным экспрессивным смыслом, разные уровни которого выражены  имплицитно.
Пушкин первым употребляет такие конструкции, чувствуя скрытую, потенциальную мощь такого отчленения, резко меняющего ритм и мелодику предложения. Отделяется последнее из однородных придаточных, возвращая читателя к грустным событиям недавнего прошлого.
В следующей строфе читаем:
Меж гор, лежащих полукругом,
Пойдём туда, где ручеёк
Виясь бежит зелёным лугом
К реке сквозь липовый лесок.
Ей душно здесь… она мечтой
Стремится к жизни полевой,
В деревню, к бедным поселянам,
В уединённый уголок,
Где льётся светлый ручеёк,
К своим цветам, к своим романам
И в сумрак липовых аллей,
Туда, где он являлся ей.
Местоименно-соотносительная пара туда – где выражает только пространственную семантику без добавлений других сем. Однако и в этой строфе находим сочетания  разной по семантической ёмкости связи. 
Встречаются синкретичные СПП с временной семой. Атрибутивная и временная семантика в них тоже выражена в разной степени:
 В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал,
В те дни в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться муза стала мне.

Онегин, помните ль тот час,
Когда в саду, в аллее нас
  Судьба свела, и так смиренно
  Урок ваш выслушала я?
Наличие синкретизма в СПП обусловливает лексически выраженная временная семантика опорных субстантивов. При наличии указательного слова в функции определения усиливается атрибутивная семантика. При его отсутствии в опорном слове усиливается временная сема:
И в молчаливом кабинете
Ему припомнилась пора,
Когда жестокая хандра
За ним гналась в туманном свете,
Поймала, за ворот взяла
И в тёмный угол заперла.
Теперь мы в сад перелетим,
Где встретилась Татьяна с ним.

Отмеченные СПП регулярно и довольно часто встречаются в романе. В дальнейшем именно тончайшие переливы атрибутивной семантики и пространственной, атрибутивной и временной – активно развивались в языке русской художественной литературы. Активно используются они и в современной прозе и поэзии.
На втором месте по употребительности в лирических произведениях оказались синкретичные определительно-присоединительные СПП, «в которых связь между главными и придаточными предложениями не имеет обязательного характера. Существительное, к которому отсылает местоименное слово, не требует уточнения своего значения; придаточное предложение определяет это существительное лишь постольку, поскольку занимает при нём синтаксическую позицию определения» [Русская грамматика, т. П, 522]. Как указывалось выше, это чаще всего имя существительное собственное, реже личное местоимение:
Петербург Достоевского, который его ненавидел,
Для потомков теперь представляется в виде
Чёрно-белых гравюр, иллюстраций из «Белых ночей».                  (А. Городницкий)
Я знал и видел
Марсия,
Чьей дерзкой флейтою была побита
лира.                       (М. Волошин)

О, да будем счастливцами мы, которым
предстанет!                        (В. Кюхельбекер)

Главные предложения в данных СПП автосемантичны.  Часто опорное существительное вообще не нуждается в распространении, поэтому при нём невозможно указательное слово, семантически дифференцирующее атрибут. Таким образом, эти предложения занимают переходное положение между нерасчленёнными (относятся к слову) и нерасчленёнными (связь с опорным словом структурно необязательна, формальна, дополнительная информация, заключённая в придаточном предложении, имеет присоединительный характер, даётся с точки зрения говорящего). Союзные слова который, чей, где, куда, откуда без опоры на указательные корреляты тоже выражают семантику присоединения.  
 В первой трети Х1Х века определительно-распространительные СПП очень активны, к концу века их частотность снижается в 1,3 раза и на протяжении ХХ века остаётся неизменной: 1 – 29,8%; П – 23%; Ш – 23%.  Употребительность второй синкретичной разновидности определительных СПП является стабильной и регулярной.
Собственно-определительные СПП используются несколько реже, хотя и они достаточно активны в своей основной разновидности определительно-выделительных СПП. В них придаточное акцентирует предметное значение существительного путём выделения его из ряда однородных: 
И та красавица, которая была
Одна из всех тебе мила,
Уже с улыбкою небесной
Тебя надеждою дарит наградой лестной,
Которую давно любовь твоя ждала.         (П. Катенин)

Но та любовь, что душу посещала,
Оставила в душе печальный след…            (И. Бунин)

Синева вторгается в тот предел,
За которым вспыхивает звезда.                (И. Бродский)

В лирике конца ХХ века предметное значение опорного существительного может метафоризироваться. 
Выделительная семантика опирается на соотношение местоименных компонентов тот – который во всех формах. Указательное слово может отсутствовать, но легко восстанавливается, актуализируя семантику выделения, то есть оно факультативно по сравнению с обязательным присутствием местоименно-соотносительной пары в местоименно-соотносительных конструкциях:
Поэтому долго смеркается. Вечер обычно отлит
В форму вокзальной площади, со статуей и т.п.,
Где взгляд, в котором читается «Будь ты проклят»,
Прямо пропорционален отсутствующей толпе.     (И. Бродский)

Я и начал с того, что живу на даче,
Дорожа каждым днём, как последним в жизни,
Шелестеньем листочка, лучом горячим,
Золотящим еловые корни, мысли,
Упрощая решение той задачи,
За которую в молодости взялись мы.     (А. Кушнер)

Или пустыннее напева ты
Тех раковин, в песках поющих,
Что круг очерченной им красоты
Не разомкнули для живущих?     (О. Мандельштам)

С краткой дорогою этою,
Что ты прошёл не один,
И с молодёжной газетою,
Где протрубил до седин.     (К. Ваншенкин)

Употребительность определительно-выделительных СПП резко возрастает в течение ХХ века: 1 – 17,3%; П – 19,1%; Ш – 42,3%.  Они  занимают почти половину в массиве используемых СПП.
Коррелятивная связь употребляется в три раза реже, чем связь без указательных слов: 1 – 23%; П – 16,5%; Ш – 23,9%. К концу Х1Х века её активность несколько снижается, но опять возрастает  к  концу ХХ столетия до первой трети Х1Х века. В языке художественной прозы в первой трети Х1Х века коррелятивная связь употреблялась вдвое реже (12,9%) и постепенно возрастала до 26,5% в конце ХХ века. Номенклатура коррелятов достаточно разнообразна:  тот, этот, всё, сей, такой, другой, оный, некий. В подавляющем большинстве случаев используется указательное слово тот (1 – 82,3%; П – 80,5%; Ш – 61%. Оно может соотноситься со всеми местоимениями в союзной функции. С 90-х годов Х1Х века модель тот – что становится самой частотной. В течение двух столетий её активность возросла в пять раз  (1 – 9%; П – 39,8%; Ш – 46,0%):
Закатилася звезда моя,
Та ль звезда моя туманная,
Что следила завсегда меня,
Как невеста нежеланная!    (А. Полежаев)

Он твердил: «Тот напиток уж выпит,
Что рука наливала судьбы,
И пророчества те, что начертит
Египет,
Для всеобщего мира грубы».   (В. Хлебников)

Но то вино,
Что пью, и то, чем стану,
Продавит дно
Вселенскому стакану.     (И. Лиснянская)
В то же время модель тот – который снижает продуктивность вдвое (1 – 33%; П – 22,3%; Ш – 16,5%):
Куда ж меня нелёгкий тащит
И мой раздутый стих таращит,
Как стих того торговца од,
Который на осьмушку смысла
Пуд слов с прибавкой выдаёт?  (П. Вяземский)

Где та страна, о которой лепечут нам сказки? (М. Лохвицкая)

Кровь отзывается на стадионный шум
той же температурой, с которой зной
тихого утра под горностаем шуб
чёрной вспучивает кисточкой и белизной.  (А. Найман)

Определительно-выделительные СПП

	кол-во	%%	кол-во	%%	кол-во	%%	
что	     36	    28,9	      61	   59,2	    233	    80,9	
который	     53	    43,8	      22	   21,4	      51	    17,7	
чей	     11	      9,1	      16	   15,5	        3	      1	
кой	     10	      8,3	        1	     1	        1	      0,4	
кто	     12	      9,9	        3	     2,9	       -	       -	
всего	    121	  100	    103	   100	    288	     100	

Изменяется употребительность структурных компонентов в определительно-выделительных СПП.  В современной поэзии резко увеличивает продуктивность союзное слово что. В прозе оно малочастотно, но и там его продуктивность увеличивается. Продуктивно и союзное слово который:
 Родитель мой, твой славный дед,
От тех варягов происходит,
Которых дивный ряд побед
Мир в изумление приводит.     (К. Рылеев)

К нему прильнув из полутьмы,
В минутном млеет позлащеньи
Тот мир, которым были мы…
Иль будем в вечном превращеньи.     (И. Анненский)

О, как наивен был тот пыл,
который на крылах удачи
невероятностью задачи
воображенье ослепил!      (Р. Казакова)

Однако к 90-ым годам  Х1Х века его продуктивность сокращается в 2,2 раза и продолжала сокращаться в ХХ веке, видимо, по причине снижения  активности соотносительных слов.  Резко снизилась употребительность союзного слова чей, в языке современной поэзии оно встречается редко:
Где тот певец, чьим пеньем
восхищались?                          (И. Козлов)

Но орёл, чьи перья – красный пламень,
Поднял и швырнул меня на камень,
Где морская веяла прохлада.               (Н. Гумилёв)

Угрюмо царствует глухонемая суть,
И лишь иной христопродавец
Вздыхает, сквозь кусты услышав шумный путь
В какой-то Малоярославец,
А то и грубый гул, среди прямых аллей,
Ассенизаторской машины,
А тех, чьи номера, начавшись с двух нулей,
Внушают трепет беспричинный.                  (С. Липкин)

Редко употребляется союзное слово кой, синоним союзного слова который, имеющее архаичное значение. В современной лирике его употребление стилистически актуализировано:
Того ж «Эдипа», коим прежде
Здесь плющ наградный добывал,
На силу прежнюю в надежде
Ещё представить вам желал…    (П. Катенин)

Вы – радости, кои
Фортуна несла, – далеки!..      (А. Белый)

Хвораю, это значит – ребро
Болит, из коего создана.        (И. Лиснянская)

Союзное слово кто малочастотно и снижает свою активность в течение всего периода. Семантика одушевлённости влияет на снижение  потенциала его использования:
Прощай, и в шуме света 
Меня не позабудь,
Не позабудь поэта,
Кому ты первый путь,
Путь скользкий, но прекрасный,
Путь к Музам указал.          (В. Кюхельбекер)

Я– эгофутурист. Всероссно
Твердят: он – первый, кто сказал,
Что всё было – безвопросно,
Чьё имя наполняет зал.        (И. Северянин)

 Редко употребляется союзное слово кто и в прозе, но там оно увеличивает свою активность. Союзное слово какой тоже малочастотно, но используется стабильно на протяжении двухсот лет. В прозаических текстах его употребительность уменьшается. Союзные слова каков, откуда используются как единичные вкрапления, но используются регулярно.
Стабильный характер имеет и употребление коррелятивной связи, хотя наблюдается некоторое её уменьшение к концу Х1Х века, в ХХ веке её активность возрастает в 1,4 раза. 
В определительно-выделительных СПП частотность коррелятивной связи постоянно и равномерно сокращается – почти в два раза: 1 – 54,5%; П – 38,8%; Ш – 30,9%.  Предложение освобождается от указательных слов, активность таких структур возросла почти в полтора раза: 1 – 45,5%; П – 61,2%; Ш – 69,1%.  Номенклатура указательных слов богата: тот, этот, всё, сей, оный, некий, другой, один.  Ушли из языка стилистически маркированные компоненты, зато в конце ХХ века в языке лирики стали употребляться как соотносительные компоненты другой, один.  Впрочем, 92% употреблений занимают указательные слова тот,  этот. В конце Х1Х века только слово тот употреблялось в 90% случаев:
Та ясность, подобная прелестям северной девы,
Которой глаза голубые и алые щёки
Едва отеняются русыми локон волнами.    (Н. Гнедич)

Но та любовь, что душу посещала,
Оставила в душе печальный след…        (И. Бунин)

Он рыжеват ещё. И на лице
Нет той печати, что потом возникла, – 
Печати гениальности.                            (Е. Рейн)

Остальные указательные слова встречаются сравнительно редко. Указательное слово сей уже во времена Пушкина ощущалось как архаическое:
Не Аполлон, но я кую сей цепи звенья,
В которую могу вселенну заключить.      (К. Батюшков)

Уже в конце Х1Х века оно почти не встречается:

И был повергнут я судьбой
В кипящий горн страстей народных –
В сей град, что горькою звездой
Упал на узел токов водных.        (М. Волошин)

Указательное слово это, современный синоним местоимения сей, стало употребляться только в конце Х1Х века и достаточно активизировалось к концу ХХ века: П – 5%; Ш – 23,6%:
Перед ложем царя баядеры плясали;
Но для Будды звучал тот же грустный напев
В этих гимнах, что жизнь и любовь прославляли
В тихой музыке струн, в нежном голосе дев…                             (Д. Мережковский)

Храните от боли
                      усталые нервы
                                   не слушайте бредни
об этой любви,
               что кажется первой,
                                      и стала последней.     (А. Городницкий)
А над вокзальным застеклённым сводом
я гоню этот бред,
что в  моём подсознанье живёт.  (Ю. Друнина)

Указательное слово это формирует выделительно-синкретичное значение СПП в сочетании с местоимением где:

И бледнеют, и тонут в душе, где
развалины дремлют,
В этой бездне, где много, где всё
пробегает на миг,
В переходах, где звукам их отзвуки,
вторя, не внемлют,
Где один для меня сохранился
немеркнущий лик.          (К. Бальмонт)

В этой местности, где с океаном
схлестнулась Европа,
Все живут на воде, словно Ной в ожиданье
потопа,
Пуповиною кабеля связаны сушей пока.     (А. Городницкий)

Соотносительное слово всё зафиксировано в первом и третьем периодах: 1 – 9,1%; Ш – 3,4%:

О муза, возвести, хотя на слабой лире,
Её все прелести, которы видим мы,
Когда одеянна во ледяной порфире,
Вселенную тягчит алмазными цепьми.     (А. Дельвиг)

Тогда как в тех домах,
Где гордость с суетою
 И гордость впопыхах,
Одна перед другою
     В натянутых словах
Невольно открывают
Всю скуку, что питают
В изношенных душах…      (П. Вяземский)

Благодарю за краткие уроки
Достоинства и мужества души,
За все твои неизданные строки,
Что между нами радостно прошли.     (А. Дементьев)

Как видно даже из приведённых примеров, местоименно-соотносительная связь заменяется местоименно-союзной, в которой  второй компонент что постепенно превращается в союз. Отмечены и единичные союзы что:
Старый почерк на записке,
Что кольцом ладони смята.   (В. Хлебников)

 В языке художественной прозы отмечены иные – «зеркальные» – процессы: увеличение употребительности указательных слов в течение Х1Х века и сокращение их к концу ХХ века.
В определительно-выделительных СПП наблюдается только постпозиция придаточных предложений.
В определительно-качественных СПП придаточное распространяет опорный субстантив, нуждающийся в качественной характеристике. Структурной особенностью является соотношение коррелятов такой – какой (что). Связь может быть как местоименно-соотносительной, так и местоименно-союзной. Опущенное указательное местоимение легко восстанавливается:
Итак, прощайте! Скоро, скоро
Переселюсь я, наконец
В страну такую, из которой
Не возвратился мой отец!         (А. Полежаев)

Разве что сердце – дрожащая роза –
Мыслит тверёзо
В утро такое, где лучше б не думать о взрывах
Разного рода.                                         (И. Лиснянская)

Мне кажется, что слово «гласность»
То ввысь зовёт,
 а то ко дну,
тая в себе одну опасность, тая 
опасность не одну:
дойти в правдивости звучанья
до безграничности такой,
когда внезапное молчанье,
как смерть,
как вечности покой,
и книга жизни без закладок
лежит, всезнанием сквозя,
ни тайн на свете, ни загадок,
и «можно» нет
                    и нет «нельзя».          ( Л. Васильева)

А на Командорах
                           такая морось,
что колья для сетей
                         принимаешь за людей.  (Е. Евтушенко)

Определительно-качественные СПП малочастотны на протяжении всего рассматриваемого периода, хотя их продуктивность возросла за двести лет в 2,8 раза: 1 – 1,7%; П – 3,7%; Ш – 4,7%. Это обусловлено видимо возможностями метафоризации, которая наслаивается на базовую структуру. 
В определительно-качественных СПП местоименно-союзная связь превышает союзную вдвое: 65,6 и 34,4%. В первой трети Х1Х века отмечена только местоименно-соотносительная связь. Номенклатура союзных слов иная, чем в определительно-выделительных СПП. Отмечены релятивы какой, который, каков, где, когда, что. На первом месте союзное слово какой, так как именно оно вносит в предложение семантику качественного признака, проявляющегося в какой-либо степени, причём указательное слово такой может отсутствовать, и данной разновидности определительных СПП оно факультативно:
Так в быка превратился Юпитер, – нет!
                                                  Нет! – не такого,
Как мы видим при стойлах, – отнюдь не такого, какие,
Глыбы земли рассекают, влача искривлённое рало…                    (А. Мерзляков)

Как дым пожара, туча шла.
Молчала старая дорога.
Такая тишина была,
Что в ней был слышен голос Бога,
Великий, жуткий для земли
И внятный не земному слуху,
А только внемлющему духу.       (И. Бунин)

Но он любил мечтать 
О пресвятой звезде,
Какой не отыскать
Нигде – увы! – нигде!      (Ф. Сологуб)

На бледно-голубой эмали,
Какая мыслима в апреле,
Берёзы ветви поднимали
И незаметно вечерели.      (О. Мандельштам)

Но вечный сон у меня, покойницы, – 
Двойник такой затяжной бессонницы,
Какой ещё не бывало.             (И. Лиснянская)

 К концу Х1Х века активность  союзного слова какой увеличилась с 58,3% до 60%,  а в течение ХХ века снизилась почти на половину – до 38,1%.
Союзное слово который, занимая почти половину употреблений в этом значении в первой трети Х1Х века (41,7%),  более чем вдвое (20%) стало употребляться реже в конце Х1Х века и не отмечено в современной поэзии:
Крылов, ты выиграл богатства
Хотя не серебром –
Не в серебре же все приятства, – 
Ты выиграл таким добром,
Которого по смерть, и как ни расточаешь,
Не проживёшь, не проиграешь.          (Н. Гнедич)

И средь ладоней неиссчетных
Не находил ещё такой,
Узор которой в знаках четных
С моей бы совпадал рукой.         (М. Волошин)

В современной лирике начинают использоваться союзные слова с синкретичным значением где и когда  (38,1 и 19% употреблений):
Я сам себе боюсь признаться,
Что я живу в такой стране,
Где четверть века центрит Надсон,
А я и Мирра в стороне…                 (И. Северянин)

Не дай нам, Время, зрелости такой,
где жадное желанье жить
жестоко
опутано расчётливой тоской –
и оттого особо одиноко.         (Л. Васильева)

Нам не хватает всем такого дня,
Когда вокруг всё истинно и немо…     (А. Дементьев)

Иногда атрибутивно-качественная семантика вовлекается в зону влияния сказуемого, и тогда  СПП сдвигается к местоименно-сказуемной разновидности:
Тебя мне память возвратила,
Такой, какою ты была,
Когда «Не любит!» говорила
И слёзы горькие лила.        (Д. Самойлов)

Реже употребляется местоименно-союзная связь с компонентами что и чтобы:

Он поднят над землёю напоказ,
и даль пред ним распахнута такая,
что видит он долины,
и Кавказ
под ним сияет,
льдинами сверкая…      (Е. Винокуров)

Союз чтобы отмечен в определительно-качественных СПП только три раза.
Активность коррелятивной связи в определительно-качественных СПП значительно увеличивается: 1 – 25%; П – 40%;  Ш – 81,3%. Используется исключительно указательное слово такой:
Такая странная печать –
Как бы дарованная свыше, –
Что кажется – в церковной нише
Тебе назначено стоять.                  (О. Мандельштам)

Похваляяся,
шли враги на Русь.
И таким большим было их число,
Что его пока не придумали.                 (Р. Рождественский)

Продуктивность местоименно-союзной связи в течение ХХ века постоянно снижается, хотя и отмечается в лирике последней трети ХХ века как регулярная:
А вот сейчас судьбу решать пора,
И надо пробиваться в мастера,
Во всяком деле только в мастера,
Такое время, что нельзя иначе.               (Э. Асадов)

В определительно-качественных СПП отмечена только постпозиция придаточных предложений.
В определительно-распространительных СПП номенклатура союзных слов представлена более обширно, что связано с синкретичным  углублением семантики СПП. Регулярно отмечаются союзные слова который,  кой, чей, кто, что, где, куда, откуда. Первое место во всех трёх периодах занимает инвариантное союзное слово который:
Отвечать
          по закону и правде,
пред которыми все равны,
ради нашей Державы,
                               ради
краснозвёздной
моей страны!           (Р. Рождественский)

Чаще всего лексическая конкретность опорного субстантива выражена формой имени существительного собственного:

Ах, не верь самолюбью, не верь, чтобы мог бы бороться
С Гектором, мужем могучим, пред коим
все вои трепещут!                                                     (А. Мерзляков)

…Бог, этот грозный бог неумолимой сечи,
Родил смиренного Христа,
Святого, кроткого, властительного сына,
Всё возлюбившего бессмертною душой,
Кто умер на кресте, чья мирная кончина
Зажглася вечною звездой…                                 (К. Фофанов)

Всю жизнь, остаток прежних сил,
Теперь в одно я чувство слил,
В любовь к тебе, отец мой нежный,
Чьё сердце так ещё тепло,
Хотя печальное чело
Давно покрылось тучей снежной.          (А. Одоевский)

Определительно-присоединительная семантика – основа для метафоризации, опорный субстантив может распространяться уже в главном предложении, создавая авторские метафоры:
Вы хотите, чтоб стихами
Я опять заговорил,
Но чтоб новыми стезями верх Парнаса находил:
Чтобы славил нежны розы,
Верность женския любви,
Где трескучие морозы
И кокетства лишь одни.            (Д. Давыдов)

И опять к равнодушной отчизне
Дикой уткой взовьётся упрёк:
Я участвую в сумрачной жизни,
Где один к одному одинок!              (О. Мандельштам)

Как я люблю витраж, чей яхонт дважды 
весел,
Как лал и как сапфир, и толстый 
Барельеф,
Куда не львиный твой, не родовитый 
вензель
Чванливо привнесён и выпячен: «эЛь эФ».    (Б. Ахмадулина)

Через минуту, впрочем, появился
с  ведром серебряным,  откуда рдел
затылок,
в  фольгу обёрнутый, бутылка «Редерера»,
шампанского, которое, как помню,
ценил Освободитель Александр.                    (Е. Рейн)

Активность союзного слова где в определительно-присоединительных СПП резко возросла к концу Х1Х века (в 2,5 раза), но к концу ХХ века снизилась и достигла показателей первого периода: 1 – 9,1%; П – 23,4%; Ш – 9,5%.
В определительно-присоединительных СПП отмечена только постпозиция придаточных предложений по отношению к главным.
Определительно-временные СПП отмечаются в лирике и Х1Х и ХХ  веков, хотя чаще они употреблялись в конце Х1Х века: 1 – 10,6%; П – 15,2%; Ш – 4,4% (см. выше об их использовании в романе «Евгений Онегин»). Временная семантика маркируется или опорным субстантивом, содержащим в своём семном составе лексически выраженное значение времени (миг, минута, час, день, ночь и т.п.), или наличием союзного слова когда, или одновременно двумя компонентами:
Я хорошо тот помню день,
Когда пришёл он в наш курень
И клятву дал быть гайдамаком…     (К. Рылеев)

Ему представился тот страшный час,
Когда достичь пылая трона,
Он заглушил священный в сердце глас,
Глас совести, и веры, и закона.            (К. Рылеев)

И день, когда родимся, налагает
На нас печать заветного числа:
До смерти наши мысли и дела
Оно сопровождает.               (З. Гиппиус)

И скорей, чем турист,
готовый нажать на спуск
камеры в тот момент,
когда ландшафт волнист,
во мне говорит моллюск.            (И. Бродский)

Коррелятивная связь в определительно-временных СПП постепенно сдаёт свои позиции, причём наиболее резко в течение Х1Х века: 1 – 48,6%;  П – 19,5%; Ш – 40%:
Да будет проклятым навек
Тот день, как я рождён для смерти и печали,
Да будет проклятой и ночь, когда сказали:
«Зачался человек».                                      (В. Кюхельбекер)

Уже воображенье
Сближает отдаленье
Мне тех счастливых дней,
Когда уединенье,
Покой и размышленье
Смирят души смятенье,
И усыпят страстей
Коварное волненье!              (П. Вяземский)

Прошли те времена, когда нелицемерно
Мы верили с тобой в Божественность небес…            (Н. Клюев)

В тот год,
когда
в неё пришла
война, …
всё было в свете
мертвенных реклам…                  (Е. Винокуров)
Отмечены единичные вкрапления указательного слова такой:

Нам не хватает всем такого дня,
когда вокруг всё истинно и немо…  (А. Дементьев)

Активизируются определительно-временные СПП без коррелятивной связи: 1 – 51,4%; П – 80,5%; Ш – 60%. Их развитие тоже представляет синусоиду с вершиной на стыке веков, максимально они употреблялись в конце Х1Х века:
… Не во гневе строитель вселенной
В час, когда вызывал к жизни младые миры, –
Был земнородных творцом                        (В. Кюхельбекер)

И в день, когда, отдавшись парусам,
Его корабль ушёл по глади синей,
Они торжественно пошли во  храм –
Свои обеты повторить  Богине.        (В. Брюсов)

В час, когда слетают сны,
В ночи ясные весны,
Слышен вдох мой в тишине:
– Друг мой! Вспомни обо мне…     (М. Лохвицкая)

Но в миг, как свершались пути роковые
Судьбы моей,
В сиянии предстала мне Дева Мария,
Звезда морей.                                          (В. Брюсов)

В пушкинскую эпоху употреблялось союзное слово как:

Прошли те времена, как верила Россия,
Что головы царей не могут быть пустые.
И будто создала благая длань творца
Народы тысячи – для одного глупца…  (Н. Языков)

С той поры, как не стало владельца
В этом прежде смеявшемся доме… (Н. Гумилёв)

Здесь семантика процессуальности релятива как нейтрализуется, вследствие чего он слился с местоименным компонентом, образовав составной временной союз.
Продуктивность определительно-временных СПП развивалась по синусоиде: увеличение употребительности к концу Х1Х века и снижение к концу ХХ: 1 –10,6%; П – 15,2%; Ш – 4,4%.
Отмечена только постпозиция определительно-временных придаточных предложений.
В определительно-пространственных СПП опорный субстантив имеет в своём семном составе локативную сему, или это имя собственное, обозначающее географическое понятие, кроме того, придаточные связаны с главными предложениями союзными словами с пространственным значением. В некоторых синкретичных СПП превалирует атрибутивная семантика, когда опорный субстантив занимает не обстоятельственную позицию в главном предложении:
… Вновь я посетил
Тот уголок земли, где я провёл
Изгнанником два года незаметных.   (А. Пушкин)

Есть край, где старый
Замок
В пучину бьющих
Вод
Зубцами серых
Башен
Глядит – который
Год!                         (А. Белый)

В ней были душами близки
Баку и Ереван,
Где я вверял свои виски
Пахучим деревам.      (Б. Чичибабин)

А в Москве – допотопный трамвай,
Где прицепом старинная конка.      (Д. Самойлов)

Локтивное значение усиливается, когда придаточное конкретизирует обстоятельство места в главном предложении. Чаще употребляется союзное слово где, реже – куда, откуда:
Помнишь хижин скромный ряд,
С холма к берегу идущий,
Где стоит знакомый сад
И журчит ручей бегущий.    (П. Плетнёв)

На всём протяжении исследуемого периода релятивы с атрибутивной и пространственной семантикой могли употребляться параллельно, нередко в одном предложении:
О, будь благословен, кров светлый и приютный,
Под коим как родной был принят гость минутный!
Где беззаботно мог он сердце развернуть
И сиротство его на время обмануть!
Где любовался он с сознаньем и участьем
Семейства милого согласием и счастьем…    (П. Вяземский)

И скачет сам по тем волнам,
Где водный страх припал к челнам.   (С. Городецкий)

В той вышине, где всё им нипочём,
Снежинки вьются редким хороводом.  (К. Ваншенкин)

Бегу от вас, бегу, петропольские стены,
Сокроюсь в мрак лесов, в пещеры отдаленны,
Куда бы не достиг коварства дикий взор
Или судей, писцов и сыщиков собор.    (А. Бестужев-Марлинский)

Но мирно розовый мерцает Антарес
На южных небесах, куда прозрачным дымом
Нисходит Млечный Путь к лугам необозримым.    (И. Бунин)

Иногда семантика пространства и времени может метафорически переосмысливаться:

Сороковые, роковые,
Военные и фронтовые,
Где извещенья похоронные
И перестуки эшелонные.     (Д. Самойлов)
На всём протяжении исследуемого периода в определительно-пространственных СПП преимущественно использовалась связь без местоименных компонентов, причём соотношение коррелятивной и некоррелятивной связей за двести лет не изменилось. Коррелятивная связь составляет 18,4%, связь без коррелятов – 81,6%.
Среди коррелятов самым продуктивным является указательное слово тот:
От Висмора в двух милях та деревня,
Где ограничился лиц наших мир.      (Н. Гоголь)

Потом вздохнул: «Как нынче жарко!»
И, разговором утомлён,
Направился к каштанам парка,
 В тот замок, где обедал он.          (О. Мандельштам)

На севере если и верят в бога,
то как в коменданта того острога,
где всем нам вроде бока намяло,
но только и слышно, что дали мало.       (И. Бродский) 

Реже используется указательное слово этот:

Взгляну с улыбкою печальной
На этот мир, на этот дом,
Где я был с счастьем незнаком,
Где я, как факел погребальный,
Горел в безмолвии ночном.        (А. Полежаев)

И его печальные жертвы –
Я и краски утра мёртвые,
В эти пашни,
Где времена роняли свой сев,
Смотрятся башни,
Назад не присев!            (В. Хлебников)

Потому, что ночами пируют здесь милые тени,
только дверь запирают, как вступают они
 во владенье
этой бывшей земли, безутешной,
безрадостной пьянки,
где бренчит пианист до рассвет
«Прощанье славянки».                (Е. Рейн)

Отмечены единичные случаи употребления указательного слова такой, нейтрализующего пространственное значение:
И подчиняюсь такому порядку,
где, словно тоненький лучик, светла
мне подшивающая подкладку
быстрая бережная игла.        (Е. Евтушенко)

Обычно придаточное предложение в определительно-пространственных СПП занимает постпозицию:
Бывало, кони быстроноги
В степях и диких, и глухих,
Где нет жилья, где нет дороги,
Мчат вихрем всадников лихих.       (К. Рылеев)

В одном углу столапый Спрут,
В другом углу стоглазый Страх,
Ещё в углу, где тину ткут,
Красавка Рая, вся в слезах.       (С. Городецкий)

…В Одессе, где капитан весною свечи льёт
и мальчик по нужде сейчас зашёл за кустик,
поставили памятник.                             (Ю. Кублановский)

Интересно сопоставить развитие синкретичных самых частотных определительно-локативных и определительно-временных СПП. Здесь наблюдается единый процесс снижения их активности в течение ХХ века в связи с укреплением в языке маркеров локативной и временной семантики в системе их дифференцированных структурно-семантических разновидностей.
В определительно-временных СПП используются указательные слова тот, это, в этих случаях определительная семантика усиливается, и СПП приобретает выделительное значение:
И листвою пожелтевшей
Осыпает мне окно
В эту ночь, когда на небе
И на сердце так темно!     (К. Фофанов.)

В определительных СПП  стабильно используются в основном союзные слова: 1 – 98,4%; П – 98,2%; Ш – 98,3%. Союзы встречаются  редко. Самым частотным оказалось союзное слово где, особенно активно оно на протяжении Х1Х века, к концу ХХ века его употребительность снижается. В языке художественной прозы это союзное средство употребляется значительно реже, чем в поэтических произведениях. Союзное слово – инвариантный маркер атрибутивной семантики  который – значительно отстаёт по частоте употребления. К концу Х1Х века оно стало употребляться реже, а к концу ХХ века опять возрастает почти до уровня Х1Х века. В прозаических текстах союзное слово который – самое частотное средство связи в определительных СПП,  хотя и там его активность постепенно снижается. 
В структурно-семантических разновидностях определительных СПП в языке лирики превалирующая номенклатура и частотность союзных средств иная, чем в языке прозы.

Таблица
Изменение употребительности средств связи
 в определительных СПП

	Кол-во	%	Кол-во	%	Кол-во	%	
что	36	5,2	61	11,6	236	35,4	
который	182	26,5	75	14,3	150	22,4	
чей	24	3,5	48	9,1	40	6	
кой	51	7,4	6	1,1	3	0,4	
кто	23	3,4	10	1,9	2	0,3	
какой	7	1	6	1,1	8	1,2	
где	297	43,2	236	44,9	195	29,2	
куда	7	1	5	1	5	0,7	
откуда					1	0,1	
когда	60	8,7	79	15	29	4,3	
всего	687	100	526	100	667	100	

Основную нагрузку в организации структуры определительных СПП берут на себя союзные слова: 1 – 98%; П – 97,6%; Ш – 97,9%. Вопросительные местоимения и наречия в союзной функции фиксируются памятниками письменности уже в Х1 веке [Стеценко 1977, 298]. Союзы так же употребляются стабильно: 1 – 2%; П – 2,4%; Ш – 2,1%. Количество союзных слов постоянно сокращается. А.Н. Жукова зафиксировала 10 союзных слов,  употребляемых в определительных СПП: который, какой,  чей, кой, кто, что, где, куда, откуда, когда. В лирических  текстах первое место по употребительности занимает союзное слово где, обеспечивающее синкретичную семантику локативно-определительных СПП:
Пойдёшь в страну исчезнувших чудес,
Где спит в безмолвии Ливии степь песчана
И пламенный самум – дыхание небес.         (А. Хомяков)

И вот она в долине той,
Где жаркий совершился бой.      (В. Жуковский)

И вот она в городе, где проживают колибри
И Господа славят, где домики
к скалам прилипли,
а рядом течёт по-арбатски знакомо
Фейрфакс…                                   (Б. Окуджава) 

Средь мрачной и сырой темницы,
Куда украдкой проникал,
Скользя по сводам, луч денницы
И ужас места озарял
В цепях, и грозный, и угрюмый,
Лежал Хмельницкий на земле…  (К. Рылеев)

Союзное слово где может распространять субстантив, не имеющий локативного значения:

…Стозвучный гул, крик, вопль, порою горький смех,
Таинственная жизнь, бессмертное движенье,
Где, что ни брось во глубь, и все они в броженьи… (Ф. Тютчев)

Рассказ друзей о прожитых скитаньях,
Спор изощрённый, где ваш ум витает.      (М. Кузьмин)

Коротка и случайна, как прихоть,
Наша жизнь, где не место уму.             (Б. Чичибабан)

Чаще союзное слово где употреблялось в Х1Х веке, в течение ХХ столетия оно несколько теряет свою активность. Нечасто оно употребляется в языке художественной прозы, где в течение ХХ века оно тоже стало употребляться реже. Союзные слова куда и откуда отмечены как единичные.
 Активно употребляется местоимение который в союзной функции, так как оно оформляет все разновидности определительных СПП. Местоимение который, связывая главное и придаточное предложения, обеспечивает вторичную номинацию опорного существительного любой семантики:
Твои стишки Тощев-пиит
Покроем Пушкина кроит,
Но славы громкой не получит,
И я котёнка вижу в нём,
Который, право, не путём
На голос лебедя мяучит.         (Е. Баратынский)

Морозно, ясно, солнце в окна светит,
Из детской слышен шум и смех детей:
Письмо, которому он не ответит,
Пишу я тихо в комнате своей.            (М. Кузьмин)

Загадка жизни нам даётся вместе
с ответом на неё, как ключ с замком,
иначе бы глубокою природа и не была б,
а весь ответ на это
в той простоте, которую природа
вложила в тайну сложность.         (Е. Винокуров)

Продуктивность союзного слова который демонстрирует синусоиду: к концу Х1Х века она уменьшилась в 1,8 раза, а к концу ХХ – опять возросла в 1,6 раза. В языке художественной прозы отмечен однонаправленный процесс: явное уменьшение продуктивности в Х1Х веке и незначительное продолжение этого процесса в ХХ столетии.
Уходит из языка лирики союзное слово кой. В ХУШ веке оно отмечалось как стилистически нейтральное. В начале Х1Х века оно употреблялось даже чаще, чем в языке прозы (7,4% и 2,6%). В языке современной лирики союзное слово кой употребляется только в целях стилистически окрашенной актуализации:
Наверное, сказала б: – Это третье (тысячелетье)
До Рождества, о коем никому
Неведомо в Давидовом дому.                               (И. Лиснянская)

И каждое из четырёх животных
Три пары крыл имело, а внутри
Они очей исполнены без счёта
И никогда не ведают покоя,
Взывая к Славе: свят, свят, свят, Господь,
Бог вседержитель, коий пребывает
И был во веки века и грядёт!                       (И. Бунин)

Союзное слово что преимущественно оформляет определительно-выделительные отношения. Чаще всего оно осуществляет вторичную номинацию субстантива неодушевлённой  конкретной семантики:
В Московском клубе я, что английским зовут,
Читаю иногда Булгарина и Греча.         (В. Пушкин)

Узнавая лепестки,
Что дрожат у края ног,
Я забыл голубые пески
И пещеры высокий порог.     (В. Хлебников)

Сегодняшний загад мой небогат,
Да и нелепо дожидаться счастья
От солнца, что уходит на закат.  (А. Городницкий)

Тенденция к семантической дифференциации типового значения обусловила чрезвычайную активизацию союзного слова что в современной лирике: 1 – 5,2%; П – 11,6%; Ш – 35,4%, употребительность его возросла 6,8 раза, закрепив формально выделительную семантику внутри определительных СПП.
Союзное слово какой употребляется редко, но постоянно, чуть выше его активность в языке художественной прозы. Оно закрепилось за определительно-качественными СПП:
Или в ней было что-то от повесы,
И мудреца, и философа-гуляки,
Каких Шекспир вставлял частенько в пьесы
И убивал в пылу кинжальной драки?            (А. Кушнер)

Оно может употребляться и в определительно-выделительном значении:

Пускай  другой отыщет двери,
Какие мне не суждены.       (А. Блок)   [те двери, которые]

Употребляется оно и в структурах недифференцированной определительно-выделительной и определительно-качественной семантики:
Сквозь щель поменее, чем ушко,
В какое тщился верблюд пролезть,
Проходит то, что давно прошло,
И то, что будет, и то, что есть.       (И. Лиснянская)

Союзное слово чей, малочастотное в языке прозы (15 предложений на 6000 примеров), довольно активно употребляется в языке лирики (1 – 3,5%; П –9,1%; Ш – 6%). Это союзное слово зависит от опорного субстантива, выраженного одушевлённым существительным:
Нельзя ль найти подруги нежной,
В чьё неизменное участье
Беспечно веровал бы я,
Случится ль вёдро или ненастье
На перепутье бытия?              (Е. Баратынский)

Я родом оттуда, где серп опирался на молот…
где шумно шагали знамёна портяночной славы,
где кожаный ангел к устам правдолюбца приник,
где бывшие бесы, чьи речи темны и корявы,
нежданно влюблялись в страницы убийственных книг…              (Б. Чичибабин)

К концу ХХ века  эта дифференциация сглаживается, и союзное слово чей всё чаще поясняет неодушевлённое существительное:
Вы помните о городе, обиженном в чуде,
Чей звук так мило нежит слух
И взятый из языка старинной чуди… (В. Хлебников)

На море штормно, и гигантские
Оякорены в нём суда, –
Но слышу шелесты эстляндские,
Чья фьоль атласится сюда.         (И. Северянин)

Море состоит из воли
 странных вещей, чей вид
множественного числа,
брошенного на произвол,
был им раньше привит
всякого ремесла.             (И. Бродский)

Был он предпоследним, не забывшим
запах земляники, акварели,
чьи на рыхлом ватмане распятом
расползлись, подтёки забурели.     (Ю. Кублановский)

Союзное слово кто распространяет опорное существительное со значением лица:
А вот красавицы, кого ревнивый страх
Таил во мрачных теремах,
Как вешние цветы от плена освободились… (П. Катенин)

Ты, с кем в счастливом сражении
и за двоих не реши, кто потерпел пораженье.  (Р. Казакова)

Эти СПП близки к местоименно-соотносительным. Их продуктивность в языке лирики снижается, а в языке прозы увеличивается.
Союзное слово когда особенно активно употреблялось в 90-х годах Х1Х века (15%), в течение ХХ столетия его употребительность снизилась. Оно отмечено в определительно-временных СПП:
Италия, отчизна вдохновенья!
Придёт мой час, когда удастся мне
Любить тебя с восторгом наслажденья,
Как я любил твой образ в светлом сне.      (Д. Веневитинов)

На другие обращаю 
В час заката жадный взор,
В час, когда уходит к раю
Тихий вечер на дозор…      (К. Бальмонт)

Был день, когда из кулака
в песок струилась нить песка,
струился кислород и кремний,
текли часы, и среди кущ
бродил,  шелковолос,  влекущ,
твой, время, образ, детский, древний.    (А. Найман)

В прозе частотность союзного слова когда в синкретичной функции возросла за два столетии в 2,4 раза, так как стало распространять существительные, не имеющие временной семантики. В языке лирики союзное слово когда возможно только при опорных существительных временной семантики.
Остальные союзные слова отмечены как единичные.

Изменения в системе союзов.
На долю союзов в определительных СПП приходится всего 2% от всех средств связи. В языке художественной прозы их активность выше, в среднем 11 %, и частотность их на протяжении двух столетий постоянно увеличивалась. В выборках отмечены союзы как, что, чтобы.
Союз как  редко употребляется в определительно-временных СПП преимущественно в лирике Х1Х века. В ХХ веке оно вошло в состав составного временного союза:
Полгода минуло ныне,
Полгода, о государь,
С дня того, как юный воин
Моего отца убил.           (П. Катенин)

Но в миг, как свершились пути роковые
Судьбы моей
В сияньи предстала мне Дева Мария,
Звезда морей.                            (В. Брюсов)

Ничто здесь не изменилось с той
поры, как объявлен был золотой
век, и история на постой
расположилась у нас.          (И. Бродский)

Союз что  тоже употребляется редко.  Он отмечен только в конце Х1Х и в лирике ХХ века в определительно-качественных СПП с оттенком значения степени и следствия:
Бывает такое небо,
Такая игра лучей,
Что сердцу обида куклы
Обиды своей жалчей.      (И. Анненский)

Союз чтобы отмечен лишь в современной лирике                        Б. Ахмадулиной.
Употребление вариантов местоименно-соотносительной связи можно назвать относительно стабильным. Это обусловлено семантическим маркированием указательного слова.  Менее структурно необходимо оно в определительно-качественных СПП. В лирике такие варианты выполняют часто не структурную, а актуализирующую роль:
И тенью тень там так мягко стелилась,
Там бывает такая минута,
Что лучами незримыми глаз
Мы уходим друг в друга как будто.  (И. Анненский)

Нет, есть такая боль, что звуки
Как бы немеют перед ней, – 
Так трут виски, сжимают руки,
Огня пылают горячей.                 (А. Кушнер)

В обстоятельственных СПП образа действия, степени и меры указательное слово выполняет определяющую структурную роль.  Позиция указательного слова в главном предложении определяет семантику всего СПП, позиционно оно предсказывает семантику придаточного предложения, а значит, и всего СПП.  Именно указательное слово распределяет взаимозависимость сем в синкретичных СПП:
Нам не хватает всем такого дня,
Когда вокруг всё истинно и немо…      (А. Дементьев)

Не дай нам, Время, зрелости такой,
где жадное желанье жить жестоко
опутано расчётливой тоской – 
и оттого особо одиноко…             (Л. Васильева)

Основную – атрибутивную – семантику СПП диктует указательное слово. При использовании коррелята в определительно-временных и определительно-пространственных СПП предложение приобретает ограничительный оттенок значения:
Без меча вошёл я смело
В ту заклятую страну,
Где так долго жизнь коснела
И покорствовала сну.                 (Ф. Сологуб)

Дано ль душе из тела
уйти на полчаса
в ту сторону, где  Бело-
сарайская коса?               (Б. Чичибабин)

Так я задолго до того мига,
Когда признание станет всеобщим,
Говорю: «Над нами иноземцев иго,
Возропщем, русские, возропщем!..»            (В. Хлебников)

Часто в таких СПП наблюдается семантика определения и следствия:

Такое мёртвое молчанье
В лесу и в синей вышине,
Что можно в этой тишине
Расслышать листика шуршанье.     (И. Бунин.)

2.3. Изменения в системе сложноподчинённых
местоименно-соотносительные СПП.

Местоименно-соотносительные СПП имеют особую структуру, отличную от определительных СПП. Выше в §1 было показано, что в местоименно-соотносительных предложениях представлена совсем другая,  чем в определительных СПП,  понятийно-грамматическая  и структурно-семантическая природа синтаксических отношений.  Если в определительных СПП указательное слово факультативно, то в местоименно-соотносительных СПП оно обязательно. Местоименно-соотносительные СПП не допускают субстантива в качестве опорного слова в главном предложении. Конструктивными компонентами в них являются местоимения, опустить каждое из которых невозможно. Это в значительной степени фразеологизированная структура. Допустима (искусственно) подстановка существительного с самым абстрактным, семантически недифференцированным значением, приближающимся к местоименному  (вещь, человек и т.п.): Тот человек весел, кто смеётся. Препозиция придаточного вообще не допускает подстановки существительного: Кто весел, тот (человек?) смеётся. 
Таким образом, первым уровнем классификации местоименно-соотносительных  СПП является структурный, вторым – семантический. Семантика местоименно-соотносительных СПП определяется по синтаксической функции указательного слова в главном предложении.
 Местоименно-соотносительные подлежащные СПП выражают субъектные отношения. Придаточные подлежащные раскрывают содержание местоимений - указательных слов, выполняющих в составе главного предложения функцию подлежащего, присоединяются союзными словами кто и что с обязательным использованием коррелятивной связи, образуя местоименно-соотносительную связь с обязательными компонентами: кто – тот, что – то:
Кто заботы и печали 
Топит в пенистом фиале,
Тот один прямой мудрец.    (В. Кюхельбекер)

Кто устоял в сей жизни трудной,
Тому трубы не страшен судной
Звук безнадёжный и нагой.       (Д. Самойлов)

То, что от меня пошло,
Так при мне и останется.         (Д. Самойлов)

Это фразеологизированные структуры с закреплённой препозицией придаточного предложения: кто – тот. В ХХ  веке отмечено всё более частое употребление модели тот – кто.   
Местоименно-соотносительные подлежащные СПП стабильно употребляются в течение всего периода: 1 – 9,3%; П – 9,8%; Ш – 8%. Субъектные отношения могут включать как компонент и одушевлённое лицо, и неодушевлённый предмет. В первой трети Х1Х века в языке лирики чаще встречаются СПП, в которых выражается семантика одушевлённого лица, но их продуктивность снижается к концу ХХ века в полтора раза, а в конце Х1Х века они употреблялись ещё реже. Увеличивают частотность структуры, выражающие неодушевлённый субъект. Местоименно-соотносительные СПП, выражающие одушевлённое лицо, всё чаще строятся по модели: тот – кто во всех падежных формах, когда придаточное предложение раскрывает содержание местоимения:
Нынче щеголяют в «молодых»
Те, кому давно уже за сорок.     (Ю. Друнина)

Однако в первой трети Х1Х века активнее использовалась фразеологизированная модель кто – тот. Данные СПП часто формируют смысловую часть в многокомпонентных сложных предложениях:
Кто переходил путь бедствий и крушенья,
Тот знает, отчего душа и дума в нас
Влечётся в тихие лесов уединенья,
Зачем полуночный, безмолвный любит час.     (Н. Гнедич)

Ужасно быть рабом страстей!
Кто раз их предался стремленью,
Тот с каждым днём летит быстрей
От преступленья к преступленью.          (К. Рылеев)

Довольно часто отмечается эта структура на стыке Х1Х-ХХ веков:

Во мне выискивали пошлость,
Из виду упустив одно:
Ведь кто живописует площадь,
Тот пишет кистью площадной.       (И. Северянин)

Кроме коррелята тот, возможны и другие указательные слова   (каждый, все, всё, этот, первый, единственный, другой):
И каждый, кто прочтёт твоих трудов собранье,
Или послушает тебя минуты две,
Увидит, как насквозь: в душе вредить желанье
И неспособность в голове.                       (П. Вяземский)

Что достойно, что бесчестно,
Что умам людским известно,
Что идёт из рода в род,
Всё, чему в цепях не тесно,
Смертью тусклою умрёт      (К. Бальмонт)

Звезда глядела через порог.
Единственным среди них, кто мог
знать, что взгляд её означал,
был младенец; но он молчал.         (И. Бродский)

           А моя первая интеллигентная женщина –
одесситка Лена
Сшила мне первый галстук, потрясший
всю Горький-стрит,
И была первая, кто поверил, что я
первый поэт вселенной,
Хотя этот факт, конечно, ещё доказать
предстоит.                                     (Е. Евтушенко) 

В стихотворной речи коррелят может быть опущен, его имплицитное    присутствие поддерживает ритм стиха. Такие структуры встречаются на протяжении Х1Х века:
Блажен, блажен, кто в полдень жизни
И на закате ясных лет,
Как в недрах радостной отчизны,
Ещё в фантазии живет.                (Д. Веневитинов)

Кто хочет, жди её награды.      (Н. Языков)

Чаще такие структуры встречаются в поэзии серебряного века:

Мудрено нас ведёт рукою
Кто послал на этот путь.         (М. Кузьмин)

В современной лирике они используются редко. Чаще встречается модель тот – кто – более половины всех употреблений в течение 200 лет.
Иногда одушевлённый субъект метафорически  может выражать союзное слово что:
А этот, что попал
Вдруг с корабля на бал,
Явился и пошёл на всех насмешки
строить.                                       (Д. Самойлов)

Реже встречаются местоименно-соотносительные подлежащные СПП, обозначающие неодушевлённый предмет или событие, которые строятся по модели то – что:
Бенгальского огня зелёно-красный свет,
Весёлый говор, смех и громкий треск ракет,
Всё то, что прежде было мне так мило,
Теперь меня терзало и томило.     (М. Лохвицкая)

Нарвите мне смеющийся букет, –
В нём будет то, чего в сирени нет,
А ты, сирень, увянь в тоске нектара.    (И. Северянин)

Должно быть, о чём мечталось,
То и сбылось.                           (Э. Асадов)

Всё, что пришло, увы,
Из джунглей или из головы,
Как христиане или как те же львы,
Является будущим.                   (И. Бродский)

А важным становится нечто,
О чём не знавали досель.             (Л. Васильева)
В ту зиму происходило с нами
со всеми что-то, о чём не знали.  (Ю. Кублановский)

Наиболее продуктивны модели с соотносительными парами то – что и всё – что. Снижается продуктивность союзного слова кто. Увеличивается активность союзного слова что. В 1,5 раза уменьшилась употребительность самого активного указательного слова тот. В 2,8 раза увеличил продуктивность коррелят то.  Активнее стали употребляться другие указательные слова.
Фразеологизованные структуры с препозицией придаточного предложения чаще употреблялись в Х1Х веке (30,1%):
Кто русский по сердцу, тот бодро и смело,
И радостно гибнет за правое дело!       (К. Рылеев)

Кто туда неосторожно
Из другой страны заглянет,
Тот, – предание неложно, – 
В изумленьи камнем станет.            (К. Бальмонт)

Однако они встречаются и в современной лирике:

Кто перегрелся в кутежах 
И лопается от калорий,
Тот и у холода в фаворе,
И у росинки падишах.        (Н. Матвеева)

В ХХ веке они в два раза сократили активность (14,4%). Превалирует модель тот – кто:

Пусть рабствует в пыли лишь тот,
 кто к рабству сроден.        (П. Вяземский)

Вот всё, что гадкими стихами
поэт успел вам написать,
и за небрежными строками
блестит безмолвия печать…    (А. Полежаев)

Но счастлив тот,
кому открыта тайна
реальной жизни,
кто душою прост…      (Е. Винокуров)

Значительно увеличилась употребительность СПП с интерпозитивными подлежащными придаточными – в 2,8 раза:
Друзья твои – льстецы, коварство – их язык,
Обман невинности смиренной;
Тот, с кем ты хлеб делил, бежит продать твой лик,
Его коварством очерненный.        (Н. Гнедич)

То, что от меня пошло,
Так при мне и останется.        (Д. Самойлов)

И мне его слово досталось
 в награду за верность и грусть,
и всё, что мне в жизни осталось –
запомнить стихи наизусть.           (Л. Васильева)

Таким образом, основной позицией местоименно-соотносительных подлежащных придаточных предложений по отношению к главным является постпозиция. Количество придаточных, находящихся в препозиции, уменьшилось вдвое, а продуктивность интерпозитивных придаточных заметно возросла.
Местоименно-соотносительные сказуемные СПП раскрывают предикативные отношения, заявленные местоименным компонентом в главном предложении. Организующий местоименный компонент – указательное слово – выступает в функции сказуемого, образуя соотносительные пары:  тот – кто, таков – кто, таков – что, таков – каков:
Я тот, кто кинул шарики планет
В огромную рулетку Зодиака.             (М. Волошин)

И, взоры померкшие нежа,
С тоской говорили цветы:
«Мы те же, что были, всё те же,
Мы будем, мы вечны… а ты?»               (И. Анненский)

Память есть то, что тебе незаметно,
Как организму процент воды.                  (И. Лиснянская)

Артист совсем не то же, что актёр.   (Д. Самойлов)

А что такое мастер?
Тот, кто от всех отличен
Своею сивой мастью,
Походкой и обличьем.                   (Д. Самойлов)

Сказуемные СПП могут осложняться семантикой цели:

Не лжёт моя строка, но всё ж не такова,
Чтоб точно обвести уклончивость лекала.  (Б. Ахмадулина) 

Эти предложения употребляются реже всех разновидностей местоименно-соотносительных СПП, но всё же не исчезают из языка, они встречаются и в прозе, и в лирике. В первом периоде отмечено лишь 7  сказуемных СПП, в конце Х1Х века – 12, в современной поэзии зафиксировано 14 примеров, что составляет соответственно: 0,4%; 0,6% и 0,7% от числа собранных  нерасчленённых СПП. В этих СПП наблюдается структурно-семантическая нерасчленённость, слияние предикативного и атрибутивного признаков, они переплетаются, накладываются друг на друга.
В системе местоименно-соотносительных сказуемных СПП наиболее продуктивной является модель то – что:
Но мы, друзья, не то, что деды:
Мы песни призвали в беседы,
Когда веселье – наш кумир –
Сзывает нас на шумный пир.    (Н. Языков)

Если ты не то, что я, –
Не увидим мы Лицо,
Не сомкнёт Он нас в кольцо,
Если ты не то, что я.             (З. Гиппиус)

Океан – это то, что Господь
Отделяет от суши с морями,
Чтоб сберечь добиблейский хаос…  (А. Найман)

В ХХ веке эта модель активизируется. Второе место по частотности занимает модель тот – кто, продуктивность которой не изменяется. Союзный компонент может употребляться в разных падежных формах:
Нет, братцы, нет! Полусолдат
Тот, у кого есть печь с лежанкой,
Жена, полдюжины ребят,
Да щи, да чарка с запеканкой!    (Д. Давыдов)

Он тот, кому погибель не дана,
Кто, встретив смерть, в смущенье клонит взоры,
Кто видит сны и помнит имена.    (М. Волошин)

Я тот, кто вышел из больницы,
Кто слышит, как весна идёт,
Но помнит знаки жизни хрупкой –
Связь неестественную с трубкой,
Свой продырявленный живот.         (С. Липкин)

Только в Х1Х веке отмечена модель тот – что:

Я тот, чем был, чем есть, чем буду,
Не пременюсь, непременим…       (А. Полежаев)

Новый день – не тот, что бьётся
С ветром в окна по весне!             (А. Блок)

Соотносительную пару могут формировать местоимения всё, единственный:

Погасшие огни, немые голоса –
Неужто это всё, что от мечты
осталось?                                (И. Анненский)

Где-то звенит трамвай, глаза
 слипаются,
Солдаты возвращаются с песнями из
борделя,
дождь – единственное, что напоминает
Гегеля.                                               (И. Бродский)

Отмечены несколько отрицательных предложений этой модели:

Теперь не то, что летом;
Уж сыро, мокро, и густой туман
Так холодом всего и пронимает.    (Н. Гоголь)

Я мнила в гордости слепой,
Что жизни путь я не пройду
Бесследно, общею тропой.
Что я не то, что все, – что рок
Мне участь высшую предрёк
Великих подвигов и дел
И что бессмертье – мой удел.    (М. Лохвицкая)

Вроде всё ничего,
Да не то, что сначала,
И на ласки его
Кое-как отвечала. ( К. Ваншенкин)

Для местоименно-соотносительных сказуемных СПП характерна постпозиция:

Манмит сброшен. Слава Рима,
Власть всё та же, что была
И навеки нерушими,
Как Тарпейская скала.      (Н. Гумилев)

Разницы нет – тленье не умирает.
Крошево скал – то ж, что скованность ветра,
Бог не из бани в сугроб на сезон ныряет,
Холод и жар – минимум на полвека.       (А. Найман)

Несмотря на малочастотность, местоименно-соотносительные сказуемные СПП используются в языке лирики постоянно и стабильно.
Местоименно-соотносительные обстоятельственные СПП включают СПП образа действия, степени и меры.
В этих СПП структурно необходимым является указательное слово так. В зависимости от его синтаксической функции маркируется семантика СПП.
Местоименно-соотносительные СПП с семантикой образа действия в языке поэзии используются редко. Сказуемое обычно выражается глаголом активного действия, распространяемого обстоятельством образа действия:
В рассказ мой вслушайтесь: какой-то древний жрец,
К кумиру своему излишне богомольный,
Так уж кадил ему, так уж ему кадил,
Что с ног до головы его он закоптил.       (П. Вяземский)

  Нельзя сказать, в каком году
 Так повелось и так ведётся,
Что Кривде с Правдой не живётся,
Что Кривда с Правдой не в ладу.      (Д. Бедный.)

Если придаточное предложение присоединяется союзом чтобы, СПП имеет  синкретичную семантику образа действия и цели:
Седой дедушка, мы просим,
Опираясь шестопером,
Сделай так, чтоб, бег дробя,
Пали с стрелами олени.          (В. Хлебников)

Видно так хотело небо
Року тайному служить,
Чтобы клич любви и хлеба
Всем бывающим вложить,
Солнце дымом окружить.     (В. Хлебников)

Ведь это как любовь! Неужто ни в Европе,
Ни в Африке слова никто не сцепит так,
Чтоб мир себя узнал в смущеньи и ознобе,
Вздохнул, помолодел, вспылил, ускорил шаг!    (А. Кушнер)

Данная  разновидность местоименно-соотносительных предложений активизируется. 
СПП образа действия в зависимости от наличия союза могут приобретать сопоставительный и сравнительный  оттенки значения:
Как и в твоём уступчивом уборе
В движеньях был портного не рабом,
Так мысль моя носилась на просторе
С надеждою и памятью втроём.    (П. Вяземский)

Так живу, как в светлом доме
Огнецветные цветы,
Над ошибками земными
Посмеиваясь с высоты,
В башне с окнами цветными
Переливчатой мечты.       (К. Бальмонт)

Как раненый город
Встаёт из развалин,
Так мы возрождались
С тобой из разлук.         (А. Дементьев)

Активность этих конструкций снижается.
Если сказуемое главного предложения выражает состояние, то оно распространяется обстоятельством степени проявления этого состояния. Таким образом формируются СПП с семантикой степени. Опорные глаголы-сказуемые, выражают состояние, проявляющееся в большей или меньшей степени:
 Так полюбил он мглу ночей
 И тихо плещущие реки,
Что мест искал, где нет людей,
Где даже не было б аптеки.        (Ф. Сологуб)

И, звёздочкой в памяти тусклой
так вспыхнув, что кончилась мгла,
 явилось: в лодчоночке узкой
вьетнамка ногами гребла…        (Р. Казакова)

Больше я не могу о войне
Ни в Сараево, ни в Чечне,
Этот век так устал во мне,
Что усоп на косматом дне
Простоватой души моей…      (И. Лиснянская)

Друг друга мы любили так,
что оставалась на устах
жасмина нежная пыльца,
к лицу порхая от лица.       (Е. Евтушенко)

Да, столько усталости ранней в душе напласталось,
что это уже называется, видимо, –
                                                                  старость.  (Е. Евтушенко) 

Сказуемое может быть выражено   именем    состояния: 
  
И вдруг мне сделалось так тяжко,
Так тяжко, что нельзя сказать…    (Н. Гоголь)

Так высоко я, древняя Рассея,
Что подо мной, в твоём краю – в моём! –
Мне кажется громада Енисея
Речушкою без имени, ручьём.        (Д. Блынский)

Опорное слово – краткое прилагательное:

Бывает сердце так сурово,
Что и любя его не тронь!    (О. Мандельштам)

СПП степени могут содержать компонент семантики цели:
                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                
Напьёмся так, чтобы ходить
Нам было вовсе невозможно.      (Н. Языков)

Неужели же я буду так зависеть от людей,
Что не весь отдамся чуду мысли пламенной моей?                      (К. Бальмонт)

А милых так любите, чтоб из глаз
Душа как солнце праздником светилось.    (Э. Асадов)

Единичны СПП степени с оттенком сравнения:

Но отчего ж без тебя мне так больно, так скучно,
Будто наутро я не увижусь опять.                  (М. Лохвицкая)

Местоименно-соотносительные обстоятельственные СПП с  количественной семантикой в качестве опорного слова имеют количественно-именное сочетание или сочетания так много, так мало. Частота употребления их незначительна, но тем не менее они регулярно употребляются на протяжении двух веков:
И столько мягкости таило их движенье,
Забывших яд измен и муку расторженья,
Что сердцу музыки хотелось для него.      (И. Анненский)

Но в чуткой тишине так много тайной жизни,
Что кажется, мой друг, оставленный вдали
Ко мне твой тихий вздох и ропот укоризны
Ночные ветерки, волнуясь, принесли.        (К. Фофанов)

Я побывал у антиквара,
Что первый занимал этаж,
И столько было там товара,
Что впал я безутешный раж.    (Е. Рейн)

Пережили столько людей и стран,
Что стала вдвое старше земля.     (Д. Блынский)

Отмечены местоименно-соотносительные локативные СПП со структурно обязательными компонентами там – где, туда – куда, туда – где и т.д.:
И там, где глубже сумрак хмурый,
Мой взор горящий был смущён
Едва заметною фигурой
В тени столпившихся колонн.   (Н. Гумилев)

Там, в синеющих лугах,
Где колышутся леса, – на серебряных рогах,
Обращённых в небеса,
Туча громом и дождём!        (С. Клычков)

И скрипка таинственно пела,
И тысячи взоров впились
Туда, где мерцала, шипела
Пустая лазурная высь.    (И. Бунин)

Среди местоименно-соотносительных СПП с обстоятельственной семантикой пространственные СПП – самая продуктивная группа, хотя на протяжении ХХ века её активность несколько снижается. Самой частотной является модель там – где:
Там, в очаровательной тиши,
Где блаженствуют поэты,
Прочту Катуллу и Парни
Мои небрежные куплеты,
И улыбнутся мне они.       (Е. Баратынский)

Достойны ль мы своих наследий?
Мне будет слишком жутко там,
Где тропы рысей и медведей
Уводят к сказочным тропам.    (И. Бунин)

Здесь страшней, чем там,
Где свищут пули.               (Ю. Друнина)

Оба компонента местоименно-соотносительной пары (указательное слово – союзное слово) обязательны
Часто детерминантное указательное слово там задаёт импульс к использованию ряда уточняющих локативных обстоятельств, которые ещё более конкретизируются придаточным предложением.
Другие союзные слова при указательном слове там отмечены в единичных случаях в пушкинскую эпоху:
Там лавры хижину просторну осенят,
В пустынях  процветут Темпейские долины,
Куда вы бросите свой благотворный взгляд
О нежны дочери суровой Мнемозины!         (К. Батюшков)

Сегодня я с вами пирую, друзья,
Веселье нам песни заводит,
А завтра, быть может, там буду и я,
Откуда никто не приходит.            (А. Дельвиг)

Достаточно редко употребляется союзное слово туда:

А мы, безвозвратные ввек,
Снидем туда, где Тулл, где Аник, где Эней благочестный,
И будем мы – тени и прах!                                       (А. Мерзляков)

Они ушли туда, где их сердец исчезла мощь,
Где их сердца живут одной любовью.             (Н. Гумилев)

Впрочем, мне держать ответ и туда идти  с повинной,
Где кончается дорога.                                                 (Б. Окуджава)

Реже локативные СПП организует местоименно-соотносительная пара куда – туда:
Итак, поэт унылый мой,
Тот скоро час примчится,
Когда тебе с родной страной,
С друзьями должно разлучиться;
Лететь туда, куда ведёт
Рука судеб неумолимых…       (Н. Языков)

Благословися свет и тень,
И веселясь игрою мирной,
Смотри туда – в хаос безмирный,
Куда склоняется твой день.          (А. Блок)

Нет, ни у жизни, ни у книг
Не научились – не доходит:
Вчера ушёл один старик
Туда, куда и жизнь уходит…      (Р. Казакова)

Ещё реже встречаются структуры туда – откуда:

О вера, вера, мать чудес родная,
Дерзну ли взор туда поднять,
Откуда весть летит благая!     (Ф. Тютчев)

И разъярился,
И голосом он диким возопил:
«Нет, не хочу я, не хочу! Повергни
Опять меня туда, откуда взял:
На улицу хочу я, на распутье!..»     (Д. Мережковский)

Единичны примеры с соотносительной парой оттуда – где:
Я знала, что изделье бесконечно
Вязальщика, пришедшего оттуда,
Где бодрствует, связуя твердь и твердь.  (Б. Ахмадулина)

Местоименно-соотносительные СПП всех семантических групп употребляются постоянно, стабильно на протяжении двухсот лет:  1 – 7,6%; П – 8,1%; Ш – 7,2%. В современной поэзии они даже активизируются. Такой же процесс отмечен и в языке прозы.

Выводы.

Таким образом, в языке прозы  и в языке лирики на главных векторах развития нерасчленённых СПП отмечаются сходные процессы. Особенно это заметно в массиве изъяснительно-дополнительных и определительных СПП – самых частотных структур в системе нерасчленённых СПП.
Изъяснительно-дополнительные СПП занимают основной объём нерасчленённых СПП. Они обладают наибольшей номенклатурой средств связи: союзов, союзных слов, коррелятов, опорных слов, выраженных  разными частями речи. В лирических текстах дополнительные СПП всё чаще оформляются союзами, продуктивность которых постоянно растёт, особенно в современной поэзии. Напротив, в языке художественной прозы наблюдается заметный рост активности союзных слов.
В обеих формах художественной речи преимущественно употребляется союз что, продуктивность других изъяснительных союзов невелика.
Самыми употребительными среди союзных слов являются местоимения что и как.  В лирических произведениях чаще, чем в прозаических, отмечено союзное слово кто, которое в прозе наблюдается как редкое, но развивающееся явление.  Коррелятивная связь в изъяснительно-дополнительных СПП используется чаще в лирических произведениях, хотя процессы эволюции сходны: активизация к концу Х1Х века и уменьшение частотности к современному периоду. Более активно в обеих формах речи  данные СПП развивались в рамках Х1Х века.
 Придаточные предложения чаще всего постпозитивны.
 В системе определительных СПП наблюдается больше структурно-семантических отличий. В языке лирики среди структурно-семантических разновидностей определительных СПП на первом месте  находятся синкретичные определительно-локативные СПП, которые в прозаических произведениях отмечены как малочастотные. Среди собственно-атрибутивных СПП в языке лирики активизировались определительно-выделительные, тогда как в прозе они являются стабильной структурой.
Сходными оказались следующие процессы:
– снижение активности определительно-присоединительных СПП,
– увеличение продуктивности определительно-качественных СПП, максимальное в конце Х1Х века.
Различные тенденции выявлены на следующих направлениях:
– основным средством связи в обеих формах речи являются союзные слова, система союзов занимает незначительное место, однако в языке художественной прозы их частотность выше, за два века она увеличивается почти в два раза; 
– в системе союзных слов наблюдаются несовпадения по номенклатуре и употребительности: в поэтических текстах основным средством связи является союзное слово где, тогда как в прозаических произведениях – союзное слово который;
– малочастотные в прозе союзные слова что и чей активно употребляются в языке современной поэзии.
В системе изъяснительно-дополнительных СПП в языке лирики отмечено снижение активности союзных слов к современному периоду, а в языке художественной прозы наблюдалось увеличение частотности в этот же период.
В развитии местоименно-соотносительной и местоименно-союзной связи наблюдаются разнонаправленные явления.  Весьма продуктивное в языке лирики союзное слово кто в художественной прозе является малочастотным. Продуктивное в языке лирики союзное слово где постепенно уменьшает активность в современной лирике, а в прозе его частотность стабильна, но незначительна на протяжении двух веков. В поэтических текстах увеличивается продуктивность малочастотных в прозе  союзных слов когда, чей. Однако  общие процессы развития коррелятивной связи схожи.
И в прозе и в лирике активно используется коррелятивная связь, но продуктивность её разная. В языке лирики СПП с коррелятивной связью сокращаются к концу Х1Х и значительно активизируются к концу ХХ века. В языке прозы, наоборот, к концу Х1Х века эти конструкции значительно активизируются, а к концу ХХ века сокращаются. Самым употребительным указательным словом во всех типах, видах и разновидностях изъяснительно-дополнительных  и определительных СПП в обеих формах художественной речи является местоимение тот. В поэтических текстах регулярно употребляются указательные слова это, всё, такой.
 Таким образом, система нерасчленённых СПП и в прозе и в лирике эволюционирует по сходным стратегическим  векторам, так как в этих системах наблюдается больше сходного, чем различного. Различия носят частный характер. В языке лирики синкретичные структуры развиваются более активно. Это связано с большей информативной насыщенностью, структурно-семантической многоаспектностью «поэтического шифра»  (Ю.М. Лотман).

§ 3. Изменения в системе расчленённых 
сложноподчинённых предложений. 

3.1. Изменения в системе  сложноподчинённых
 временных предложений.

Временные СПП представляют целостную структурно-семантическую систему, включающую девять структурно-семантических разновидностей, объединённых общим категориальным значением времени и организованных по принципу функционально-семантического поля.  Ядром функционально-семантического поля являются собственно-временные СПП, которые обнаруживают максимальную степень концентрации дифференциальных признаков. С собственно-временными СПП соотносятся переходные и синкретичные конструкции, образующие зону периферии. Существующая в современном языке лирики система СПП со значением времени сложилась к началу Х1Х века, но на протяжении Х1Х-ХХ столетий претерпела ряд изменений. Наиболее интенсивные изменения и в структуре, и в семантике происходили на рубеже Х1Х-ХХ веков. Структурные изменения в системе временного СПП и в языке лирики, и в языке прозы имеют больше сходных черт, чем различных, тогда как изменения в семантике данных конструкций значительно различаются.  
Эволюцию системы временных СПП в языке лирики во многом определяет особый характер выражения временной семантики в лирическом тексте. Категориальное значение времени формируется в нём посредством тесного взаимодействия морфологического времени, синтаксического времени, таксиса, темпоральности и  времени, выраженного  в хронотопе лирического произведения.
Иерархически выраженная  языковая природа хронотопа в лирическом произведении ещё не исследовалась.  А.Н. Миронов впервые попытался комплексно описать семантику «время определяющих» понятий в их взаимодействиях и взаимовлияниях: синтаксическое время, морфологическое время, формирующее предикативность отдельных предикативных единиц в составе СПП и предикативность всего временного СПП, темпоральность, таксис, хронотоп лирического произведения [Миронов 2005]. Синтаксическое и морфологическое время – взаимосвязанные категории. Синтаксическое время проявляется в предложении, формируя его предикативность на фоне категории модальности. Главным средством выражения синтаксического времени является модально-временная парадигма глаголов-сказуемых (морфологическое время). Но синтаксическое время расширяет рамки морфологически выраженной модальности и мыслится в категориях нереально проявляющейся ситуации: Выйди! (синтаксически выражена нереальная модальность в будущем времени).
Семантическая категория темпоральности более абстрактна по сравнению с понятием «синтаксическое время». Она проявляется в сложном предложении и сложном синтаксическом целом (микротексте). Темпоральность  понимается как категория, выражающая различные виды отношений выражаемых ситуаций к точке отсчёта, совпадающей или не совпадающей с моментом речи. Понятие момента речи связано с образом автора. По сути, оно субъективно, это авторская точка отсчёта.  Это тот переход от грамматического выражения семантики предложений и их сочетаний к смысловому углублению текста, связанному с точкой зрения автора, выражающего себя в тексте. О взаимосвязи этих понятий в системе простого предложения пишет Н.А. Николина [Николина 2006: 73-187]. Комплекс системы средств выражения семантической категории темпоральности образует функционально-семантическое поле (ФСП). Ядерным элементом этого поля является грамматическая категория времени, представленная на разных уровнях языковой системы.
На фоне темпоральности организуются таксисные отношения. Темпоральность выражается грамматическими формами, на базе которых оформляются собственно текстовые отношения, организующиеся минимумом двумя предложениями. Временная семантика переосмысливается, усложняется, углубляется авторской точкой зрения, включающей такие понятия, как субъективность, оценочность, экспрессивность, метафоричность, цикличность, линейность.  Комплекс этих семантических параметров и образует хронотоп лирического произведения, принципиально отличающийся от хронотопа эпического произведения.
Ядро ФСП времени составляют собственно-временные СПП.
Наряду с прямоподчинёнными временными СПП, отмечены обратноподчинённые и взаимоподчинённые предложения. В прямоподчинённых временных СПП содержательно и формально определяемым является главное предложение, а определяющим – придаточное:
Когда мне было пятнадцать лет,
я выбил на этой стене
Свои инициалы.                    (Е.Рейн)

В обратноподчинённых СПП главное предложение определяет придаточное:

Шла ночь в тумане покрывал,
Когда к реке они пришли
И поцелуем мир зажгли.     (С. Городецкий)

Грамматическая зависимость между главным и придаточным предложениями имеет обоюдный характер во взаимоподчинённых временных СПП:
Едва заставу Петрограда
Певец унылый миновал,
Как разлилась в душе отрада,
И я дышать свободно стал,
Как будто вырвался из ада…     (К. Рылеев)

Придаточное временное может относиться ко всему главному предложению в целом (в обратноподчинённых и взимоподчинённых СПП). Частотность этих СПП незначительна.
Самую большую группу составляют СПП, в которых придаточное относится к предикату главного предложения:
Я умру, когда ты тронешь
Ликом девичье лицо… (С. Городецкий)

Особенно ясно эта зависимость прослеживается, когда придаточное предложение относится к предикату главного предложения в подлежащно-временных  и дополнительно-временных СПП:
И так хорошо мне и тяжко [то],
Когда приближается миг.     (О. Мандельштам)

Я люблю, когда синие чащи,
Как с тяжёлой походкой волы
Животами, с листвой хрипящими,
По конкам марают стволы.       (С. Есенин)

Предикат в подлежащно-временных СПП выражен кратким прилагательным. В дополнительно-временных СПП сказуемое выражено прямо переходным или косвенно переходным глаголом. Если этот глагол имеет семантику эмоционального состояния, то СПП  выражает оттенок семантики причины.
В определительно-временных СПП придаточное предложение относится  к субстантиву с лексически выраженной временной семантикой (минута, час, день, год и т.д.):
Я люблю большие дома
И узкие улицы города
В дни, когда не настала зима,
А осень повеяла холодом.   (В. Брюсов)

Названные разновидности являются самыми частотными разновидностями временных СПП.

Изменения в структуре временных сложноподчинённых предложений.

В поэтическом тексте отмечены союзы разной структуры: простые, составные, двойные и парные. 
Инвариантом союзной системы является союз когда, так как он выражает любые разновидности временных отношений. Универсальность союза когда состоит в том, что он способен выражать семантику  одновременности, полной и частичной, следование, предшествование, конечный или начальный временной предел. В 20-30-е годы Х1Х века в языке художественной прозы союз когда отмечен в 74,6% употреблений, к концу столетия его процентная доля уменьшилась незначительно – до 74,1%, в прозе с 58,4% до 69,3%  [Логвинова 1983, 71].  В течение Х1Х-го столетия союз-инвариант когда в языке лирики  употреблялся стабильно.  С его помощью выражаются все разновидности временных отношений между ситуациями.
О д н о в р е м е н н о с т ь  (полная и частичная):
По рыжим пожнивам тянулась наша тень,
Когда из смуглых рощ отзвучием металла
Убийца звонкая далече прозвучала.          (В. Иванов)

С л е д о в а н  и е:
И когда
Он в воду ноги опустил, вода
Заговорила с ним, не понимая,
Что он не знает языка её.       (А. Тарковский)

П р е д ш е с т в о в а н и е:
А между тем уж солнце село,
Когда покинутая нива
Ещё не вовсе опустела.     (А. Жемчужников)

В р е м е н н о й   п р е д е л  (начальный или конечный):
И пронеслося много лет
С тех пор, когда явился ты,
Как животворный тихий свет
Ко мне в обитель темноты.    (А. Полежаев)

Человек, дожив до того момента, когда нельзя
его больше любить, брезгуя плыть противу
бешеного теченья, прячется в перспективу.  (И. Бродский)

Вторым по частотности  употребления является союз как. Он выражает
 полную и частичную о д н о в р е м е н н о с т ь:
В тот час, как ты вполне забылась
Сим творческим, высоким сном,
Ты в божество преобразилась,
Живёшь небесным бытиём!     (Н. Языков)

Они продолжали ещё излагать свои мненья,
Как прямо пред ними явилося вдруг привиденье.                                   (А. Жемчужников)

с л е д о в а н и е: 
Но стало полегче на сердце, как к музам прибегнул.  (Н. Гнедич)

Союз пока постоянно прогрессирует. Он стабильно занимает третью позицию по активности употребления, выражая полную или частичную одновременность:
Пока заря в душе восходит,
Душа не хочет перемен.       (А. Дементьев)

Пока я шёл, она уже пропала.      (В. Соснора)

Союз пока  указывает, что ситуация главного предложения так или иначе ограничена ситуаций придаточного. Наиболее выразительно семантика предела представлена в тех СПП, в которых при помощи союза пока таксисно отграничивается одна ситуация от другой:
Бог точно знал, кому какая честь,
мне лишь одна – не много и не мало.
Всегда пребуду только тем, что есть,
пока не стану тем, чего не стало.     (Б. Ахмадулина)

Устаревшие союзы покуда, покамест, доколе (доколь)  использовались не только в пушкинскую эпоху. В лирике ХХ века они синонимичны союзу пока.
Изменения в структуре  временного СПП связаны, в первую очередь,  с преобразованиями в системе временных союзов.  На протяжении Х1Х-ХХ веков в языке лирики так же, как и в языке прозы,  наблюдается постоянное сокращение номенклатуры союзных средств. Однако в прозе сокращение временных союзов интенсивнее происходило в ХХ веке, а в языке лирики – в Х1Х веке. В 20-30-е годы  Х1Х века зафиксировано  23 временных союза, в конце Х1Х века – 18 союзов, в конце ХХ века – 19.
Всё реже употребляется союз как во временном значении. Сокращается частотность группы союзов с семантикой быстрого следования. В современной поэзии практически не употребляются союзы, способные выражать синкретичные сопоставительно-временные отношения, – тогда как, между тем как. Малопродуктивными являются СПП  с союзом с тех пор как или с союзным сочетанием с тех пор, как.
 С другой стороны, значительно активизировались СПП с временным союзом пока и его стилистически окрашенным вариантом покуда. Чаще стала употребляться и группа временных союзов с семантикой предшествования.
Главенствующее положение в системе временных союзов занимает союз-инвариант когда.
Значительно сокращаются номенклатура и частотность двойных временных союзов.
Сопоставляя изменения, произошедшие в языке прозы и лирики, делаем вывод о том, что сходных позиций отмечается больше, чем различных. Сходные тенденции развития заметны в функционировании временных союзов.
Стабильно употребление союза-инварианта. 
В языке лирики союз как сокращается более заметно. В выборках отмечен и союз как, чаще оформляющий временные отношения следования.  Он занимает второе место по частотности после союза когда – 8,2% в пушкинскую эпоху. К началу ХХ века его активность уменьшается до 5,6%. К концу ХХ столетия в языке лирики он употребляется редко – 2%. 
Практически одинаковыми показателями характеризуется процесс активизации СПП с союзом пока, который активнее стал употребляться в языке лирики. Однако развитие предложений с его стилистическими синонимами покуда, покамест, доколе (доколь) показывает противоположные процессы. В языке лирики активность этих союзов увеличилась почти в два раза, а в языке прозы снизилась в два раза. В обеих формах языка малочастотны союзы предшествования, однако их использование возрастает. Чаще встречаются союзы, выражающие отношения следования, но их употребление сокращается, активнее в языке лирики. Почти перестали употребляться сопоставительно-временные союзы.
Отмечаются различия в употреблении парных временных союзов. Несравненно активнее они используются в языке прозы, хотя и в ней они сокращают частотность. Реже в языке лирики употребляются и двойные союзы: в поэтических выборках зафиксировано 5 двойных союзов, тогда как в прозе – 11, их частотность постоянно сокращается. В ХХ веке в языке лирики значительнее, чем в языке прозы, активизируется процесс освобождения двойных временных союзов от коррелятивных элементов. Происходит устранение заключительного компонента в составе парных союзов. Интенсивнее, чем в прозе,  протекает утрата избыточных компонентов в двойных союзах.
Лирический текст характеризуется тенденцией к некоторому росту продуктивности расчленённых союзных сочетаний. Это яркий пример того, что ритм и структура поэтической строки часто не воспринимают громоздких составных союзов, интонационно членят их, превращая в мощное выразительное средство актуализации. В прозе доминирующее положение занимают именно составные союзы. Здесь отмечаются противоположные линии развития. В лирике наблюдается некоторый рост частотности употребления расчленённых союзных сочетаний, а в прозе прослеживается рост употребительность составных союзов. Причины кроются в разном структурном построении прозаического и лирического текстов. Использование союзного сочетания помогает ритмомелодической актуализации смысловых компонентов лирического произведения.
И в прозе, и в поэзии растёт число СПП гибкой структуры. Свободный порядок размещения придаточного предложения по отношению к главному семантически обогащает синтаксическую конструкцию, стилистически и коммуникативно делает её более объёмной, информативно и экспрессивно насыщенной. Активность препозитивных придаточных значительнее возрастает в языке лирики, так же, как и употребление интерпозитивных придаточных предложений (в 2,1 раза в языке лирики, в 1,5 раза в языке прозы).
Всё реже употребляются в обеих формах текста обратноподчинённые временные СПП, интенсивнее этот процесс протекал в языке прозы.
Первое место по употребительности временного союза-инварианта когда объясняется тем, что он даёт возможность выражать все разновидности временных отношений, сочетается почти со всеми структурными компонентами – синтаксическими, морфологическими, лексическими, употребляется вместе со всеми вариантами соотношений глаголов-сказуемых в предикативных частях СПП. Активность временных предложений с союзом когда в лирическом тексте выше, чем в прозаическом. Гораздо чаще союз когда здесь употребляется в синкретичных структурах.
На рубеже веков заметно активизируется группа временных союзов быстрого следования (едва, чуть, лишь только, как только и др.), возрастает употребительность союзов пока, покуда, покамест. В течение ХХ века союз когда ещё более преобладает, и к концу столетия на него приходится 76,1% употреблений. Параллельно уменьшается частотность одних союзов (как, едва, чуть, лишь только), перестают употребляться архаичные союзы доколе, только что. Таким образом, союз когда, оформляя самый частотный вид обстоятельственных СПП, является самым употребительным обстоятельственным союзом, демонстрируя тенденцию к увеличению использоваания.
Как правило, придаточное предложение с союзом когда относится к предикату главного предложения или его заместителю. Присловный союз когда легко превращается  в местоименное наречие, при котором используются соотносительные компоненты тогда, всегда, каждый раз, всякий раз. Эти компоненты могут сливаться с простыми союзами, образуя составные союзы (с тех пор, до тех пор, перед тем, в то время и т.п.).  Союз когда легко превращается в местоименное наречие и тогда, когда происходит синкретичный сдвиг в типовой семантике, обусловленный лексико-грамматической природой  опорного слова в главном предложении – в определительно-временных и в дополнительно-временных СПП.
Активно используется союз пока, образованный от союза покамест в ХУП веке. Занимая третью позицию на первом временном срезе (5,1%), к концу столетия он увеличивает  частотность в 1,4 раза – до 6,9%.   В ХХ веке тенденция к росту его употребительности сохраняется, он занимает второе место после союза когда – 12,2%. Активизация союза пока связана с его семантическими возможностями выражать и полную, и частичную одновременность протекания ситуаций, с возможностями формирования любой позиции придаточного предложения по отношению к главному:
Пока заря в душе восходит,
Душа не хочет перемен.    (А. Дементьев)

Смотри: я спутал все страницы,
Пока глаза твои цвели.           (А. Блок)

Пока я шёл, она уже пропала.    (В. Соснора)

Союзы покуда, покамест, доколе (доколь), синонимичные союзу пока, развивались в языке лирики по-разному.
Частотность союза покуда увеличилась почти в 5 раз. Союз покамест вследствие своей архаичности демонстрирует стабильную малочастотность. Союз доколе, тоже малочастотный, перестал употребляться в лирике последней трети ХХ века.
По сравнению с союзом когда значительно реже употребляются и составные временные союзы. Семантически однозначный союз до тех пор пока, оформляет значение предела, ограниченности действия главного предложения действием придаточного, он отмечен в единичных случаях, видимо, по причине своей громоздкости. Он не вписывается в мелодику стиха.
Из составных союзов временного предшествования отмечены следующие: прежде чем, перед тем как, до того как.  На их долю приходится 1,3% употреблений. В основном они употребляются в расчленённом варианте:
Но за миг до того, как обычный прервать разговор,
На рычаг положить телефонную трубку устало,
Он сказал то, чего позабыть не могу до сих пор.    (А. Межиров)

Уж не скажу ль про Синюю Бороду
Перед тем, как засну,  почитать.   (А. Ахматова)

Прежде, чем тебя узнал,
Я тебя уже любил.        (К. Бальмонт)

Расчленённость данных союзов указывает на стадию их формирования и потенциальные возможности для актуализации разных компонентов предложения в стихотворном тексте.
Союзы следования:  едва, лишь, только, лишь только, чуть, только что, как только, едва лишь, чуть только, с тех пор как используются всё чаще. На их долю приходится около 5% употреблений. В выборках не зафиксирован союз после того как, выражающий и простое следование, и следование ситуаций, отделённых друг от друга временным промежутком. Перечисленные союзы объединяются в одну группу на основании того, что «они вносят дополнительную информацию о временном контакте ситуаций, об отсутствии разобщённости или минимальном временном интервале между ними»  [Русская грамматика, 554]. Союзы между тем как, тогда как  используются для сопоставления двух ситуаций, протекающих в одном временном плане, то есть выражают сопоставительно-временные отношения:
Один из них был титулярный Советник,
Меж тем как другой был Коллежский Советник,
А третий – Действительный Статский Советник.                    (А. Жемчужников)

Но демон их расторгнуть хочет,
И в этой храмине красот
Земля пирует и хохочет,
Тогда как небо слёзы льёт.  (В. Бенедиктов)

Эти союзы используются редко и в современной лирике не отмечены.
Сравнительно редко употребляется и союз с тех пор как, тоже в расчленённом варианте: 
И я в семье моих родных
Когда-то счастлив был;
Но горе спутник мой с тех пор,
Как я их схоронил. (В. Жуковский)

Не может зависть быть бела,
Как не приносит людям счастья,
Она чернеет с каждым часом,
С тех пор, как в сердце родилась.    (А. Розенбаум)

Активнее он использовался в первой трети Х1Х века (2,7%), частотность его постоянно снижалась и к концу ХХ века достигла 0,6%.
Парные союзы едва … как, лишь … как,  только что  … как выступают в роли специфического средства выражения взаимного подчинения при передаче быстрой смены событий в предикативных частях СПП:
Едва вы очутитесь тут,
Как в колокола
Купола золотые ударят,
Колонны
Горластые трубы свои задерут.   (Б. Окуджава)

Только выйдешь Гороховой в местный бульвар,
Как навстречу тебе пожилой сталевар,
И всплакнём на морозе.                                     (Е. Рейн)

Союз только что … как отмечен только в первой трети Х1Х века:

Только что на проталинах весенних
Показались ранние цветочки,
Как из чудного царства воскового,
Из душистой келейки медовой
Вылетела первая пчёлка,
Пролетела по ранним цветочкам
О красной весне поразведать…   (А. Пушкин)

Отмечено только 5 употреблений  парных союзов.
В выборках представлены и двойные союзы когда…тогда, когда…то, когда…так, как…так, как…то:
Когда же ветры замолчат
И тихо на полях эфира
Всплывёт луна как светлый вестник мира,
Тогда подъемлется передо мной
Веков туманная завеса…                          (Д. Веневитинов)

Когда подумаешь, чем связан с миром,
То сам себе не веришь: ерунда!                (О. Мандельштам)

Я верю: когда всецело
Наш мир приветит свой конец,
Так в сон столицы опустелой 
Войдёт неведомый пришлец.      (В. Брюсов)

Двойные союзы в выборках встречаются редко. Самым частотным оказался союз  когда…тогда, но и он стал употребляться реже в 4,8 раза. Одиночный союз-инвариант когда всё меньше нуждается «в подкреплении», становится самодостаточным для выражения тонких оттенков временной семантики при помощи формальных средств лексико-морфологической природы.
Союз прежде(,)чем – единственный, выступающий и  в функции союза и в функции союзного сочетания на всех трёх временных срезах. В первой трети Х1Х века он преобладает как союзное сочетание, на границе веков союзный вариант превосходит союзное сочетание в 5 раз. На исходе ХХ столетия наблюдается равенство употреблений.
Релятив с тех пор(,)как употребляется и в роли союза и в роли союзного сочетания только в Х1Х веке. С начала ХХ века он преимущественно используется в расчленённом варианте. В конце Х1Х – начале ХХ века союзное сочетание и союз перед тем(,)как на равных правах участвуют в выражении временных отношений. В конце ХХ века перевешивают союзные сочетания.
Таким образом, тенденция к расчленению составных временных союзов прослеживается чётко.  Это объясняется активизирующимися  возможностями свободно актуализировать компоненты придаточного предложения в лирическом тексте.
Обратноподчинённые временные предложения стали употребляться чаще в Х1Х веке, их частотность увеличилась в 1,6 раза.  В течение ХХ века их частотность опять снижается до уровня первой трети Х1Х века:
Чуть освещаемый луною
Дремал в тумане Петербург,
Когда с уныньем и тоскою
Узрел верхи его мой друг.    (А. Полежаев)

К ним, к ним прибегал Полифен, циклоп стародавний,
Как сделался болен любовью к младой Галатее.        (Н. Гнедич)

Меж тем несчастливый властитель
Уж разуверился во всём,
Когда моих творений том
Был принесён в его обитель.   (В. Ходасевич)

Мол, это был кровавый бой,
Мол, напирали танки,
Когда простился я с рукой –
Пожертвуйте, гражданки!    (Б. Слуцкий.)

Фразеологизированные структуры с яркой разговорной окраской отмечены и в  Х1Х – и  в начале ХХ веков:
Тихо, чтоб никто не сведал,
Родриг из дому пошёл,
И часа не проходило,
Как он встретился с врагом.      (П. Катенин)

 Новый мост ещё не достроят,
Не вернётся ещё зима,
Как руки мои покроет
Парчовая бахрома.            (А. Ахматова)

Изменения в структуре временного СПП, в первую очередь, связаны с релятивными процессами разного характера в системе союзов. Как и в языке художественной прозы, на протяжении Х1Х-ХХ веков сокращается номенклатура временных союзов: в 20-30-е годы Х1Х века зафиксировано 23 временных союза, в начале ХХ – 18 и в конце ХХ столетия – 19. Используемая поэтами номенклатура союзов оказалась значительнее, чем в языке прозы (14).
Всё реже употребляется союз как во временном значении. Сокращается частотность использования групп союзов быстрого следования. В современной лирике практически не используются союзы, способные выражать синкретичные сопоставительно-временные отношения: тогда как, между тем как. Как единичные отмечены СПП с союзом / сочетанием с тех пор(,) как.
С другой стороны  за два столетия значительно активизировались конструкции с союзом пока, включая его синонимы. Прогрессируют союзы группы предшествования. Союз-инвариант когда наивысшей отметки продуктивности достигает в ХХ столетии. Он всё меньше нуждается во второй части, как и все другие временные союзы, которые приобретают большие функциональные и семантические возможности. Активнее процесс утраты коррелятивных компонентов проходил в Х1Х веке. Компонент как в двойных союзах едва…как, лишь…как, только…как  используется всё реже. Двойные союзы с семантикой быстрого следования всё более сливаются с синонимичными одиночными.
Составные временные союзы и  их расчленённые эквиваленты употребляются стабильно. К концу ХХ века всё больше проявляется доминирование союзных сочетаний, предоставляющих возможности различных актуализаций, выражения авторской точки зрения:
Едва просыпаюсь во мраке,
шуршит непонятный маршрут
кроссовки, как белые раки,
как белые раки ползут…    (А. Вознесенский)

И смутный мой рассказ,
И весть о нас двоих,
И верное реченье,
Как только встанут в стих,
Приобретут значенье.       (Д. Самойлов)

Указом можно Бога упразднить, но эти стены – нет.
Их рушить надо и труда ухлопать столько,
что, прежде чем разрушить монастырь, подумаешь,
а стоит ли?                                                              (Д. Самойлов)

Я земле не поклонился
Прежде, чем себя нашёл,
Посох взял, развеселился
И в далёкий Рим пошёл.  (О. Мандельштам)

Порядок взаиморасположения предикативных частей в составе временного СПП отличается своим свободным характером. Предложений с фиксированной позицией придаточного становится всё меньше. К концу ХХ столетия увеличивается частотность интерпозитивных придаточных предложений.
В лирических текстах всё реже используются обратноподчинённые временные СПП.
Наиболее интенсивные и существенные изменения в структуре временных СПП, как и в языке художественной прозы, происходили во временные рамках Х1Х столетия и на рубеже веков. На это время приходится пик продуктивности СПП с союзами быстрого следования, союзом между тем как, обратноподчинённых СПП. И наоборот, именно в это время отмечается самая низкая частотность союза-инварианта когда, отмечен самый низкий уровень употребления СПП с союзами предшествования, с двойными союзами. К концу ХХ столетия происходит своеобразное выравнивание показателей разных элементов союзной системы сравнительно с показателями первой трети Х1Х века.

Изменения в семантике временных СПП.

За последние 200 лет свою продуктивность увеличили собственно временные, условно-временные, уступительно-временные и дополнительно-временные  разновидности временного СПП. Остальные разновидности стали употребляться в языке лирики реже. Это определительно-временные, причинно-временные, условно-причинно-временные и сопоставительно-временные СПП. Противительно-временные СПП встречаются редко на всех трёх временных срезах и к концу ХХ столетия совсем уходят из употребления.
Как и в языке художественной прозы,  максимальные изменения произошли на границе Х1Х-ХХ веков. Этот период стал поворотным для многих структурно-семантических разновидностей. На это время приходится минимальная частотность собственно временных и дополнительно-временных СПП. Условно-временные,  определительно-временные, условно-причинно-временные и сопоставительно-временные разновидности, наоборот, в данный период использовались максимально. 
А.Н. Миронов, исследующий изменения в системе временных СПП в языке русской лирики, сделал важный вывод о том, что смысловая природа временных СПП не исчерпывается только морфолого-синтаксическими параметрами. В лирическом тексте синтаксическая структура, оформляющая временные отношения, является базой для выражения более сложных – таксисных и хронотопных отношений. Выражение темпоральных отношений в лирическом тексте максимально иерархичны: от морфологического времени к синтаксическому времени, таксису, темпоральности, времени в хронотопе. Системность временного СПП обеспечивается единством формального и содержательного компонентов, тесными внутренними связями синтаксических форм и категорий. Лирический текст устроен особо, в соответствии со своими внутренними  законами регулирует характер семантико-синтаксических отношений и выбор синтаксических средств. Система временного СПП по-разному  изменяется в языке прозы и лирики, хотя здесь отмечается и ряд общих черт. В обеих формах языка происходит дальнейшее упорядочение временных союзов, которое происходит в русле основных тенденций развития системы семантических обстоятельственных союзов. Общие процессы их развития отмечаются не только в русском, но и во всех славянских языках. Это выражается в процессе устранения архаичных и многозначных союзов, в укреплении специализированных релятивных средств, передающих дифференцированные временные отношения. 
Морфологическое значение времени, сливаясь с модальными формами глаголов-сказуемых, составляет сущность предикативности предложения и семантически осложняется уже в предложении, а тем более в тексте. Для текста характерна категория таксиса, которая реализуется исключительно на уровне синтаксической конструкции. Термин, введённый Р.О. Якобсоном, неоднократно переосмысливался, как и понятие таксиса. Наиболее полно оно представлено в трудах А.В. Бондарко. Таксис трактуется им как «выражаемая в полипредикативных конструкциях сопряжённость действий (компонентов полипредикативного комплекса) в рамках единого временного плана». Единство временного плана наиболее полно выражается в лирическом произведении, в котором образ времени складывается на пересечении внешне несопоставимых пластов: обыденного и вечного, социального и природного, проявленного и непроявленного, линейного и  инклюзивного, протяжённого и точечного.
Художественное время неразрывно связано с художественным пространством. Хронотопное время предстаёт в поэзии не как физическое проявление, а как время, переживаемое лирическим героем и осознаваемое им в единстве противоречий дискретность/недискретность, мгновенность/ длительность, диффузность/аналитизм, разреженность/сгущённость, субъективность/отчуждённость. В лирике максимально выражена слитность, нерасчленённость прошлого, настоящего и будущего, объединённых в одной точке. Это время относительное, максимально субъективно переживаемое. В лирическом произведении трудно говорить о времени одного предложения – морфологическое время предстаёт как таксисное. И всё же первосгусток синтаксического значения заключается в рамках сложноподчинённого предложения.  Дело осложняет то, что в лирическом стихотворении используются многокомпонентные, усложнены, сложные предложения с разными типами связи, нередко составляющие всё стихотворение, то есть текст. Между предложением и текстом в лирическом стихотворении минимальные границы.
Временные СПП включают 10 структурно-семантических разновидностей.
Это, во-первых, собственно временные предложения, которые в свою очередь имеют разновидности: 
прямоподчинённые предложения, в которых и пропозитивно, и формально определяемым является главное предложение,  а определяющим – придаточное:
Когда мне было пятнадцать лет,
Я выбил на этой стене 
Свои инициалы.             (Е. Рейн)

обратноподчинённые, где по смыслу главное предложение определяет придаточное:

Шла ночь в тумане покрывал,
Когда к реке они пришли
И поцелуем мир зажгли.    (С. Городецкий)

взаимоподчинённые:
Едва заставу Петрограда
Певец унылый миновал
Как разлилась в душе отрада,
И я дышать свободно стал,
Как будто вырвался из ада…     (К. Рылеев)

 Наряду с союзом когда в этой разновидности наиболее часто и регулярно отмечены  моносемантические союзы:
Покуда любили, покуда дремали
В душистой копне на большом сеновале,
Беспечное время по древней привычке
Роняло, теряло горящие спички.      (Л. Миллер)

Лишь июль сортавальские воды согрел –
Поселенья опальных черёмух сгорели.      (Б. Ахмадулина)

Двадцать раз обновлялся месяц,
Пока он дошёл до Каира
И вспомнил, что у него нет денег.    (Н. Гумилев)

Собственно временные СПП реализуют аспектуально-таксисные ситуации. Типичными для них являются отношения 
одновременности: 
И пока на земле я работал, приняв
Дар студёной воды и пахучего хлеба,
Надо мною стояло бездонное небо,
Звёзды падали мне на рукав.       (А. Тарковский)

разновременности:
Он встал, когда приблизился державный,
С поклоном тихо встал он со скамьи,
Взглянул – печаль в очах его сказалась.     (А. Одоевский)

недифференцированные временные отношения:

В августе, когда заголубели
Окна, словно сонные глаза,
Закричал младенец в колыбели,
Но не пролилась его слеза.    (Д. Самойлов)

Близкими к ядру являются условно-временные СПП, в которых выражается постоянная зависимость ситуаций. Временная семантика однократной зависимости превращается в семантику обусловленности. Так же, как и в прозе, релевантными в этой разновидности являются соотношения форм глаголов-сказуемых, в ядре которых настоящее – настоящее, прошедшее НВ – прошедшее НВ, будущее – будущее:
Весь мир нам обещается,
Когда его хотим.         (К. Бальмонт)

Как ударит соборный колокол –
Сволокут меня черти волоком.     (М. Цветаева)

В массиве условно-временных СПП А.Н. Миронов выделяет следующие разновидности.
СПП с  семантикой простой повторяемости ситуаций в пределах значительного периода времени:
Когда встречалось в детстве горе
Иль беспричинная печаль, всё успокаивало море
И моря ласковая даль.                               (В. Брюсов)

СПП с семантикой временной обобщённости, закономерной повторяемости:
Когда любим и любишь, счастьем рая
Глушь может стать.                        (И. Северянин)

Определительно-временные СПП совмещают семантику времени и атрибутивности, так как придаточное предложение распространяет субстантив с временной семантикой:
Как я любил! – В те красные лета,
Когда к рассеянью всё сердце увлекало,
Везде одна мечта,
Одно желание меня одушевляло.    (Д. Давыдов)

Не в падающий час закатный,
Когда, бледнея, стынут цветы дня,
Я жду прозрений силы благодатной.    (З. Гиппиус)

Я люблю большие дома
И узкие улицы города
В дни, когда не настала зима,
А осень повеяла холодом.          (В. Брюсов)

В определительно-временных СПП придаточные предложения поясняют субстантив в главном предложении, который может находиться в любой позиции, но чаще бывает подлежащим, дополнением или обстоятельством  времени. Именно позиция определяемого субстантива определяет степень выражения атрибутивности придаточного:
Схожу с ума от пустоты
Тех дней, когда ты далеко.  (Л. Миллер)

В дни, когда в моей груди чувство развивалося
Так свежо и молодо
И мечтой согретое сердце не сжималося
От земного холода, –
В сумраке безвестности за Невой широкою,
Небом сокровенная
Мне явилась чудная – дева светлоокая,
Дева незабвенная.                            (В. Бенедиктов)

В первом предложении формально выражены атрибутивно-выделительные отношения, во втором – определительно-временные.
Близкими к ядру являются и причинно-временные СПП, в которых контаминируется темпоральная и причинная семантика. Актуализатором причинной семантики является опорное слово, выраженное эмотивной или оценочной лексемой, чаще всего в роли предиката:
Я так плакал в восхищеньи,
Когда скрижаль твою читал.  (К. Батюшков) 

Едва дошёл с далёких берегов
Небесный звук спадающих оков,
И вздрогнули в сердцах живые струны –
Все чувства вдруг в созвучии слились.     (А. Одоевский)

С тех пор как прикоснулся я к Тамаре
И с нею в небо ангела пустил,
Мне женщины не по сердцу бывали.    (К. Случевский)

Семантика причины сохраняется и при отсутствии типизированной лексики, когда смыслообразующим становится лирический контекст:
С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.      (М. Лермонтов)

Пока у зимы не валилась работа из рук
Матвей и Кузьма на моём появлялись пороге.  (Б. Ахмадулина)

Условно-причинно-временные СПП обусловлены семантической близостью отношений обусловленности и временной зависимости:
Просто –
мы устаём.
И тихо отходим в сторону,
когда кончаются силы.      (Р. Рождественский)

Но пока мне рот не забили глиной,
Из него раздаваться будет лишь благодарность.  (И. Бродский)

Когда мне невмочь пересилить
Беду,
Когда подступает отчаянье,
Я в синий троллейбус сажусь на
Ходу,
В последний,
Случайный.  (Б. Окуджава.)

Подобные предложения легко трансформируются в причинные и условные. Чаще всего в них используется союз когда.
В уступительно-временных СПП сема противоречия возникает, когда главное предложение содержит значение обратного следствия, противоположного ожидаемому следствию, которое должно было бы естественным образом вытекать из содержания временного придаточного. Появились они в лирике в самом начале Х1Х века:
Тогда, как буря бушевала,
Когда надежда исчезала, – 
На бездну смело я глядел…   (И. Козлов)

Они нередко использовались на протяжении двух веков:

Она одна со мною говорит,
Когда другие подойти боятся.  (А. Ахматова)

Но когда увяла эта
Бледно-розового цвета
Роза дикого куста, –
Не увяла красота.  (А. Межиров)

Так же, как и в условно-уступительных СПП, семантика уступки актуализируется частицей даже:

Над нею кружатся колёса,
Но, даже когда не свернуть,
Наивна и простоволоса,
Она ещё жаждет сверкнуть.  (Б. Окуджава)

В сопоставительно-временных СПП сопоставляемые ситуации протекают одновременно:
Мой челнок любовь слепая
Правит детскою рукой,
Между тем как лень, зевая,
На корме сидит со мной.      (К. Батюшков)

Вдали синели тучки небосклона,
И умирал спокойной ночи серый день,
Меж тем как в доме, тихом как могила,
Неслышно одиночество бродило
И реяла задумчивая тень.                 (И. Бунин)

Сопоставительные отношения могут сочетаться с семантикой обратной обусловленности

Меж тем как наша мысль всё никнет понемногу
И погружается во тьму. –
Он в умилении твердит: «И слава Богу,
Ум русским людям ни к чему…»                (А. Жемчужников)

И всё строим воздушные невозможные замки
И за синими птицами неустанно бежим,
Между тем как поблизости – ласточки те же самые,
Что и в прошлый раз реяли, пеночки и стрижи.    (И. Северянин)

Сопоставительная семантика опирается в основном на один союз между тем как, который может присоединять даже препозитивное придаточное. Эта разновидность временных СПП ярче выражена в языке лирики по сравнению с языком художественной прозы.
Дополнительно-временные и подлежащно-временные СПП являются нерасчленёнными структурами. Придаточное относится к опорному слову в главном предложении, замещая незанятую позицию объекта, реже субъекта. Нередко обе разновидности содержат и причинную семантику:
Как изумилася поэзия сама,   [чему?]
Когда ты разрешил по милости чудесной
Заветные слова божественный, небесный,
И ими назвалась (для рифмы) красота,
Не оскорбляя тем уж господа Христа.   (А. Пушкин)

Я люблю, когда синие чащи, 
Как с тяжёлой походкой волы,
Животами, листвой хрипящими,
По коленкам марают стволы.      (С. Есенин)

Подлежащно-временные:

Тошно, грустно было на сердце,
как из церкви мою милую
при народе взял он за руку,
с похвальбою поклонился мне.   (А. Кольцов)

Хорошо, когда так снежно.   (Ф.Сологуб)

Когда Творящий цвет огня,
Меж прочими делами,
Взглянул внезапно на меня
Горящими глазами,
Мне стало страшно и светло.  (С. Липкин) 

Как это страшно,
Когда в тебе небо стоит
В тлеющих трассах
Необыкновенных столиц.  (А. Вознесенский)

Эта переходная семантика совмещается с  условно-причинной:

И так хорошо мне и тяжко,
Когда приближается миг.  (О. Мандельштам)

Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиною
И женской истерики.     (А. Ахматова)

Люблю, когда звёздочки всё ещё тлеют,
но можно их детским дыханьем задуть,
а мир постепенно утреет, утреет,
хотя не мудреет при этом ничуть.    (Е. Евтушенко)

Как радостно было у нас,
Когда над свечой, как маленькая луна,
блестел светлячок.  (В. Соснора)

Препозитивные придаточные времени с разными оттенками значений нередко формируют периоды. 
        
Противительно-временные СПП являются фразеологизированными, малочастотными. Все они отмечены как обратноподчинённые:
Пяти веков не отлетели сны,
Как деву-отрока, тебя на пире
Лобзал я в танце лёгкой той Весны.    (В. Иванов)

Рухнул косарь наземь.
Охнуть не дала,
Как единым разом
Погань обросла.    (С. Городецкий)

Интенсивнее процесс сокращения этой разновидности шёл в Х1Х веке.

Если структурные изменения, произошедшие в течение 200 лет в языке прозы и лирики, в основных чертах схожи, то семантические преобразования во многом отличаются. Например, в лирике частотность собственно временных предложений увеличивается, тогда как в прозе снижается. Эта же тенденция характерна для близких к ядру условно-временных и периферийных дополнительно-временных СПП.  С другой стороны, в прозе возрастает частотность причинно-временных, условно-причинно-временных и определительно-временных предложений, а в языке лирики, наоборот, они утрачивают свою активность. Лишь векторы развития уступительно-временных, малочастотных противительно-временных и сопоставительно-временных совпадают. И в прозе и в лирике уступительно-временные СПП активизируются, а противительно-временные и  сопоставительно-временные снижают частотность в русле тенденции устранения из синтаксической системы диффузных структур, совмещающих признаки подчинения и сочинения.
Причины столь значительных отличий надо искать в своеобразии выражения категории времени в лирическом тексте. Лирический текст-шифр, помимо собственных грамматических свойств, обладает дополнительными смысловыми ресурсами для раскрытия сущности состояния лирического героя, которая проявляется «здесь и сейчас». Временное СПП, являясь ядром темпорального функционально-семантического поля (ФСП) реализует онтологические и  экспрессивные характеристики поэтического времявидения: максимальную субъективность, экспрессивную сгущённость, абстрагированность от объективного мира, обобщённость, переплетение с эмоциональными, интеллектуальными и психологическими переживаниями лирического героя.
Общей тенденцией в развитии синтаксиса сложноподчинённых временных предложений стало увеличение черт аналитизма, отказ от строгой стандартизации языковых средств, совершенствование всей системы структурно-семантических элементов.
Грамматическая категория времени представляет собой ядерный компонент ФСП темпоральности и выступает как система оппозиционных форм со значениями одновременности / неодновременности с ориентацией на момент речи или авторскую точку отсчёта.
Итак, сложноподчинённое временное предложение представляет собой целостную структуру, включающих девять  структурно-семантических разновидностей. Ядерные собственно временные СПП количественно преобладают (27%), оформляются практически всеми временными союзами, обладают самым широким спектром видо-временной комбинаторики глаголов-сказуемых в предикативных частях. Близки к собственно-временным условно-временные, причинно-временные, условно-причинно-временные и уступительно-временные предложения. Они составляют неоспоримое большинство синкретичных СПП на каждом из трёх временных срезов: (1 – 70%; П – 70%, Ш – 79%), в ХХ веке представляя тенденцию к развитию.
СПП, сочетающие признаки расчленённой структуры  с семантикой обусловленности и нерасчленённой позиционной, занимают дальнюю периферию. Это определительно-временные,  дополнительно-временные и подлежащно-временные разновидности, в которых темпоральная значимость конструкций сглаживается, отступает на второй план.  Среди синкретичных временных СПП они занимают: 1 – 28%; П – 28%; Ш –20%, представляя тенденцию к уменьшению частотности.
Малочастотны сопоставительно-временные и противительно-временные СПП, не употребляющиеся в современной лирике. Наиболее значимые изменения происходили на границе Х1Х – ХХ веков. Именно тогда происходит, с одной стороны, снижение частотности  собственно-временных, и дополнительно-временных СПП, а с другой стороны – максимальный всплеск синкретизма – максимальные точки проявления условно-временных, определительно-временных, условно-причинно-временных, сопоставительно-временных, противительно-временных СПП.
А.Н. Миронов отмечает, что смысловая природа временного СПП в лирике не исчерпывается только лингво-грамматическими параметрами. Глубинные хронотопические смыслы лирического стихотворения покоятся на иерархии средств их языкового воплощения. К ним относятся разнообразнейшие соотношения морфологических форм сказуемых в предикативных частях  СПП, соотношения синтаксического времени, которое выстраивает осмысление таксиса, темпоральности и хронотопа.
Специфика структурно-семантической организации временного СПП во многом зависит от особенностей его функционально-семантического употребления. Поэтическая форма текста диктует свои законы, здесь ярче выявляется увеличение степени информативности синтаксических  синкретичных форм. Лирический текст, помимо собственных грамматических свойств, обладает мощными коннотативными ресурсами для раскрытия  сложного и многомерного понятия времени. Во временном СПП реализуются онтологические и качественные характеристики поэтического времявидения: субъективность, сгущённость, абстрагированность от конкретной объективной действительности, обобщённость, слияние информативного и экспрессивного компонентов, выражающих поток сознания лирического героя. Здесь ещё ярче, чем в прозе представлен противоречивый процесс между относительной стабильностью ядерных собственно временных СПП и подвижностью, изменчивостью периферийных синкретичных конструкций. Так проявляются противоречия между установившейся языковой нормой и постоянно меняющимися потребностями выражения более сложных оттенков мысли.

3.2. Изменения в системе 
 сложноподчинённых условных предложений.

Синкретизм сложноподчинённых условных предложений обусловлен, в первую очередь, их этимологией. Условное СПП образовалось из вопросно-ответного диалогического единства. Ещё в 30-е годы Х1Х века можно было встретить такой графический вариант условного  СПП:  Есть ли она меня любит? – я пойду за нею на край света.  (Д. Бегичев). Форма вопроса предопределяла альтернативу – или положительный, или отрицательный ответ. Альтернатива – базовая семантика условного СПП,  поэтому значение выбора может быть оформлено и без условных союзов при опоре на определённые соотношения форм наклонения и времени. Выбор может мыслиться как возможный в реальном или нереальном наклонениях. Поэтому семантика условия возможна и в сложносочинённом, и в сложном бессоюзном предложениях:
Земля волнуется – с шатнувшихся колонн
Кумиры падают!                             (А. Пушкин)

Вдруг лампа потухнет –
Зажжёшь оплывающий воск.      (С. Давыдов)

Существует целый ряд структур, переходных между сложным и простым предложениями. Это прежде всего СПП с неглагольными придаточными разных видов. Такие придаточные предложения, как правило, выражают обобщённое условие, вытекающее из следствия, формируемого не только главным предложением, но и более протяжённым предыдущим контекстом. Конкретное условие может не называться, но на него указывает говорящий, так как оно необходимо для того, чтобы  ситуация, заключённая в главном предложении, была обоснована:
Ужель ты прав? Ужели ты спокоен?
Ах, если так, он в прах готов упасть,
Чтоб вымолить у друга примиренье.   (А. Пушкин)

В языке прозы такие предложения могут выступать в парадигматических формах  (если так будет…, если так было … и т.д.).
Некоторые структуры, содержащие союз если, сближаются с простыми предложениями:
Что, если, вздрогнув неправильно,
Мерцающая всегда,
Своей булавкой заржавленной
Достанет меня звезда?          (О. Мандельштам)

А что, если я попробую?   (А. Дементьев)

Местоимение что может осознаваться как занимающее свою позицию в предложении:

Что ж, если что-то под солнцем разбито?   (В. Брюсов)

В моносубъектных условно-выделительных СПП в главных предложениях часто отсутствует повторяющееся  в придаточном сказуемое:
Не глядите на меня, что губы сжал,–
Если слово вылетит, то – злое.    (В. Высоцкий)

А если вдруг он 
И заплачет,
то вместе с матушкой- Москвой!    (А. Говоров)

Такие предложения встречаются и в начале Х1Х века:
И если в лавках музы русской
Луной торгуют наподхват,
То разве взятой напрокат
Луной немецкой иль французской.      (П. Вяземский)
Условное придаточное предложение может превращаться во вводное, и тогда трудно решить, сложноподчинённое или простое осложнённое предложение перед нами: 
Нарисуем, если нужно,
Радость на лице.           (Р. Рождественский)

Ведь всё, что в сердце у меня горит
И что, коль хочешь, я легко утрою,
Ты замечал.                                          (М. Кузмин)

И всё-таки, если сказать откровенно,
Быть может, как раз вот такая измена –
Самая худшая из измен.                          (Э. Асадов)
                                                         
 Подобные нераспространённые придаточные могут занимать не только интерпозицию:
Если честно признаться,
нравится
нам
такая война…          (Е. Евтушенко)   

В отличие от языка прозы в лирике ХХ века придаточные условные системно актуализируются как вставные предложения:
Надо женщиной быть – и вынести!
(Было – было, когда ходил,
Счастье в доме!)                            (М. Цветаева)

С некоторою претензией на вазы
(…если б круглый низ не  выдавал обжоры…),
к молодицам в гости едут долговязы:
бузину, сирень ломают ухажёры…          (В. Нарбут)

Нет всё равно уж не подняться!
И начинает такое сниться…
(Если бы совсем не просыпаться!)       (Е. Долматовский)

 В одном СПП могут совмещаться признаки условия и сопоставления:

…Если прекрасный рассказчик – 
                                       редкость довольно большая,
то превосходный слушатель –
                                       это уж редкость вдвойне.     (Э. Асадов)

Условно-сопоставительные СПП, переходные между сложносочинёнными  и сложноподчинёнными предложениями, стабильно употребляются на протяжении двух веков и в языке прозы, и в языке лирики. Подобные предложения могут совмещать три и более семантических плана:
Если 
      люди вы,
                 то кто ж
                              тогда
                                     вороны?       (В. Маяковский)

И если вы – мир,
то тогда мы –
                     приправа
для этого пресного
мира!...                          (Р. Рождественский)

Подробно о переходных конструкциях в системе условного предложения см.: [Беднарская 1994].

Структура условного СПП.

Систему условного СПП в языке лирики исследовала Е.К. Тараканова [Тараканова 2005]. Главная роль в формировании условного СПП принадлежит условным союзам. На первом месте в языке лирики отмечен союз когда (б): 1 – 68,3%; П – 60,7%; Ш – 49,1%) в условно-временном значении. С большим отрывом второе место занимает союз если (18,5%; 26,0%; Ш – 33,0%). С ещё большим отрывом на третьем месте союз если бы (1 – 3,0%; П – 6,0%; Ш – 6,0%). В языке прозы самым употребительным является союз если (бы).
Временная семантика выражает единичную зависимость ситуации главного предложения от временной ситуации, выраженной в придаточном. Если эта единичная зависимость начинает повторяться, превращаясь в семантику обусловленности, временное значение перетекает в условное. Шкала переходности здесь чрезвычайно широка и многомерна. В начале Х1Х века союзы если и когда могли употребляться в едином тексте:
                                                                          Но рыцарь
За руку взял старика и воскликнул: «Я честью клянуся,
Если б могли мы его отыскать и спасти, то ночная
Буря помехою мне не была бы; с опасностью жизни
Я бы на помощь к нему прибежал; зато обещаюсь,
Если когда возвращуся в край обитаемый, вдвое,
Втрое ему иль детям его заплатить за прекрасный
Этот напиток, который без воли его нам достался».                  (В. Жуковский)

Эволюция употребительности союза когда (б) в условном значении показывает тенденцию к формальному разъединению условных и временных отношений: его частотность уменьшилась за два века в 1,5 раза, а частотность условных союзов если, если бы возросла почти в два раза. Однако контексты Х1Х века показывают их полную синонимию:
Отныне стану наслаждаться
И в страсти стану клясться всем;
Со всеми буду я смеяться,
А плакать не хочу ни с кем;
Начну обманывать безбожно,
Чтоб не любить, как я любил;
Иль женщин уважать возможно,
Когда мне ангел изменил?     (М. Лермонтов)
В пушкинскую эпоху часто употреблялся союз когда бы. Его употребительность в языке лирики стабильна, хотя отмечена тенденция к некоторому уменьшению частотности:
Когда б ты видел этот мир,
Где взор и вкус разочарован,
Где чувство стынет, ум окован
И где тщеславие – кумир;

Когда б в пустыне многолюдной
Ты не нашёл души одной, –
Поверь, ты б навсегда, друг мой,
Забыл свой ропот безрассудный.      (Д. Веневитинов)

Союз когда (б) широко используется не только в условно-временных и собственно условных СПП, но и в условно-причинных, условно-вводных, условно-дополнительных и условно-подлежащных, условно-уступительных, условно-определительных СПП  (иллюстрации см. ниже).
В ХХ веке союз когда бы употребляется стабильно с некоторой тенденцией к росту: 1 – 2,5%; П – 1,5%; Ш – 3,1%.
Союз  коли условный образовался на базе древнейшего временного союза. Условное значение закрепилось за ним, когда речь шла о событии, возможном в будущем. Его употребительность за два века выросла в два раза: 1 – 2,5%; П – 3,3%; Ш –5,7%. Похожие процессы отмечены и в языке прозы.
Употребительность союза как  резко сократилась: 1 – 2,9%; П – 1,1%; Ш – 0,5%.
Остальные условные союзы: ежели, раз, ли, как если б, кабы – отмечены  как единичные.
В языке прозы употребительность условных союзов гипотетической модальность постоянно сокращается, а в языке лирики, наоборот, активизируется –  в 1,6 раза. Сохраняется их номенклатура, включая архаичное кабы:
Эх, кабы вся Россия посерёдке,
А то ведь вон какая по краям!       (Е. Исаев)

 Союз если бы стал употребляться чаще в 2 раза, союз когда бы – в 1,5 раза. Это самые частотные гипотетические союзы.
 Противоположные тенденции отмечены в тенденциях изменения двойных условных союзов. В языке прозы их частотность постоянно и равномерно сокращается (в 1,6 раза). В языке лирики их общая частотность остаётся стабильной, однако употребительность союза-инварианта если…то возрастает за два века в 1,5 раза.

Изменения в семантике условного СПП.

Система условного СПП в языке лирики, так же как и в языке художественной прозы, представлена десятью структурно-семантическими разновидностями. Самыми частотными, более чем вдвое превышающими количество собственно условных СПП, оказались условно-временные СПП, хотя на протяжении двух столетий они стали употребляться реже в 1,4 раза (1 – 52,1%; П – 46,6%; Ш – 38,5%). Тесное переплетение условной семантики с временной обусловлено тем, что семантика обусловленности опирается на семантику временной постоянной зависимости ситуаций, общими соотношениями видо-временных форм глаголов-сказуемых в предикативных частях СПП. 
Для условного СПП характерны следующие соотношения: будущее – будущее, сослагательное – сослагательное наклонение, инфинитив – инфинитив, будущее – настоящее и варианты соотношений названных форм. Условная семантика «держится» только на них и может обходиться без условных союзов. 
Соотношения форм прошедшего времени несовершенного вида в обеих частях, настоящего – настоящего при наличии союзов когда и как и варианты этих соотношений определяют сдвиг от семантики условия к семантике времени:
Когда я устаю от пустозвонства
Во все века вертевшихся льстецов,
Мне хочется, как сон при свете солнца,
Припомнить жизнь и ей взглянуть в лицо.  (Б. Пастернак.)

А когда дубовая крепенькая звезда
Задевала планету, сработанную из берёзы,
Оба тела небесные источали тогда
Золотые смолистые слёзы.            (Б. Слуцкий)

Как отблески на потолке
Гирляндою воздушных кружев
Протянутся: так – всё на миг
Зажжётся желтоватым светом,
И в зеркале стоит двойник
Туманно грустным силуэтом.     (А. Белый)

Она поёт – и звуки тают,
Как поцелуи на устах,
Глядит – и небеса играют
В её божественных глазах;
Идёт ли – все её движенья,
Иль молвит слово – все её черты
Так полны чувства выраженья,
Так полны дивной простоты.          (М. Лермонтов)

В одном предложении условные и условно-временные отношения передаются разными структурами: двумя сложносочинёнными предложениями и переходной структурой между сложноподчинённым и сложным бессоюзным предложением. Формообразующую нагрузку здесь берут на себя соотношения форм предикатов.
Условная и временная семантика могут уравновешиваться:
В тебе есть что-то неземное,
Ты не из нашей суеты,
И что случается со мною,
Когда ко мне приходишь ты?      (А. Дементьев)

Такие предложения легко трансформируются и в собственно временные и в собственно условные. Условная семантика может преобладать:
Рифмач! Когда в тебе есть совесть,
В чужие сани не садись:
Ты Фаэтона вспомни повесть
И сесть в ухаб поберегись!     (П. Вяземский)

Союз если может сочетаться с временным актуализатором тогда:

И если я тебе
На выплачу свой долг,
Тогда убей меня,
Жар
Вещего костра.       (Р. Рождественский)

В прозе Х1Х века употребительность условно-временных СПП отмечается как гораздо более редкая – малочастотная (1% – 0,5%). В современной прозе они почти не встречаются.
Собственно условные СПП занимают второе место по частотности, хотя они активизируются в 1,2 раза (1 – 23,1%; П – 24,4%; Ш – 26,8%), тогда как в прозе при численном преобладании эта разновидность сокращается в 1,3 раза (1 – 57,3%; П – 50,4%; Ш – 44%). 
В этой разновидности используется вся номенклатура условных союзов, выражающих и потенциальное и гипотетическое условие:
Если близкое утро пророчит мне гибель,
Неужели твой голос молчит?               (А. Блок.)

Ты знаешь, я люблю горячими  руками
Касаться золота, когда оно моё.          (Н. Гумилёв)

Если умру –
стану
травой.                        (Р. Рождественский)

Да если бы Пушкин, кем ныне божитесь,
явился бы к вам, второгодники-витязи,
кому б он поведал строфу заповедную?        (А. Вознесенский)

Когда бы, став лицом к измене,
вы, как мужчины, гордо пал,
быть может, в буре вдохновений
я сплёл бы вам венец печали!        (В. Брюсов)

Умереть бы уж мне в этой клетке,
кабы не было милой соседки!..         (М. Лермонтов)

Коль от лжи, как от правды оттаю,
Ложь ли то, что рождает не ложь?    (Р. Казакова)

…Тут молвил он: «Всё тот же я!
Как хочет рок, гони меня!»           (И. Козлов)
 
Вопросно-ответную этимологию собственно условных СПП отражают структуры с союзом-частицей ли (или):
Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лёд полунощных морей?
Счастливый путь!.. С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О, волн и бурь любимое дитя!         (А. Пушкин)

Такие СПП употребляются редко, но стабильно:
Уронит ли ветер
                           в ладони серёжку ольховую,
начнёт ли кукушка
                          сквозь крик поездов куковать,
Задумаюсь вновь,
                          и, как нанятый, жизнь истолковываю,
и вновь прихожу
                        к невозможности истолковать.     (Е. Евтушенко)

Нахожусь ли в дальних краях,
Ненавижу или люблю –
от большого,
от главного
                  я –
четвертуйте –
не отступлю.  (Р. Рождественский)

Частица ли вошла в состав других союзов:
Что ж, их жалейте,
коль сроднились с ними,
коль сжились, коль срослись уже в одно.   (Е. Винокуров)

Ежели друга найти в поколенье другом
Не смог, не печалься, быть может, найдёшь его в третьем.     (А. Кушнер) 

Как и в языке художественной прозы, в языке лирики наблюдается процесс активизации условно-причинных предложений, причём здесь он протекает более активно – в 1,7 раза, в прозе – в 1,2 раза. Условно-причинные СПП близки к ядру системы, так как выражают реальное условие, чаще при помощи видо-временных соотношений предикатов: в придаточном предложении необходимо присутствие формы совершенного вида прошедшего времени  (и глагола и причастия). В условно-причинных предложениях представлена вся номенклатура условных союзов потенциальной модальности. Отмечен и условно-причинный союз раз, сформировавшийся как союз во второй половине Х1Х века:
О Георгий! ты виною,
Ты один тому виной,
Если кровь сограждан мною
Пролита в стране родной!       (К. Рылеев)

Да какой же ты русский,
Раз не любишь стихи?!       (А. Вознесенский)

Что ему на свете
Доля нелюдская,
Когда его любит –
Она, молодая!         (А. Кольцов)

С тех пор заглохло моё творчество,
Я стал скучающий субъект, –
Зачем мне быть душою общества,
Когда души в нём вовсе нет!                  (В. Высоцкий)

Союз коли употребляется в основном в условно-причинном значении:

Коль солнце есть, – есть ветер, зной и слякоть
и радуги зелёной полоса.                                 (В. Нарбут)

Ты волен придаться гневу,
Коль она молчит,
Но покинуть королеву
Для вассала – стыд.      (Н. Гумилёв)

И ежели жизнью земною
Творец ограничил летучий наш век
И нас за могильной доскою,
За миром явлений не ждёт ничего:
Творца оправдает могила его.     (Е. Баратынский)

Безглагольные придаточные с нулевым сказуемым предопределяют условно-причинную семантику, чаще всего такое придаточное предложение содержит отрицание:
Так не трать надежд и сил,
Коль ни отзвука, ни звука…  (Р. Казакова)

Как и в языке прозы, в языке лирики увеличивается частотность условно-причинных СПП (1 – 13,9%; П – 17,3%; Ш – 21,2%).
Условно-подлежащные и условно-дополнительные СПП совмещают признаки позиционной структуры и структуры обусловленности: придаточное выступает в функции чаще объекта, реже субъекта, восполняя семантическую недостаточность предиката главного предложения, и одновременно называет условие, вызывающее следствие, которое содержится в главном предложении. Субъект здесь характеризуется только со стороны психических реакций в форме цельной ситуации, так как предикат в главном предложении всегда имеет эмотивную семантику. 
Данные СПП довольно частотны, как и в языке прозы, хотя их количество постоянно сокращается – в 1,4 раза. Часто опорный компонент-предикат выражен эмотивной лексемой, которая обусловливает причинную семантику:
условно-дополнительно-причинные:
Жалко мне, [чего? почему?] когда в печи
Жар, – а ты не видишь!   (М. Цветаева)

Счастлив я, [чем? почему?] когда рукою нежной
Я обовьюсь вкруг головы твоей,
И ты ко мне прислонишься небрежно,
И мы молчим, не разводя очей…  (Е. Растопчина)

Условно-подлежащно-причинные:

Хорошо [то], если конь закусил удила
И рука на копье поудобней легла,
Хорошо, если знаешь – откуда стрела,
Хуже [то] – если по-подлому, из-за угла.      (В. Высоцкий)

Привязанность 
                      с годами 
                                 не ослабил – 
Нечестно было б [то],
                          если б вас
                                      оставил
Случайностям  
                     молвы  
                             на произвол.   (М. Львов)

Хорошо, когда любит и ждёт.          (А Вознесенский)

Добро, коли басня цела.    (Б. Пастернак)

Солнце щиплет дни
И нагуливает жир,
Нужно жар его жрецом жрать и жить,
Не худо, ежели около – кусочек белуги,
А ведь ловко едят в Костроме и Калуге.   (В. Хлебников)

В языке современной прозы они составляют 7,6% всех употреблений условных предложений. В языке лирики их употребительность несколько ниже, и она уменьшается: 1 – 5%; П – 4,3%; Ш – 3,6%.
Условно-вводные  СПП по частотности следуют за условно-дополнительными. Они выражают условие как попутное модальное замечание с точки зрения говорящего. Такие придаточные, как правил, не распространены, не имеют парадигмы и занимают интерпозицию в главном предложении, хотя могут быть и препозитивными:
Мой дядя – человек сердитый,
И тьму я браней претерплю,
Но если говорить открыто –
Его немного я люблю!         (А. Полежаев)

На чёрное глядя стекло,
Один, за свечою угрюмой,
Не думай о том, что прошло;
Совсем, если можешь, не думай!     (И. Анненский)

Если вдуматься, это как дымка волны
Между мной и тобой, между мелью и тонущим;
Или вижу столбы и тебя со спины,
Как ты прямо в закат на своём полугоночном.           (В. Набоков)

Я матери, я людям, я богам
Прощаю все обиды – пусть и дальше,
Коль надо им, потешатся, но мне
Дай утонуть глазами в блеске лиры
И сердцу ритмом слиться с трепетаньем
Семи небесных струн, небесных струн!    (И. Анненский)

А ты, когда на то пошло,
Не тем ли разве делом занят?      (А. Кушнер)

Больше, больше руки грей,
Ежли в силе! –
Взлез на стул для королей 
Простофиля,
Ду-ра-чи-на!          (В. Высоцкий)

Стучусь.
И сам себе не верю:
Передо мной раскрылись двери,
Мол, раз уж надо – заходи
И всё, что можешь,
Огляди.                                (Е. Исаев)

Так же, как и в прозе, это стабильная структура, представляющая тенденцию к увеличению частотности. Рост активности условно-вводных СПП в языке лирики точно повторяет такой же процесс в языке прозы: 1 – 3,1%; П – 3,5%; Ш – 3,8%.
Условно-уступительные СПП тоже представляют тенденцию к росту: в прозе – в 1,2 раза, в лирике – в 1,9 раза. Придаточное предложение содержит условие, недостаточное для осуществления того следствия, которое названо в главном:
… Если б и можно было от слёз говорить, то не стало б
Духу; и так мы оба молчали…                      (В. Жуковский)

Я тебя неизменно прощаю за твои одинокие дни
И к другим берегам не причалю,
Даже если прекрасны они.  (Р. Казакова)

Даже когда любовался Казбеком –
В демоны «метил», не став человеком.   (М. Львов)

Что там зрение, осязание, слух?
Даже ежели с ними и сяду я в лужу,
Будь я полностью слеп,
Окончательно глух –
Ощущаю и чувствую всё же не хуже.     (Б. Слуцкий)

Эти предложения занимают промежуточную позицию между условными и уступительными СПП. Семантика ограничения создаётся на лексическом уровне и грамматикализуется присоюзными частицами и, даже, же. В этом случае влияние морфологического плана сглаживается:
Будет счастье женское,
Даже если будет всё не так.     (А. Вознесенский)

Если руки и чисты,
всё равно их тянешь ты
к голубой струе чудесной.     (Р. Казакова)

Если б и Рея с милостью прежней
к нам возвратилась, всё было б напрасно!       (А. Дельвиг) 

Не исчезай в нас, Чистота,
не исчезай, даже если подступит край.       (А. Вознесенский)

Эта разновидность условного СПП тоже употребляется стабильно: 1 – 2,1%; П – 2,7%; Ш – 3,7% – и несколько активизируется, как и в языке прозы.
В  условно-выделительных СПП придаточное предложение содержит информацию о ситуации в общем виде, а в главном предложении она конкретизируется. Один и тот же предикат может повторяться, причём в разных формах. В языке лирики такие структуры гораздо разнообразнее, чем в языке прозы:
А если что-то мы повторяем –
Мы повторяем свою весну.        (Р. Казакова)

Пою и пью,
               не думая о смерти,
раскинув руки, 
              падаю в траву,
и если я умру
                  на белом свете,
то я умру от счастья,
                                что живу.                       (Е. Евтушенко)

                                   Мы на шаре земном,
свирепо летящем, 
                            грозящем взорваться, –
и надо обняться, 
                        чтоб вниз не сорваться,
а если сорваться – 
                          сорваться вдвоём.         (Е. Евтушенко)

Не отступай, коль принял бой,
Платиться – так за дело, –
А если петь – так птицей пой
Свободно, звонко, смело.      (И. Анненский)

Зачем живёшь, 
      человек, –
если так
живёшь?...        (А. Кушнер)

Чаще один и тот же предикат второй раз не повторяется:

Если и была у меня тоска,
То по одной тебе,
Время единственное – Москва,
Сердце, судьба в судьбе.       (В. Соколов)

Захихикали, мигнули: «Не нравится?
да он из лучшего кошачьего сала!
наш супец интернационально славится;
и если тошнит, – так это сначала…   (З. Гиппиус)

И в языке лирики и в языке прозы употребительность условно-выделительных СПП возрастает: 1 – 0,3%; П – 0,6%; Ш – 2,8%.
Условно-определительные СПП,  как и в прозе, – периферийная разновидность условного предложения, имеющая признаки и условно-подлежащных СПП. Опорным словом является субстантив чаще всего в функции предиката:
Вот если б был Любим степенный и толковый,
Вот счастье! Вот оно! вот случай здесь готовый!                             (А. Грибоедов)

Но когда
Он говорит то из тщеславья –
Беда несчастному, беда!                 (К. Рылеев)

А высшая радость –
Когда без такого старанья,
Когда не за плату
И вклады весьма дорогие,
За то, что и вправду
Такие мы, а не другие.    (Р. Казакова)

Чёрт его знает, что это такое
если сзади
 у него 
тридцать семь нулей.     ( В. Маяковский)

Горе, если голова,
Как Бога еда,
Несётся на блюде
Жрецом.    (В. Хлебников)

Но я чую взглядов серию
На сонную мою артерию:
А если кто пронзит артерию –
Мне это сна грозит потерею.     (В. Высоцкий)

Реже условное придаточное конкретизирует непредикатный субстантив в главном предложении:
 И пену я люблю на берегу,
Когда она белеет беспокойно.     (И. Анненский)

И я отрежу оба уха
Нахалу, если он
Куплет свой звонко или глухо
Придёт запеть под твой балкон.     (Н. Гумилёв)

Под снегом шуршат наши тени песчаные,
Как если бы гипсом
                             криминалисты 
 следы опечатали.     (А. Вознесенский)

Как и в языке прозы, условно-определительные СПП встречаются редко, но постоянно: 1 – 0,2%; П – 0,4%; Ш – 0,7%.
Условно-сопоставительные СПП отмечены и в языке лирики:

Потому что нужно: 
                         если мне – дождь,
То тебе –
                    солнечный свет.                   (Р. Рождественский)

И если в ледяных алмазах
Струится вечности мороз,
Здесь – трепетание стрекоз,
Быстроживущих, синеглазых.  (О. Мандельштам)

Если нет свободы речи,
                                  то свобода слуха есть.     (Е. Евтушенко)

Переходная между сочинением и подчинением структура содержит семантику сопоставления с субъективной точки зрения. Сопоставление опирается на параллелизм главного и придаточного предложений, оформленный как сопоставляемые однотипные компоненты:
Коль ты имеешь право управлять,
Так мы имеем право спотыкаться.             (Д. Давыдов)

Он сам себе не изменял –
Мы раскавычим здесь кавычки –
И если друга он менял,
То менял привычки.          (В. Яковенко)
 
Условно-целевые СПП  с союзом  с тем чтобы в языке лирики не отмечены. Они маркировались как компонент официально-делового стиля.

3.3. Изменения в системе 
сложноподчинённых причинных предложений. 

Категория причины характеризуется широкой семантической вариативностью, связанной со сложной и разнородной системой средств её формального выражения. В сложном предложении выражение причины мотивируется семантикой опорного слова в первой предикативной части конструкции: сложноподчинённого, сложносочинённого, сложного бессоюзного предложения. Опорное слово с эмотивным значением объединяет союзные и бессоюзные структуры, а также микротекст с семантикой причинной обусловленности. В системе СПП причины  структурно-семантические разновидности объединяются в единое целое наличием причинного союза и эмотивного опорного слова в главном предложении. На первом месте среди дифференциальных факторов стоит семантический причинный союз. В других структурах определяющим инвариантным компонентом в выражении причинной обусловленности является опорное эмотивное слово, а не причинные союзы. Развитие СПП причины в языке лирики доказывает это положение. 
Если в языке прозы к началу Х1Х века система причинных союзов в основном оформилась, то в языке лирики синтаксические отношения причины выражались в сложных предложениях без помощи причинных союзов при опоре на слово с эмотивной семантикой, которое мотивировалось в придаточном предложении. 
Изменения в системе сложноподчинённых причинных предложений в языке лирики исследовала Т.С. Ветчинова  [Ветчинова  2009]. Она убедительно показала варианты выражения семантики причины в контекстах разной структуры:
Плачу: мне жалко
Былого.                            (А. Белый)

Плачу. Мне жалко
Света дневного.       (А. Белый)

В языке прозы отмечается рост частотности причинных СПП: 1 – 3,8%; П – 5,1%; Ш – 5,0%, причём эта активизация произошла в течение Х1Х века, а в ХХ веке их употребительность  стабилизировалась. На всех трёх срезах преобладают бипредикатные структуры, которые, однако, начинают приближаться к многокомпонентным в современной прозе. Обратноподчинённые причинные СПП единичны, в выборках из произведений пушкинской эпохи они не отмечены.
Инвариантом союзной системы причинного СПП является союз потому что, выражающий недифференцированное значением причины. Он активно употребляется в прозе пушкинской эпохи.  Активность его возросла в языке прозы в 1,2 раза, но в Х1Х веке он употреблялся стабильно, то есть его активизация происходила в ХХ веке: 1 –49,4; П – 49,1;  Ш –  62,1% (среди всех отмеченных союзов причины).
Союз оттого что, указывающий на причину-источник, в наших выборках отмечен как уменьшающий свою активность в течение Х1Х века.
Союз так как оказался крайне редким в прозе пушкинской эпохи, потому что в то время он  ещё считался принадлежностью «простого слога». Однако к концу Х1Х века его частотность резко возрастает с 2,5 до 29, 6%, то есть в 12 раз. С помощью союза так как в причинном СПП придаточное смогло передвинуться в препозицию, широко раздвинув рамки актуализации высказывания. Кроме того, русская демократическая литература в 70-900-е годы вобрала в себя всю полноту русской народной жизни с её «простонародным» «строем». Впрочем, уже к концу Х1Х века союз так как осознаётся как союз книжного стиля, преимущественно научного, делового, публицистического. Поэтому в ХХ веке в художественной прозе он снизил свою активность почти в 4 раза, то есть до 7,8%.
Союз поскольку, выражающий значение причины с оттенком семантики меры и степени, встретился только в произведениях современной художественной прозы (6,8%).
Довольно активен и в Х1Х и в ХХ веке союз ибо, несмотря на свою яркую архаичную окраску: 1 – 18,2; П – 2,8; Ш – 8,7%. Достаточно распространённый в пушкинскую эпоху, в течение Х1Х века он резко утрачивает позиции – почти в 9 раз и употребляется преимущественно в научном стиле [Иванчикова, 1964, 187]. В современной прозе союз ибо употребляется довольно активно, по крайней мере, его частотность за последние сто лет увеличилась в три раза. Это связано с оживлением союзных средств, которые привлекаются авторами в характерологических целях вследствие их яркой архаической окрашенности, которая осознаётся как экспрессивное средство (ибо, дабы, коли и т.д.).
Сокращается частотность союза за то(,) что со значением эмотивной замещающей причины – за двести лет в 4 раза, его функции переходят к союзу-инварианту потому что. Союзы тем более что, (как) отмечены как единичные вкрапления.
Союзы как и что в системе причинного СПП являются реликтами старого гипотаксиса с его многозначностью, семантической недифференцированностью. Они постепенно уходят из языка в  общем русле освобождения его от многозначных релятивов древнейшей поры.
В семантико-структурных разновидностях причинного СПП, наряду с причинными союзами, вторым компонентом категориального грамматического значения является семантическая принадлежность предиката в главном предложении. Чаще всего это глаголы или имена состояния с онтологической характеристикой состояния, психического, физического. Ярче всего причина связана с эмоциональным состоянием. Из эмотивных глаголов чаще всего встречаются предикаты со значением проявления отрицательных чувств (отрицательно-причинные СПП). Они выражают нежелательное, вынужденное или невозможное явление, изменение психического или физического состояния в худшую сторону: Он долго не мог уснуть, из-за того что память не давала покоя… (Е. Баратынский).
Союз тем более что, имеющий значение дополнительной причины [Русская грамматика, т П, 585], формирует усилительно-причинные СПП. 
Союзы  из-за  того что и тем более что  активизировались соответственно в 1,6 и 1,3 раза.
Союз за то что оформляет возместительно-причинные СПП. 
В современной прозе активизируется новый союз поскольку 
Наиболее нейтральны к семантической выраженности предиката в главном предложении собственно-причинные и усилительно-причинные СПП, в которых главная роль в выражении семантики отводится союзам потому что и тем более что.
В языке прозы причинное СПП сформировалось к концу ХУШ – началу Х1Х века [Павлюченкова, 1978, 60-68]. В этот период отмечаются тенденции к  максимальной дифференциации его структурно-семантических разновидностей, намечаются пути унификации союзной системы, уход из языка архаичных семантически недифференцированных релятивов, стабилизация системы коррелятов. Действительно, из отмеченных в Х1Х веке двадцати причинных союзов в современной прозе встретились только 14. Уже в Х1Х веке не использовались архаичные союзы поелику…(то), понеже, бо, как…(то, так),для того что, на то что. Заметно сокращается номенклатура и частотность двойных союзов, заметнее даже, чем во временных и условных СПП.
 На всех трёх хронологических срезах преобладают составные союзы. Именно в причинных СПП составные союзы наиболее подвижны и позволяют легко актуализировать причину с помощью логического ударения на местоименном компоненте составного союза. Составной причинный союз легко членится, принимая этимологически первообразную форму: местоименный компонент с причинной семантикой – семантически нейтральный союзный показатель. 
Таким образом, причинные СПП трудно квалифицировать как расчленённые. Они содержат черты как расчленённой (наличие семантических союзов, относительно свободное расположение предикативных частей), так и нерасчленённой конструкции: ограничение семантики предиката в главном предложении, актуализация местоименного компонента составного союза, который легко превращается в указательное слово, предсказывающее  обстоятельственную семантику придаточного предложения. В данном случае эта семантика всегда синкретична: причинную обусловленность мотивирует опорный предикат, от которого зависит местоименный компонент в функции объекта.
В целом развитие причинного СПП в языке лирики  вписывается в общие тенденции эволюции, характерные для обстоятельственных расчленённых структур, но есть и свои оригинальные отличия в развитии.
В условном СПП семантико-структурная дифференциация опирается на два структурных инварианта категориального грамматического значения: союз-инвариант  если (и его синонимический ряд) и определённое соотношение форм сказуемых в предикативных частях сложного предложения, в связи с чем частотность собственно условных СПП снижается. В причинном СПП главным показателем видовой семантики становится только причинный союз, поэтому закрепление в системе союза-инварианта влечёт за собой увеличение частотности собственно причинных СПП. Эволюция других структурно-семантических разновидностей полностью зависит от употребительности причинных союзов с дифференцированными значениями.
В процессе исследования языка лирики оказалось, что в первой трети Х1Х века СПП причины чрезвычайно малочастотны – они ещё не сформировались. В лирическом тексте первой половины Х1Х века выражение семантики причины представлено преимущественно в периферийных разновидностях причинного СПП. Самыми многочисленными в этом периоде оказались бессоюзные причинные предложения (40,9%). Однако за двести лет их частотность снизилась  почти в 1,5 раза.  СБП  структурно и семантически пересекается с микротекстом, который легко образуется при актуализации второй предикативной части СБП, её отделения от первой. Отрыв придаточного предложения здесь происходит наиболее легко. В самых частотных структурах – СБП и микротексте – инвариантом выражения семантики причинной обусловленности является только опорное слово с эмотивной семантикой. Чаще всего это сказуемое, выраженное глаголом эмоционального состояния, именем состояния или кратким прилагательным. Переходность между СБП и микротекстом – явление неслучайное, отрыв присоединяемой части  демонстрирует сам процесс мысли как динамический, складывающийся на глазах читателя. Актуализация обусловливающей части – присоединение – отражает сам процесс формирующейся мысли/чувства лирического Я, связывающего разнородные факты, создающего из них свой собственный мир. 
Среди конструкций, выражающих причинную обусловленность, сложные бессоюзные предложения и бессоюзный микротекст составляют 65,5% всех употреблений. Именно семантическая недифференцированность, мотивирующая читателя на «додумывание», сотворчество, наиболее оптимально способствует выражению лирического Я.
Причинные СПП сформировались на базе местоименно-соотносительных СПП. Эти предложения чаще всего выражают обусловленность семантики эмоционального состояния или оценки субъекта или объекта, на который указывает местоименный компонент в главном предложении:
Блаженны те, что в утре дней
В последнем замерли лобзанье
В тени развесистых ветвей,
Под вечер майский. При жужжанье
Бегущих вод…                                  (Н. Огарёв)

Жаль мне тех, чья гибнет сила
Под гнетущим игом зла;
Жаль мне тех, кого могила
Преждевременно взяла;
Тех бойцов с душою чистой –
Мысли доблестных вождей,
Что дорогою тернистой
Бодро к цели шли своей
С словом пламенным пророка,
Пробуждающим от сна;
Я скорблю о них глубоко,
Свято чту их имена.        (А. Плещеев)

Мне жалко, что теперь зима
И комаров не слышно в доме.   (О. Мандельштам)

Я ведь такой же, сорвался я с облака,
Много мне зла причиняли
За то, что не этот,
Всегда нелюдим,
Везде нелюбим.            (В. Хлебников)

В роли опорного слова могут выступать  и другие члены предложения, имеющие эмоциональную или оценочную семантику. Эмоциональность может выражаться имплицитно:  в неполных предложениях, в предложениях с междометием. Она может быть связана с энтимемой. Понятие энтимемы как показателя прерванного текста лирического стихотворения, компонента медитативного рассуждения даёт В.В. Бабайцева, описывая систему её формального выражения:  начальные противительные союзы, начальные слова-предложения Да/Нет; вопросы, в том числе риторические, содержащиеся в первой части;  конструкции с разделительными союзами, имеющими общую семантику альтернативности; сказуемые-императивы и т.д. [Бабайцева 2005].  Все перечисленные компоненты являются признаками медитативного рассуждения, которое формировалось именно в пушкинскую эпоху и продолжало формироваться в последующие периоды:
Слава жизни!
Большое спасибо
ей
за то, что мяла меня!  (Р. Рождественский)

Сказать про медитативное рассуждение.
В языке лирики собственно причинные СПП – ядро ФСП причины – используются редко, особенно в первой половине Х1Х века (3,1%). На протяжении двухсот лет их частотность увеличивается более чем в  семь раз (с 3,1% до 20,8%). Это свидетельствует об интенсивном развитии ядерного причинного СПП, но и в конце ХХ века оно количественно уступает СБП и микротексту.
Причинные союзы, находящиеся на стадии формирования в пушкинскую эпоху и отмечаемые очень редко  (достаточно сказать, что во всей лирике В. Жуковского обнаружен один причинный союз), активно развиваются в своих двух вариантах: союз – союзное сочетание. Номенклатура причинных союзов за двести  лет расширяется с 7 до 11, а количество употреблений возрастает с 58 до 453. Почти все причинные союзы составные, все легко расчленяются, актуализируя местоименные компоненты.
Наблюдается стилистическая переоценка причинных союзов. В лирических текстах активизируется разговорный союз поскольку, оживляется союз-архаизм ибо, особенно в современной лирике, союз потому что становится стилистически нейтральным:
И хоть в клетушке муторно ему,
живёт себе петух, не унывает
и, естеству послушный своему,
всему кварталу песни распевает;
старается, не ведая о том,
что взбаламутил весь московский дом:
все просят меры срочные принять,
поскольку им петух мешает спать.   (Ю. Белаш)
Только в причинных СПП отмечен факт параллельного употребления в предложении причинного союза и причинного предлога, который участвовал в историческом формировании этого союза. Налицо «живая этимология», которая воспринимается как своеобразный приём, используемый для создания неуловимых семантических переходов выражения мысли и чувств лирического героя, слитых воедино. Предложения с формирующимися на глазах читателя причинными союзами способствуют считыванию самого процесса формирующейся мысли, процесса становления медитативного рассуждения.
Семантика причинного союза, преобразуясь в лирическом тексте, приобретает дополнительные художественные функции. Способность к расчленению союза способствует его включению в мелодический рисунок лирического стихотворения, формирует синтаксическую структуру строки и строфы, осознаётся автором как мощное экспрессивное средство, акцентирующее сложные тема-рематические связи и отношения в художественной ткани стихотворения.  Довольно часто именно расчленённое союзное сочетание становится структурной основой периода:
За то, что я в Христовой вере
        Своё язычество храню,
За то, что мы чрез те же двери
        Ходили к вещему огню,
За то, что мы в одной стихии
        С тобой привержены, к лесной, – 
Тебя поёт певец России,
        Ты не во мне, но ты со мной…   (К. Бальмонт)

Мой крик в граните времени выбит,
и будет греметь и гремит,
оттого, что
в сердце, выжженном, как Египет,
есть тысяча тысяч пирамид!         (В. Маяковский)

Оттого в глазах моих просинь
что я сын Великих Озёр.
Точит сизую киноварь осень
На родной, беломорский простор.     (Н. Клюев)

Но, вопреки всему,
я счастлив 
                 оттого,
что есть на свете женщина,
судьбой приговорённая
жить
        в радиусе действия 
сердца моего!..               (Р. Рождественский)

Текст романа «Евгений Онегин» показывает интересные процессы развития причинного СПП, нехарактерного для природы лирического и даже лиро-эпического текста пушкинской эпохи.  Причинные союзы  в тексте романа в стихах зафиксированы на стадии формирования.  Интересно наблюдать, насколько явно причинная семантика формируется на базе объектных синтаксических отношений, причём модель повторяется несколько раз, иногда в разных вариантах,  наполняясь экспрессивным содержанием:
За что ж виновнее Татьяна?..
За то ль, что любит без искусства,
Послушная влеченью чувства,
Что так доверчива она,
Что от небес одарена
Воображением мятежным,
Умом и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцем трепетным и нежным?
За что ж виновнее Татьяна?
За то ль, что в милой простоте
Она не ведает обмана
И верит избранной мечте?
Импульс к причинному значению задаёт эмотивная семантика сказуемого первого предложения. Местоименный компонент в предложении-ответе имеет ярко выраженную предметную семантику, которая за счёт повторов сглаживается, единственным средством связи в последующих аргументах выступает союз что, местоименный компонент при нём выражен имплицитно. Объектная семантика растворяется и вследствие того, что словоформы с конкретным значением заменяются предикативными единицами. Семантика конкретного объекта заменяется заменяется нравственными субстанциями, исключающими всякую конкретность. Параллельно наблюдается слияние предложно-падежной формы местоимения  в единое слово зато, приобретающее союзную функцию. 
Союз потому что почти не отмечен в лирике пушкинской эпохи. Союз что ещё не слился с местоименными компонентами потому, затем, от того, но само местоимение уже  соединилось с маркированным предлогом или сливается с ним:
Я это потому пишу,
Что уж давно я не грешу.

…Хотел писать – но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его,
И не попал он в цех задорный
Людей о коих не сужу,
Затем, что к ним принадлежу.

Автор уже акцентирует перенос, опираясь на местоименный компонент, то есть осознавая его в качестве отдельного знаменательного слова:
…Иные даже утверждали,
Что свадьба слажена совсем,
Но остановлена затем,
Что модных колец не достали.

  Чаще новые союзные компоненты употребляются в катехизической структуре текста, что усиливает объектную сему синтаксических отношений. Причинное значение усиливается в многокомпонентном предложении. Синтаксические отношения цели и причины пока слабо дифференцированы (гл. 8, ХL1У):
Зачем у вас я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться я должна;
Что я богата и знатна,
Что муж в сраженьях изувечен,
Что нас за то ласкает двор?

Местоимение потому «примеривает» разные союзы:
Она любила Ричардсона
Не потому, чтобы прочла,
Не потому, что Грандисона
Она Ловласу предпочла…
Иногда в одном контексте формирование подчинительного союза поддерживается употреблением рядом с придаточным предложением традиционной формы причинного обстоятельства:
…Он молча поклонился ей,
Но как-то взор его очей
Был чудно нежен. Оттого ли,
Что он и вправду тронут был,
Иль он, кокетствуя, шалил,
Невольно ль иль из доброй воли,
Но взор сей нежность изъявил…
Удивительно, насколько тонко ощущается автором степень семантического синкретизма одиночных деепричастий: первое приравнивается к наречию, во втором Пушкин ощущает сему причинной процессуальности, поэтому выделяет его. Деепричастие молча на протяжении всего текста романа в стихах осознаётся как наречие:
…Дитя сама, в толпе детей
Играть и прыгать не хотела
И часто целый день одна
   Сидела молча у окна.

Причинная семантика ещё переплетается с объектной, но экспрессивное сгущение придаточных предложений  «перетягивает»  в сторону причины. Дифференциация между причинной и целевой семантикой ещё чётко не оформилась, хотя именно эта связь часто является ведущей в строфе – МСП (гл. 1, ХХХУШ):
                                      Нет;
Рано чувства в нём остыли;
Ему наскучил света шум;
Красавицы недолго были
Предмет его привычных дум;
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели,
Затем,  что не всегда же мог
Beef-steaks и страсбургский пирог
Шампанской обливать бутылкой
И сыпать острые слова,
Когда болела голова…
 
  (гл. 2, П):
Всё это ныне обветшало,
Не знаю, право, почему;
Да, впрочем, другу моему
В том нужды было очень мало,
Затем, что он равно зевал
Средь модных и старинных зал.

Сложнейший синкретизм значений особенно ярко проступает в катехизической структуре (гл. 8, 1Х):
– Зачем же так неблагосклонно 
Вы отзываетесь о нём?
За то ль, что мы неугомонно
Хлопочем, судим обо всём?
Что пылких душ неосторожность
Самолюбивую ничтожность
Иль оскорбляет, иль смешит,
Что ум, любя простор, теснит,
Что слишком часто разговоры
Принять мы рады за дела,
Что глупость ветрена и зла,
Что важным людям важны вздоры
И что посредственность одна
Нам по плечу и не странна?

Союз что и здесь не сливается с местоименным компонентом. Этому слиянию мешает призвук объектной семантики.
 Следственные союзы не отмечены в данную эпоху, они сформировались позже, не ранее второй половины Х1Х века. Зато в романе есть несколько присоединительных придаточных  предложений с местоименным компонентом что в качестве связующего средства:
…Тут был в душистых сединах
Старик, по-старому шутивший:
Отменно, тонко и умно,
Что нынче несколько смешно.
В языке лирики подобные присоединительные предложения сформировались только во второй половине ХХ века.
Таким образом, мы видим, как происходит процесс слияния информативности текста с его экспрессивностью. Процесс слияния «неслияемого» – логического с экспрессивном – происходит  только в причинном предложении, включённом в лирический текст.
Экспрессивным средством в структуре СПП причины становится и позиция придаточного предложения, которая этимологически и нормативно является структурно закреплённой, постпозитивной. Нарушение грамматической нормы допускается в разговорной и поэтической речи, где на первый план выступает экспрессивная актуализация, а забота о логической стройности отступает на второй план. Естественно, постпозитивные придаточные причины преобладают (91,3%). Из них 23,5% являются парцеллированными, причём частотность их постоянно и значительно возрастает: 1 – 6,9%; П – 20,3%; Ш – 27,0%.
СПП причины с препозитивными и интерпозитивными придаточными отмечены в основном в современной лирике, где актуализированные структуры творятся поэтами более легко и свободно.
В подавляющем большинстве случаев на всех трёх временных срезах семантика причины в языке лирики выражается синкретично на всех уровнях сложного предложения:
бессоюзные структуры – микротекст,
бессоюзные – союзные сложные предложения, 
подчинение – сочинение,
структурно-семантические разновидности причинного СПП.
Синкретизм способствует не просто экономии языковых средств, но и возрастанию информативности текста, нераздельно слитой с его экспрессивностью. Всё это многообразие переходных проявлений объединяется инвариантным для сложного предложения с семантикой причины опорным эмотивным словом в первой предикативной части.
Синкретизм, переходность, имплицитность, недосказанность, языковые  способы формирования прерывистого лирического текста обусловлены особенностями выражения лирического Я в его максимальной степени субъективного восприятия и выражения собственного мира. Система причинного СПП  включает разнообразные структурно-семантические синкретичные разновидности. Сталкиваются два принципа создания СПП – обусловленности и позиционный.
Причинно-подлежащные и причинно-дополнительные:

Горько мне, что я бесплодно трачу
Чистоту и нежность лучших дней,
Что один я радуюсь и плачу
И не знаю, не люблю людей.        (И. Бунин)

Грустно видеть, как много страданья
И тоски и нужды на Руси!         (И. Бунин)

Подумать страшно, скольких мы
Недосчитались в эти годы!      (А. Плещеев)

Синкретизм обусловлен позиционной структурой и семантикой опорного слова в главном предложении. 

Причинно-следственные с оттенком присоединения пересекаются с бессоюзной структурой:

В зачарованном сне ты, Лесная царевна,
Ты пред вещею прялкой сидела века,
И пчелою жужжала та прялка напевно, –
Оттого твоя песня, как ночь глубока.   (К. Бальмонт)

У реки Оки вывернуто веко,
Оттого-то и на Москве ветерок.      (О. Мандельштам)

У меня не выяснены счёты 
С пламенем, и ветром, и водой…
Оттого-то мне мои дремоты
Вдруг такие распахнут ворота
И ведут за утренней звездой.   (А. Ахматова)

Форма совмещения объектных и причинных отношений сохраняется и в ХХ веке, когда местоименный компонент указывает на абстрактную предметность:
За то, что я руки твои не сумел удержать,
За то, что я предал солёные нежные губы,
Я должен рассвета в дремучем акрополе ждать.
Как я ненавижу пахучие, древние срубы!         (О. Мандельштам)
Дворовых собак
                        по-особому холят
за то, что они,
на луну подвывая,
от будки до дома
                             всё ходят и ходят
под гулкою проволокой.
Как трамваи…                         (Р. Рождественский)

Расчленённый причинный союз в лирическом тексте встречается чаще, чем цельный, так как отделение местоименного компонента позволяет актуализировать любой компонент высказывания:

Моя двусмысленная слава
Двусмысленна не потому,
Что я превознесён неправо, –
Не по таланту своему, –

А потому, что явный вызов
Условностям – в моих стихах
И ряд изысканных сюрпризов
В капризничающих словах.     (И. Северянин)

Я от жизни смертельно устал,
Ничего от неё не приемлю,
Но люблю мою бедную землю
Оттого, что иной не видал.   (О. Мандельштам)

Не потому ль, широк и ярок,
Стал день сибирский горячей,
Что смешан свет электросварок
Со светом солнечных лучей.       (Д. Блынский)

Однако во второй половине ХХ века всё чаще используются нерасчленённые союзы:
Я б хотел дружить
со стариками,
потому что сам почти старик,
трогать хлеб корявыми руками,
в разговоре резать напрямик.    (Е. Винокуров)

В столицу из деревни привезли
красавца петуха в автомобиле,
и так как больше места не нашли – 
в клетушку на балкон определили.    (Ю. Белаш)

Сочетание опорного слова с эмотивной семантикой в главном предложении с союзными средствами разной семантики в придаточных рождает новые синкретичные значения. 
Причинно-атрибутивные:
Жаль травы, которая завяла,
слишком рано выйдя из земли.   (Р. Казакова)

Придаточное является дуплексивом, так как зависит и от предиката (причинное значение), и от дополнения, выраженного субстантивом.
Причинно-атрибутивно-пространственные:
…я не вспомнил этот свет,
Где носит всё печать проклятья,
Где полны ядом все объятья,
Где счастья без обмана нет.    (М. Лермонтов)

На черта мне страна, где лишь цена в цене,
На черта мне народ, где рабство и в свободе.  (Е. Евтушенко)

Причинно-пространственно-атрибутивные:
Я к розам хочу, в тот единственный сад,
Где лучшая в мире стоит из оград,

Где статуи помнят меня молодой,
А я их под невскою помню.         (А. Ахматова)

Что мне делать, слепцу и пасынку,
В мире, где каждый отчий зряч,
Где по анафемам, как по насыпям –
Страсти! где насморком
Назван – палач!                         (М. Цветаева)

Семантика атрибутивности без позиционной поддержки растворяется:

Нет места для сомнений тут,
Где вольны дали, глуби сини,
Где васильки во ржи цветут,
Где запах мяты и полыни,
Где от начала бодрый Труд
Был торжествующей святыней!  (В. Брюсов)

Причинно-временные:
Ничто, ничто на свете 
Меня не веселит
С тех пор, как я расстался с подругой навсегда;
С тех пор, взгляну ль на юных,
Играющих девиц,
Вздоху, и горьки слёзы
Польются из очей.         (А. Кольцов)

Но только здесь, во мгле заледенелой,
Она восходит ярче и полней,
И счастлив я, пока на свете белом
Горит, горит звезда моих полей…   (Н. Рубцов)

И душе неприятно и странно, когда
Тянет ветер унылую песнь без смысла
Или море шумит.                                     (В. Иванов)

В них сочетается семантика обусловленности с наличием семантического союза.

Причинно-условные:
Что за радость мне летати
По полям и по горам,
Укрываться на деревьях 
И питаться чем-нибудь,
Если я во всём доволен,
Хлеб клюю всегда из рук 
Самого Анакреона
И вино с ним вместе пью?    (И. Дмитриев)

Чем же мне жить, как прежде,
если как будто рубанки,
танки идут по надежде.
что это – родные танки?    (Е. Евтушенко)

Причинно-уступительные (тоже на переходе между сложноподчинённой и бессоюзной структурой) 
Пусть душит жизнь, но мне уже не душно.   (З. Гиппиус)

Пускай уйдёт опять – но не страшна утрата.      (З. Гиппиус)

Причинно-целевые:
Я спешу перед тобою 
Исповедать жизнь мою,
Чтоб не умертвить с собою
Всё, что в жизни я люблю.   (М. Лермонтов)

Не пью воды, чтоб стыли зубы, ключевой,
И ни событий, ни людей не тороплю.    (В. Высоцкий)

Причинно-сравнительные:
У меня под окном тёмной ночью и днём
Вечно возишься ты, беспокойное море:
Не уляжешься ты, и с собою в борьбе,
Словно тесно тебе на свободном просторе.   (П. Вяземский)

Не вырваться мне,
Как будто прикручен к ней этим канатом.    (А. Кушнер)

В лирике второй половины ХХ века расчленённый союз всё чаще становится экспрессивным средством.

3.4. Изменения в системе  сложноподчинённых 
уступительных предложениях

В основе семантики всех уступительных СПП лежат противительные отношения между двумя следствиями, имплицитно  и эксплицитно выраженными. Ещё до появления в языке специализированных уступительных союзов в нём вырабатывались средства расчленённого выражения условных, причинных и уступительных отношений, в основном на лексическом уровне – противоречие создавалось лексическим составом предикативных частей. Постепенно шёл процесс актуализации противоречия с помощью частиц, некоторые из них грамматикализовались ещё в древнерусском языке: и при условном союзе аще и, позже – есть ли и. А в постпозитивной части СПП до ХУП века создавало двустороннюю связь, формируя семантику взаимообусловленности [Коротаева, 1964, 8]. Опора на лексические компоненты при выражении семантики противоречия имеет более древнюю природу, она характерна как для союзных, сочинительных и подчинительных, так и для сложных бессоюзных структур и благополучно существует в современном языке. Таким образом синтаксическое оформление уступительных отношений на фоне более общей семантики ограничения-противления развивалось и в сложносочинённых, и в сложноподчинённых, и в сложных бессоюзных предложениях, представляя собой уникальный пример взаимодействия лексического и синтаксического значений, которые находили в каждом  типе сложного предложения свои собственные средства выражения.
Этимологически условные и уступительные СПП связаны с выражением вопроса, они сформировались из вопросно-ответной реплики, отсюда объединяющая их семантики альтернативности: Есть ли она меня любит?  – я пойду за ней на край света (Д. Бегичев) (сохраняется пунктуация источника 1828 года издания). В древнерусском языке уступительный союз часто сопровождался условным  [Лавров, 1941, 125, 128]. Ср.: Есть ли даже она меня не любит? – я пойду за ней на край света.
В языке прозы частотность уступительных предложений в системе СПП сравнительно невелика: 1 – 3,4%; П – 2,6%; Ш – 4,3%. В Х1Х веке их употребительность уменьшилась в 1,3 раза, а за последние 100 лет возросла в 1,7 раза. За двести лет они увеличили свою частотность в 1,3 раза.
Интересно, что примерно такую же синусоиду представляет собой развитие условно-уступительной разновидности условного СПП.  Похожий процесс происходит и в языке лирики.
В отличие от уступительных предложений, в которых обусловливающее и обусловливаемое находятся в отношениях несоответствия взаимообусловленных ситуаций, что позволяет ввести между предикативными частями противительный союз но: Хотя было ещё рано, но ворота оказались запертыми (В. Короленко), в условно-уступительных предложениях это несоответствие явлений сглажено, оно выражает неполное совпадение обусловливающего и обусловливаемого, то есть допуск двух противоположных условий. Таким образом, предложение Мы пойдём гулять, даже если пойдёт дождь может быть понято как:  Мы пойдём гулять, если пойдёт дождь и если не будет дождя. Собственно-уступительное СПП допускает только первый вариант трансформации.
В начале Х1Х века связи уступительного предложения с вопросительным ещё живы, поэтому в пушкинскую эпоху наблюдается значительный перевес бипредикатных структур, однако уже к концу века их процентное отношение выравнивается с МСП и остаётся таким же на протяжении ХХ столетия. Частотность уступительных СПП увеличивается в первую очередь за счёт МСП.
Главным показателем уступительных СПП является союз хотя, условие употребления которого – наличие противопоставления в его различных градациях между явлениями, ситуациями, действиями, состояниями, понятиями, содержащимися  в предикативных частях СПП. Выражение этой градации обеспечивается соответствующим лексическим наполнением и грамматикализованными лексемами. Соотношения форм вида и времени предикатов не влияет на формирование  уступительной семантики в отличие от условных СПП.
Генетическая общность семантики условия и уступки ещё раз подтверждается этимологией союза хотя, исходное значение которого в древнерусском предложении если хочешь, если хотите, выражаемом повелительным наклонением глагола хотеть – хоти, хоть [Лавров, 1941, 118, 120]. Связь условной и побудительно-модальной семантики на общем фоне ирреальной синтаксической модальности прослеживается с самой ранней поры языка. В ХХ веке значение если хочешь, если хотите оформилось как условно-вводное и эволюционно находится на пути  перехода в систему вводных компонентов.
Частотность союза-инварианта хотя – самого древнего из уступительных союзов – значительно и равномерно возрастает: 1 –57,2; П – 67,5; Ш – 79,8% по отношению ко всем уступительным союзам, то есть за двести лет почти в полтора раза:
Привычка скрывать своё счастье хитра,
но дайте счастливым побыть хоть под утро,
хотя все несчастья начнутся с утра.            (Е. Евтушенко)

В лирике серебряного века в одном контексте читаем:
Бранили за смешенье стилей,
Хотя в смешенье-то и стиль!
Чем, чем меня не угостили!
Каких мне не дали «pastilles».   (И. Северянин)

Интересно, что и в современной речи происходит нейтрализация релятивов с частицами ни и не.
Составной союз несмотря на то что – сравнительно поздний по происхождению. В пушкинскую эпоху он только закрепляет свои позиции и составляет 4,3%, однако к концу века его употребительность возрастает до 10,9%, то есть в 2,5 раза. Именно в этот период он закрепляется за научным и официально-деловым стилем, и поэтому в художественной прозе встречается всё реже: в конце ХХ века – 1,1%.  Тем более он малочастотен в языке лирики вследствие своей громоздкости.
Союз пусть, образовавшийся из побудительной частицы, и фразеологизованный релятив даром что встречаются ещё реже. В пушкинскую эпоху они не отмечены, так как носили яркую разговорную окраску, однако к концу Х1Х века уступительный союз-частица пусть составляет 3,6%, а к концу ХХ века он опять снижает свою частотность до 1,1%, Данные о союзе даром что следующие: П – 1,8; Ш – 1,1%.
В языке лирики предложения с союзом-частицей пусть варьируют свою форму, отражая  процесс формирования расчленённого СПП из двух отдельных предложений, связанных отношениями обусловленности. Варианты эти включают микротекст, союзные конструкции, переходные между сочинением и подчинением, переходные структуры между сложным бессоюзным и союзным предложением:
Пусть свободны и легки
Мчатся юности досуги!
Пейте, братья, пейте други,
Удалые бурсаки.                     (Н. Языков)

Пусть душит жизнь, но мне уже не душно.     (З. Гиппиус)

Пускай обман – я рад обману…         (З. Гиппиус)

Они когда-то прозвучали…
Пусть лжив торжественный обет,
Пускай забыты все печали –
Словам, словам забвенья нет!      (З. Гиппиус)

Нас связали крепкими цепями,
Через реку переброшен мост.
Пусть идём мы разными путями –
Непреложен наш конец и прост.     (М. Кузмин)

Пусть говорят нам о сиамских девах,
Далёких стран пленяет красота, –
 В раздробленных, чуть зыблемых напевах
Слышна твоя, о, Моцарт, простота.      (М. Кузмин)

Менее активно стали употребляться релятивы с обобщённо-уступительной семантикой: как (бы) ни: 1 – 10,1; П – 2,6; Ш – 3,7%; что (бы) ни: 1 – 8,4; П – 2,2; Ш – 2,5%.   Релятив сколько (бы) ни встречается совсем  редко. Более активно изменения в частотности этих релятивов происходили в  течение Х1Х века:
Как ни тяжёл мне был мой век суровый,
Хоть житницы моей запас и мал,
Но ждать ли мне безумно жатвы новой,
Когда уж снег из зимних туч напал?       (П. Вяземский)

Кто б ни был ты, покойный лютеранин,
    Тебя легко и просто хоронили.              (О. Мандельштам)

Наивны сморщенные книги
прадедушек, но аромат,
как бы ни спорил Каратыгин,
неподражаемый хранят.     (И. Северянин)

Сколько ни объясняй, что это феномен природы,
сколько ни взывай к благоразумию,
а всегда найдутся Сальери,
которые станут завидовать моцартам,
потому что агрессивная посредственность,
только сгубив гения, успокоится
и увы! – в отличие от пушкинского Сальери
не будет мучить себя сомненьями…       (Ю. Белаш)

В какой бы ни был шапке царской
и шубе с ворсом,
кажусь я мафии швейцарской
лишь нищим с форсом. 
как бы в карманах ни шуршало,
для подавальщиц
я вроде драного клошара
неподобающ.                    (Е. Евтушенко)

Релятивы с обобщённо-уступительной семантикой часто организовывали периоды:
Как ни гнетёт рука судьбины,
Как ни томит людей обман,
Как ни браздят чело морщины
И сердце как ни полно ран;
Каким бы строгим испытаньям
Вы ни были подчинены – 
Всё устоит перед дыханьем
И первой встречею весны!      (Ф. Тютчев)

Как и в других видах СПП, уменьшается частотность союзных средств с семантикой гипотетический модальности вследствие их однозначности. Параллельно с несколько активизирующимся уступительным СПП отмечен ещё более заметный рост противительно- уступительных ССП, которые трудно назвать в полной мере сложносочинёнными, так как средства связи между их частями имеют синкретичную природу: хотя – но. В то же время диффузные бессоюзные  уступительные предложения идут на убыль, так как их семантика опирается исключительно на лексическое наполнение предикативных частей и грамматически не выражена.

3.5. Изменения в системе  сложноподчинённых
 целевых предложений.

Целевые предложения в языке прозы составляют сравнительно небольшой процент в системе сложноподчинённых расчленённых предложений: 1 – 4,1%; П – 4,4%; Ш – 3,4%, причём в течение ХХ века наметилась тенденция к их сокращению. Ещё меньший процент употребительности отмечен в языке лирики: 1 – 3,5%; П – 3,9%; Ш – 4,8%, однако здесь, наоборот, они несколько активизируются.
Инвариантом целевого СПП является семантический  союз чтобы, поддерживаемый предикатом главного предложения с семантикой активного действия и определённой  грамматической формой. В целевых СПП в качестве сказуемого в главном предложении чаще всего выступает глагол активного действия, но его семантика может метафорически переосмысливаться. При совпадении субъектов действий в главном и придаточном предложениях употребляются формы инфинитива, при несовпадении – формы сослагательного наклонения. Считается, что инфинитив формирует не целевое придаточное предложение, а «квази-предложение»:

В края далёкие, под небеса чужие
Хотите вы с собою на память перенесть
О ближних, о стране родной живую весть,
Чтоб стих мой сердцу мог, в минуты неземные,
Как верный часовой, откликнуться: Россия!      (П. Вяземский)

Отцы пустынники и жёны непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество Божественных молитв…    (А. Пушкин)

Но нет, ты, ветер, тут бессилен:
тут нужен бешеный норд-ост,
чтоб из запутанных извилин,
из сучьев вырвать шапки гнёзд.      (И. Бунин)

Я приглашаю на террасу
Его, усталого, зайти,
Чтоб выпить хересу иль квасу
И закусить в его пути.            (И. Северянин)

Я счастлив, что с девочкой русской обвенчан,
достойной того, чтоб закрыть мне глаза.         (Е. Евтушенко)

В той, даже мыслям недоступной дали
Хотел бы я хотя б снежинкой быть,
Чтоб над землёю с ветром пролетая,
На жизнь тогдашнюю хоть раз взглянуть,
В морозный день над тополем порхнуть
И у ребёнка на щеке растаять.          (С. Щипачёв)

Такие целевые СПП моносубъектны, что позволяет некоторым лингвистам отказывать им в статусе сложного предложения.  Однако среди примеров мы видим достаточное количество разносубъектных структур, кроме того, системные связи с формами сослагательного наклонения не позволяют вывести инфинитивные придаточные за границы предложения. Данные целевые СПП – переходная структура, находящаяся ближе к сложноподчинённому предложению:
Не затем высока
Воля правды у нас,
В соболях – рысаках
Чтоб катались, глумясь.      (В. Хлебников)

По стене, как зернь, пройдут зарубки:
Сукрест, лапки, крапица, рядки,
Чтоб избе-молодке в красной шубке
Явь и сон мерещились – легки.           (Н. Клюев)

И, крестоносец, годы я отдам,
Чтоб розы снов зарделись алой кровью.     (К. Бальмонт)

Нет хлеба? Царства грёз теперь не будет тоже:
И хлеба не даём, и зрелищ не дадим,

Чтоб не пристроились отверженные эти,
Имея зрелища, без хлеба жить на свете!      (Н. Матвеева)

Стал глаза я прятать, как побитый,
чтоб их не склевало вороньё.           (Е. Евтушенко)

Я провожать тебя не выйду,
чтоб не вернулась с полпути.      (Д. Самойлов)

…А теперь перекрыли 
Все её перевалы.

Чтобы впредь кто угодно,
Хоть по праву рожденья,
Здесь не шлялся свободно,
А просил разрешенья.        (Н. Коржавин)

В подавляющем большинстве случаев употребляется усечённая форма союза, который при наличии позиционных и морфолого-лексических факторов может организовывать синкретичные структуры. Семантика цели совмещается с позиционной структурой дополнения и причины:
          Человеку надо мало:
чтоб искал
 и находил.
Чтоб имелись для начала
друг –
          один
и враг –
          один…       (Р. Рождественский)

Как мало ведь,
в сущности, надо,
чтоб вспомнить, что жизнь
хороша…                         (Е. Винокуров)

Семантика цели и образа действия или степени:
У колодца расколоться
Так хотела бы вода,
Чтоб в болотце с позолотцей
Отразились повода.              (В. Хлебников)

Составные союзы используются реже:
Он умер
           для того,
чтоб мы не умирали…  (Р. Рождественский)

В языке лирики отсутствуют условно-целевые предложения с союзом с тем чтобы.
Целевые предложения, как ни один другой тип расчленённого СПП, демонстрируют полную унификацию своей модели. Союз чтобы оформляет абсолютное большинство целевых СПП в языке прозы: 1 – 79,5%; П – 84,5%; Ш – 100%  [Глазунов 2003]. Близкие показатели отмечены и в лирике.

3.6. Изменения в системе сложноподчинённых
сравнительных предложений и других видов расчленённых предложений. 
В СПП со сравнительными отношениями уподобляются две ситуации, сближаемые на основании объективного сходства или тождества или на основании субъективных ассоциаций говорящего. В основе сравнительных отношений  лежит значение условного тождества, то есть предположительного приравнивания сравниваемых ситуаций. Предположительность может быть акцентирована, ослаблена, метафорически преобразована. За придаточным предложением чаще всего закреплена характеризующая функция. В зависимости от отношения к действительности зависимость ситуаций может быть достоверной или недостоверной. Эти два вида сравнения дифференцируются при участии союзов и других релятивных средств грамматического и лексического характера [Русская грамматика, т. П, 250-255].
При недостоверном или гипотетическом сравнении сравнительное значение никогда не сливается со значением идентификации, такое слияние возможно только для достоверного сравнения.
Основная роль в оформлении сравнительных отношений принадлежит сравнительным союзам. Сравнительные СПП находятся в ядре расчленённых СПП, так как предикативные компоненты соотносятся всем своим составом. Однако и здесь есть исключения: сравнительно-сопоставительные СПП имеют местоименную структуру:
Ах, так – предчувствую: Бояна вещий глас
Веков в пучине необъятной,
Как эхо дальное в безмолвной ночи час
Меж гор умолкнет невозвратно.         (К. Рылеев)

Сибирь, Сибирь, огромна звёздной мощью,
Но как ты расстояньями мала:
Мне до тебя добраться много проще,
Чем от моей деревни до Орла.             (Д. Блынский)

Сравнение находится в логико-грамматическом поле ассоциативности, имеет «матрёшечную» структуру. Оно вписывается в более абстрактную категорию сопоставления тождественного и различного в бесконечной гамме их взаимодействий. Сравнение – формально оформленная разнообразным языковым спектром метафора – основа когнитивного процесса. Поэтому система сравнительного СПП включает разнообразные по структуре разновидности.
В собственно-сравнительных СПП ситуация, представленная в придаточном предложении, выполняет роль аналога, с помощью которого характеризуется сообщаемое в главном, за придаточным предложением закреплена характеризующая функция, часто образная, метафорическая.  Закреплённая позиция придаточного предложения обусловлена логическими факторами. Часто собственно-сравнительное значение выражается неполными предложениями, далее развившимися в сравнительный оборот. Ср.:
На неё глядел я смело,
Как орёл глядит на солнце.       (В. Жуковский)

Из мёртвой главы гробовая змия
Шипя между тем выползала;
Как чёрная лента вкруг ног обвилась,
И вскрикнул внезапно ужаленный князь.       (М. Лермонтов)

Да, женская душа должна в тени светиться,
Как в урне мраморной лампады скрытый луч,
Как в сумерки луна сквозь оболочку тут,
И, согревая жизнь, незримая теплится.           (Е.Растопчина)

Меня постигла дума эта
И ознакомилась со мной,
Как холод с южною весной
Или фантазия поэта
С унылой северной луной!                (А. Полежаев)

В пушкинскую эпоху более 50% употреблений занимает союз как:

Пусть, не смейся, не резвись,
С строгой мудростью дружись;
Но с рассудком вновь заспоришь,
Хоть не рад, но дверь отворишь,
Как проказливый Эрот
Постучишься у ворот.        (А. Пушкин)

Предложения соотносятся всем своим составом. Наряду с союзом-инвариантом как, активизируются другие сравнительные союзы.  В конце Х1Х – начале ХХ веков наблюдается значительное разнообразие сравнительных союзов: 
Моя душа в смятеньи страха
На страже смерти заждалась,
Как молодая Андромаха
В печальный пеплум облеклась.      (А. Блок) 

В моём бреду одна меня таит
Каких-то острых линий бесконечность,
И непрерывно колокол звонит,
Как бой часов отзванивал бы вечность.    (Н. Гумилев)

Спит он, а ивы над ним наклонилися,
Свесили ветви кругом, 
Точно в раздумье они погрузилися,
Думают думу о нём              (С. Есенин)

Вдруг негаданно-нежданно
Он воскрес, душой воспрянул, –
Будто солнца луч весёлый
На него сквозь туч проглянул        (Д. Бедный)

Он со скалой как будто слит,
Как будто вырос из скалы      (В. Брюсов)
Союз как актуализируется с помощью коннекторов: 
И сладкий трепет, как струя,
По жилам пробежал природы,
Как бы горячих ног ея
Коснулись ключевые воды.      (А. Ахматова)

Иногда предложение содержит несколько сравнений:
Он любит жизни бурный шум,
Как любят рёв потока,
Или как любит детский ум
Игру калейдоскопа.         (А. Полежаев)

В собственно сравнительных СПП может актуализироваться семантика образа действия:
Капли осенние, сколько наводите
На душу грусти вы чувства тяжёлого.
Тихо скользите по стёклам и бродите
Точно как ищете что-то весёлого.     (С. Есенин)

И так шумит над девочкой берёза,
И так вздыхает горестно и страстно,
Как будто человеческою речью
Она желает что-то рассказать.    (Н. Рубцов)

семантика степени качества:

В аллеях сумрачных затерянные пары
Так по-осеннему тревожны и бледны,
Как будто полночью их мучают кошмары
Иль пеньем ангелов сжимают душу сны.        (М. Цветаева)

Сравниваться может один из компонентов предложения. В таком случае семантика сравнения сочетается с позиционной связью, например,  определительной: 
И вдруг стоят перед ним чертоги (какие?)
Как будто слиты из огня…                   (В. Жуковский)

И в тишине, – такой угрюмой,
Как будто бледный призрак дня
С какою-то глубокой думой
Глядит сквозь сумрак на меня.    (И. Бунин)

Редко встречаются СПП с синкретичной семантикой сравнения и меры:
Я хочу,
Чтоб крылось в слове
Столько пламенного жара,
Будто блещет капля крови,
Тяжелей земного шара.        (Л. Мартынов)

Наиболее часто используются собственно сравнительные и сравнительно-уподобительные СПП: на каждом временном срезе их объём составляет около половины выборки. В сравнительно-уподобительных СПП с местоименно-соотносительной связью употребляются семантически и лексически близкие сказуемые:
Как хочет тень от тела отделиться,
Как хочет плоть с душою разлучиться,
Так я хочу теперь забытой быть.          (А. Ахматова)

И будут, как встарь, друиды
Вести сердца к высоте,
Как ангел водит кометы
К неведомой им мечте.        (Н. Гумилёв)

Я зарастаю памятью,
Как лесом зарастает пустошь.    (Д. Самойлов)

…Ждут меня в деревне к сенокосу,
Как в путину ждут на море рыбака.    (Д. Блынский)

Именно эти предложения являются базой для всевозможных усечённых форм придаточного предложения, постепенно теряющего свою предикативность, превращающегося в сравнительный оборот.
Предикаты в сопоставляемых ситуациях могут и не повторяться:

Как наклоняется нежно к ручью
Ива плакучая, ива печальная,
Так заглянула ты в душу мою,
Ищешь ответа в ней…           (К. Бальмонт)

Как матадоры красным глаз щекочут,
Уж рощи кумачами замахали,
А солнце-бык на них глядеть не хочет:
Его глаза осенние устали.               (М. Кузмин)

И продышины в окнах
                                   цвели кругло,
будто в каждое
кто-то всадил
пулю!..                    (Р. Рождественский)

Сравнительно-сопоставительные СПП встречаются реже, чем собственно сравнительные СПП.  Первая разновидность оформляется составными союзами так же… как, точно… как, точно так же… как, точно так…как, равно… как, подобно тому… как,  как…так и. Во второй разновидности сопоставление происходит по степени интенсивности проявления признака и оформляется парным союзом чем …тем:
Чем больнее душе мятежной,
Тем яснее миры.               (А. Блок)

В лирическом тексте возможна препозиция придаточного предложения. В этом случае они получают большую смысловую самостоятельность:
Точно шёпот ночи раздаётся,
Точно небо наклонилось над землёй
И над ней, беззвучное, смеётся,
Всё как саван окутанное мглой.     (К. Бальмонт)

Сравнительные придаточные могут актуализироваться, отделяться от главного предложения, превращаясь в самостоятельные простые предложения:
Словно вся прапамять в сознание
Раскалённой лавой текла,
Словно я свои же рыдания
Из чужих ладоней пила.      (А. Ахматова)

В предложениях с несобственно сравнительным значением придаточное предложение выполняет идентифицирующую функцию:
В сребристом и сыром тумане
Светло и пусто на поляне;
Лес, белым светом залитой,
Своей застывшей красотой
Как будто смерть себе пророчит… (И. Бунин)

Сравнительные отношения нередко формируют ведущую связь в многокомпонентных сложных предложениях, особенно в периодах, организующих целое стихотворение. В данном случае период организуется местоименно-соотносительной связью:
Как осень изменяет сад,
Даёт багрец, цвет синей меди,
И самоцветный водопад
Снегов предшествует победе,
И жаром самой яркой грёзы
Стволы украшены берёзы,
И с летней зеленью проститься
Летит зимы глашатай – птица,
Где тонкой шалью золотой
Одет откос холмов крутой,
И только призрачны и наги
Равнины белые овраги,
Да голубая тишина
Просила слова вещуна, –
Так праздник масленицы вечной
Души отрадою беспечной
Хоронит день недолговечный,
Хоронит солнца низкий путь,
Зимы бросает наземь ткани
И, чтобы время обмануть,
Бежит туда быстрее лани.    (В. Хлебников.  Поэт.)

По данным Н.Л. Ермаковой, исследующей эволюцию сложноподчинённого сравнительного предложения в языке русской лирики, союз как постепенно уступает свои позиции за счёт активизации других сравнительных союзов: будто, словно, как …так, точно, ровно… как. В пушкинскую эпоху союзы словно и как будто  почти не встречались. 
В то же время союз как остаётся ведущим в сравнительном значении  [Ермакова 2010, 90]. 
Остальные расчленённые СПП в выборках отмечены как единичные. 
Следственные СПП с союзом так что, не зарегистрированы в огромной выборке. Малочастотен и сравнительно-сопоставительный союз чем – тем. Единичны вкрапления присоединительных союзов и союзных слов что, притом, причём. 

Выводы.

Основные  стратегические линии развития сложноподчинённого предложения и в языке лирики, и в языке прозы сходны. 
Сокращается частотность многокомпонентных СПП. Особенно ярко этот процесс проявляется в системе нерасчленённых СПП – изъяснительно-дополнительных и определительных.
В системе нерасчленённых СПП изъяснительно-дополнительные СПП занимают основной объём. Они обладают наибольшей номенклатурой средств связи: союзов, союзных слов, коррелятов, опорных слов, выраженных  разными частями речи. В лирических текстах частотность дополнительных СПП меньше, чем в прозаических, всё чаще они оформляются союзами, продуктивность которых постоянно растёт. Напротив, в языке художественной прозы наблюдается заметный рост активности союзных слов, обусловливающих синкретизм конструкции.
Коррелятивная связь в дополнительных СПП в языке прозы используется чаще, чем в лирических произведениях, процессы эволюции сходны: активизация к концу Х1Х века и уменьшение частотности в  конце ХХ века.
В языке лирики отмечена меньшая активность дополнительных СПП, самых частотных в системе. Союз что лидирует, как и в языке прозы.  В системе союзных слов наблюдаются несовпадения по номенклатуре и употребительности: малочастотные в прозе союзные слова кто, что, в лирике употребляются гораздо активнее, акцентируя субъектно-объектные отношения.
Основным средством связи в определительных СПП является не только союзное слово который, как в языке прозы, но и  местоимения где, когда и чей, маркирующие проявления синкретизма в гораздо большей степени, чем в языке прозы. Общие процессы развития коррелятивной связи схожи.
И в прозе и в лирике активно используется коррелятивная связь, но продуктивность её разная. В языке лирики СПП с коррелятивной связью сокращаются к концу Х1Х и значительно активизируются к концу ХХ века. В языке прозы, наоборот, к концу Х1Х века эти конструкции значительно активизируются, а к концу ХХ века сокращаются. 
Самым употребительным указательным словом во всех разновидностях дополнительных  и определительных СПП в обеих формах художественной речи являются местоимения то, тот. В поэтических текстах регулярно употребляются указательные слова это, всё, такой.
В отличие от языка прозы активизируется относительное подчинение в атрибутивных СПП. Местоименно-соотносительные СПП с разной степенью фразеологизации употребляется стабильно в обеих формах речи.
На базе сформировавшегося на протяжении веков присловного механизма связи происходят синтаксические явления, имеющие целью грамматическую конкретизацию присловной связи, прежде всего, местоименно-соотносительной и местоименно-союзной, происходит перераспределение этих связей в дополнительных и определительных СПП.  Это перераспределение определяет углубление семантического потенциала нерасчленённых СПП.
В эволюции расчленённых СПП проявляются тенденции, отмеченные в языке прозы. В системе расчленённого СПП в обеих формах речи сокращается номенклатура семантических союзов. Гораздо чаще используются союзы-инварианты, чем стилистически маркированные члены синонимических союзных рядов. В языке лирики всё чаще употребляются составные союзы в их расчленённых вариантах как средство актуализации.
Причинные союзы в языке лирики сформировались позднее, чем в языке прозы, что наложило свой отпечаток на выражение медитативного рассуждения.
Для языка лирики характерна большая свобода расположения порядка предикативных частей в СПП.
В обеих формах речи тенденции изменений в структуре  на основных направлениях развития  схожи, но в эволюции семантики структурно-семантических видов СПП представлено  много различий. В языке лирики проявляется большая степень синкретизма. На первом месте по частотности внутри видов отмечены синкретичные разновидности: определительно-пространственные, определительно-временные, условно-временные, причинно-объектные и т.д. Однако степень синкретизма в языке лирики показывает тенденцию к его некоторому сокращению, тогда как в языке прозы синкретизм постоянно возрастает.
Так же, как и в языке прозы, активизируются структуры с семантикой обусловленности: условной, причинной, уступительной, сравнительной, но  самыми частотными всё же  остаются временные СПП.
Основные изменения происходят внутри видов сложноподчинённого предложения. В отличие от языка прозы в языке лирики увеличивается активность моносемантических СПП: собственно-временных, определительно-выделительных, СПП с семантикой гипотетической обусловленности. В связи с этим активизируются союзы гипотетической модальности: если бы в  2 раза, когда бы в 1,5 раза.
В отличие от языка прозы активизируется  большинство структурно-семантических разновидностей видов СПП, особенно ярко – определительно-локативные, условно-временные, дополнительно-временные и других. Зато снижается активность условно-причинных (в языке прозы они увеличивают употребительность), причинно-временных, условно-определительных СПП.
Активизируются союзы-инварианты, показатели вида. Устраняются из языка синтаксические синонимы и дублеты. Уменьшается употребительность двойных союзов, а это влияет на активизацию свободного порядка предикативных частей в СПП, на усиление возможностей актуализации, проявления тончайших субъективно-оценочных авторских смыслов.
Рост употребительности основных видов расчленённых СПП, прежде всего, СПП обусловленности, происходит за счёт большей активизации, чем в языке прозы, структурно-семантических видовых инвариантов, на базе которых развиваются структурно-семантические разновидности. Активизируются процессы взаимодействия, взаимовлияния видовых периферий, обусловливающих углубление лирического шифра произведений.

Глава IV.
Изменения в структуре и семантике
сложносочинённых предложений.

В русском синтаксисе сложносочинённое предложение (далее ССП) традиционно изучается в диахронии (А.А. Потебня, Ф.Е. Корш, Е.Ф. Карский и другие). Уже во второй половине Х1Х века осознавалась семантическая многослойность и переходность многих предложений, которые нельзя было однозначно квалифицировать как сложносочинённые или сложносочинённые,  отмечались многоступенчатые семантические переходы от сочинения к подчинению [Потебня, 1888, 232; Пауль, 1960, 177; Богородицкий, 1935, 229]. Эту мысль развивал В.В. Виноградов. Этой же точки зрения придерживаются многие современные синтаксисты. Н.Н. Холодов, подводя итоги многолетнему исследованию ССП, пишет: «…развивая в себе черты подчинения, «новое» сочинение  подаёт отрезки действительности однородными, сходными и в то же время обращает внимание на наличие в отношениях более общего порядка включённых в них отношений различия как ингредиентов частного порядка. Например, отношения причины и следствия, общего и частного и т.д., которые являются прежде всего отношениями различий, а потом уже тем, чем мы их обычно понимаем…» [Холодов 1991, 78].
Языковое выражение сочинительных отношений складывается из максимально абстрактных значений сочинительных союзов-инвариантов, на которые наслаиваются результаты взаимодействия морфолого-лексического наполнения компонентов сложного предложения. Абстрактное синтаксическое значение задаётся союзом-инвариантом, оно статично и создаёт семантический фон конструкции. Другие значение семантически конкретны, динамичны. Суть синтаксических отношений в ССП состоит в том, что их задают типовые сочинительные союзы, а основные актуализированные значения возникают на основе взаимодействия морфолого-лексического содержания предикативных и смысловых частей в МСП.  Известно семантическое осложнение сочинительной связи в усложнённых СПП с однородным соподчинением. Ряд соподчинённых придаточных предложений не просто связан соединительной связью – такая связь всегда осложняется временной или причинно-следственной семантикой [Беднарская 1996, 57-59].
Система типового выражения сочинения сложилась в русском языке к Х1 веку и прошла долгий путь развития, который характеризовался, с одной стороны, актуализацией сочинительных союзов, а с другой – усиливающейся дифференциацией внутри отдельных видов ССП [Валимова, 1973, 17; Распопов, 1981, 108], то есть теми же диалектически противоположными процессами, которые были характерны и для развития сложноподчинённого предложения. Однако актуализация сочинительных союзов-инвариантов происходила более активно. Е.А. Ларина отмечает, что в древнерусских текстах союз и употреблялся без актуализаторов так же, как и союзы а, но. В русском литературном языке второй половины ХУШ века отмечены уже 28 «спутников» союза и, 21 у союза а, 12 у союза но. В современном русском языке количество актуализаторов ещё более увеличилось [Ларина 1987].
Наша объёмная выборка показывает, что основную нагрузку и в языке прозы и в языке лирики берут на себя союзы-инварианты, производные сочинительные релятивы отмечены как единичные вкрапления. Семантическая дифференциация сочинительной связи оформляется морфолого-лексическим наполнением компонентов ССП.
На протяжении последних  двух веков сложносочинённое предложение и в языке лирики предстаёт как стабильная система. Средняя частотность его составляет:  1 –28,9%; П –32,8%; Ш – 22,4%. Колебания в частотности более заметны. В Х1Х веке, как и в языке прозы, ССП несколько активизировались за счёт увеличения частотности бипредикатных структур. В ХХ веке их употребительность сократилась более резко, чем в языке прозы.
Таким образом, эволюция системы ССП представляет собой синусоиду с вершиной в конце Х1Х века. Сплошная выборка на 99,0% состоит из сложных предложений, формируемых союзами-инвариантами и, а, но.

§ 1. Изменения в  системе сложносочинённых соединительных предложений.

Исследуя развитие сочинения с древнерусского периода до наших дней, А.Н. Стеценко и Н.Н. Холодов независимо друг от друга пришли к выводу о том, что в системе ССП «действует тенденция к свёртыванию формально-статической системы соединения и значительному расширению формально-статической системы связей несоединительного типа» [Стеценко, Холодов 1980, 100]. Это отражает вековые глобальные мыслительные процессы. Основа восприятия  объективного мира человеческим разумом – соединение разнородных явлений в единое целое своего собственного мира. Только на основе соединения можно ощутить границы того, что мне не подходит. Поэтому ограничительно-противительное  но сформировалось позже и активно развивается на протяжении Х1Х-ХХ веков, являясь базой для формирования и языкового оформления многообразных и разнообразных мыслительных аналитических процессов. Прасоюзы и – а, общие во всех индоевропейских языках, имеют единую семантическую базу тождества, так как союз а может сопоставлять и тождественные явления. Типовая семантика соединительного союза и заявляет о наличии аналогичных, согласованных, соответствующих, идентифицирующих ситуаций.  Уже на этом уровне отмечается наличие семантики мотивированности осмысления аналогичных ситуаций – с точки зрения говорящего. Это определяет сущность иерархического устройства структуры сложносочинённого предложения. В сложносочинённом предложении особенно наглядно представлено сочетание объективно заложенных в языке грамматических факторов и субъективных интенций, выраженных формами разных языковых уровней.
В истории русской синтаксической науки проблема дифференциации семантики и номенклатуры соединительных союзов затрагивалась мало, была всегда на периферии исследовательских интересов [Холодов, 1985, 94]. В соединительных ССП как бы  «ничего не происходило». В частности,  до сих пор не решён вопрос о том, «семантичен» или «асемантичен» союз и  (см. библиографию по этому вопросу в работе Н.Н. Холодова  [Холодов 1987, 65 и сл.].
Союз соединяет, обязательно выражая семантические отношения, то есть активизируя в сознании говорящего особенности структуры обоих компонентов ССП одновременно. Идея соединения оказалась настолько абстрактной, что некоторые синтаксисты отказывают ей вообще в наличии языкового значения, но оно, несомненно, присутствует, обязательно актуализируясь, уточняясь, конкретизируясь несоюзными элементами.
В соединительных ССП наиболее ярко прослеживаются синтаксические отношения,  наслаивающиеся на типовой показатель сочинительной связи.  Первый типовой уровень связи представляет союз-инвариант, который соединяет компоненты, занимающие единую позицию по отношению к третьему, чаще всего выраженному имплицитно, апперцепционно,  в сознании говорящего. Второй уровень связи формируется морфологическими средствами: соотношениями форм вида, наклонения, времени глаголов-сказуемых в составе соединённых предикативных единиц.  Видовые отношения создают семантику аспектуальности структуры, модально-временные соотношения конкретизируют семантику ССП в аспекте темпоральности, обусловленности и т.д. 
Отсюда проистекают специфические структурные особенности соединительного ССП: симметрия, семантическое сходство компонентов, параллелизм, обратимость, аналогичность морфологических структур, прежде всего, форм  предикатов.  Данные признаки создаются различными средствами: лексическими и релятивными повторами, анафорическими замещениями, параллельным эллипсисом, наличием общих и повторяющихся компонентов, обратимостью предикативных частей, наличием общего «левого» контекста.
 Не «асемантичность», а предельная степень  грамматически выраженного абстрагирования типового уровня связи характерна для ССП с соединительными отношениями. Таких семантически не осложнённых структур крайне мало в языке и прозы и поэзии. Семантика соединения актуализируется несоюзными компонентами, в первую очередь, морфологическими показателями соотношений форм вида и времени предикатов в предикативных частях.
В языке лирики система соединительных предложений внутри системы ССП продолжает сокращаться. Судя по количественным показателям, идея соединения постепенно вытесняется идеей сопоставления различного и ограничения, которую оформляют все другие типы сочинительных союзов.
Более яркую картину представляет развитие отдельных разновидностей соединительных ССП.
ССП совместности, общности представляют собой структуры с однотипными частями, выражающие семантически однородные ситуации, аспектуально и темпорально соответствующие одна другой, выражающие ситуации одного родового признака, использующие однооформленные глаголы-сказуемые. Это обратимые структуры открытого типа. Наиболее ярким структурно-семантическим признаком этой разновидности является наличие общего для всех предикативных частей детерминантного члена или общей предикативной единицы: 
Но се бледнеет там багряный небосклон,
И медленной стопой идут волы в загон
С холмов и пажитей, туманов орошённых.   (К. Батюшков)

Там стадо стерёг пастух,
И светились из воды
Три далёкие звезды.     (С. Есенин)

И небеса дорогу отворят,
И будет всё доподлинно собою,
И станешь ты судьбою, вариант, –
Моей одной – единственной судьбою.     (Р. Казакова)

Вертелись кусты за террасами,
И волны проглатывал грот,
И молнии с их выкрутасами
Дрожали, как плачущий рот.   (Ю. Мориц)

В певучем граде моём купола горят,
И спаса светлого славит слепец бродячий…   (М. Цветаева)

На родине моей,
Должно, шумит пурга
И печи топятся в притихших сёлах.     (В. Фёдоров)

Так же редки  многокомпонентные ССП с неактуализированной соединительной семантикой. Для этой разновидности характерна полная позиционная равнозначность и обратимость предикативных компонентов.
Такие неактуализированные ССП немногочисленны, используются стабильно: 1 – 4,1%; П – 4,1 %; Ш –1,4%, хотя в Х1Х веке они употребляются активнее в языке лирики, чем прозы. В ХХ веке заметна тенденция к сокращению их частотности. Семантически не осложнённое соединение оформляет в основном бипредикатные структуры, две аналогичные ситуации, объединённые тематически одним распространителем. ССП совместности показывают, насколько «непопулярны» в языке художественной литературы семантически однозначные сложные предложения. ССП совместности являются самыми малочастотными в системе ССП и в языке прозы и в языке лирики:
Так здесь на сих полях и на брегах сих вод,
Дружины конные скакали
На пир кровавыя войны,
И сабли с свистом рассекали
Врагов свободной стороны…     (Ф. Глинка)

ССП соответствия близки к группе совместности, общности, они  включают сему минимальной актуализации соединения.  Семантика обусловленности, осознаваемая с точки зрения говорящего,  ощущается в них чрезвычайно слабо, это как бы её предвестие, но вторая предикативная часть уже детерминируется первой, конструкция становится необратимой, с закреплённым порядком частей, выступающим как грамматикализованное средство: Без шуток, без шуток, эта девица очень одухотворена, и она видит вещие сны… (Д. Веневитинов);
Так поток весенний отражает
Свод небес далёкий, голубой,
И в волне спокойной он сияет
И трепещет с бурною волной.      (М. Лермонтов)

Неугасимое страданье –
Острее колких игл, и в нём
Сквозит с краснеющею дланью
Фигура ангела с мечом…           (В. Нарбут)

Стояла осень, и она была 
лишь следствием, но не залогом лета.     (Б. Ахмадулина)

Вторая предикативная часть начинается личным местоимением с вмещающей функцией – это маркер грамматической зависимости второй грамматической части от первой. Такие конструкции прекрасно обходятся без сочинительного союза – становятся сложными бессоюзными предложения с комментирующей семантикой  (см. далее).
 Эта переходная группа предложений занимает зону между собственно соединительными ССП и несобственно соединительными с актуализированным значением. Во второй части уже возможны актуализаторы соответственно, в соответствии, потому, однако чаще более конкретное синтаксическое значение присутствует в ССП потенциально и поддерживается морфолого-лексическим наполнением частей. Во второй части часто присутствуют текстовые структурные элементы – лексемы, повторяющие номинацию, содержащуюся в первой части. В ХХ веке ССП соответствия переосмыслились как ССП тождества с релятивами тоже, также.  В анализируемом материале  языка лирики эти релятивы встретились в единичных случаях.
Группа ССП соответствия тоже немногочисленна: 1 – 3,2%; П – 4,4 %; Ш – 2,3%. В течение Х1Х в. их частотность несколько увеличилась. Активнее они использовались в конце Х1Х века, а к концу ХХ века стали употребляться реже в два раза. 
ССП одновременности протекания ситуаций семантически близки к группе совместности, общности. Они представлены теми же структурными элементами, но инвариантными в них становятся соотношения форм вида и времени глаголов-сказуемых: несовершённый вид – несовершённый вид одних и тех же временных форм. Темпоральный план протекания ситуаций чаще всего совпадает во всех временных точках:
Тускло месяц дальний 
Светит сквозь тумана,
И лежит печально
Снежная поляна.         (Н. Огарев)

Задумчивый хмель
 качался как сонный,
да бархатный шмель
жужжал у колонны.              (А. Белый)

Летят журавли  высоко
Под куполом светлых небес
И лодка, шурша осокой,
Плывёт по каналу в лес.      (Н. Рубцов)

 Особенно ярко это проявляется при повторе союзов, переосмысливаемых как усилительные частицы: 
И рано лирою певец овладевал:
И лес, и водопад пред нею умолкал.           (А. Майков)

Вертелись кусты за террасами,
И волны проглатывал грот,
И молнии с их выкрутасами
Дрожали, как плачущий рот.       (Ю. Мориц)

И руки я тянул, и уплывала
Та женщина навеки от меня.                 (Е. Винокуров)

И Пушкин весело глядит,
и ночь прошла, и гаснут свечи,
и нежный вкус родимой речи
так чисто губы холодит.                (Б. Ахмадулина)

Падают листья, и Муза поёт,
И появляется из-за ограды
Чёрный, весёлый кладбищенский кот.            (А. Межиров)

Ни волна вокруг не плещет,
Ни зефир не смеет дуть.             (А. Пушкин)

Однако встречаются и такие ССП одновременности, в которых на фоне более длительного протекания ситуации происходит более кратковременная ситуация:
И улица пахла, как свежий чанах,
и каждая ветка чирикала: вах!          (О. Чухонцев)

Животворитель бытия,
И жизнь отцветшая моя
Надеждой снова зацветала.            (В. Жуковский)

Уже в ней пламень загорался,
И вот бреду я по ничьей земле
И у Небытия прошу аренду,
И ветер рвёт из рук моих тепло,
И плещет надо мной водой дупло,
И скручивает грязь тропинки ленту.             (И. Бродский)

Туда душа моя стремится,
За мыс туманный Меганом,
И чёрный парус возвратится
Оттуда, после похорон.                 (О. Мандельштам)

Однажды просто так, без дела
одна пришла я в этот дом,
и на диване я сидела,
и говорила я с трудом.       (Б. Ахмадулина)

В языке лирики такие ССП употребляются часто: 1 – 40,7%;  П – 31,4%; Ш – 32,8%, в отличие от языка художественной прозы, где они встречаются в 3 раза реже.
На протяжении ХХ века эта структура предстаёт как стабильная. Многокомпонентные ССП со значением одновременности чаще встречаются в виде перечислительных рядов с бессоюзной и сочинительной связью. 
ССП временного следования ситуаций представляют следующие структурно-семантические характеристики: необратимость конструкции с закреплённым порядком частей, релевантность соответствия видовых форм предикатов: совершенный вид – совершенный вид (или присутствие формы совершенного вида в одной из предикативных частей). Семантики обусловленности между предикативными частями ССП нет, апперцепционный фон выражения логических причины / следствия не затронут, пропозиция второй ситуации не вытекает из первой. При помощи лексических актуализаторов семантика временного следования может осложняться оттенком значения внезапности, неожиданности, быстрой смены событий.
Иногда видовые соотношения глаголов-сказуемых перестают быть инвариантными, и отношения временного следования ситуаций полностью формируют лексические актуализаторы с временной семантикой: 
Пристала к берегу ладья,
И над шумящею волною
Сестре могилу вырыл я.        (Д. Веневитинов)

У побеждённого вождя 
Разбита вся живая сила, –
И вдруг меня ты оросила
Небесной музыкой дождя.      (В. Пяст)

Остынет отзвук денного гуда, –
И вьюгу звуков вскрутит закат.          (И. Северянин)

Прошёл январь за окнами тюрьмы,
И я услышал пенье заключённых,
Звучащее в кирпичном сонме камер:
«Один из наших братьев на свободе».   (И. Бродский)

И там, в земле, как здесь, в моей груди,
всех мертвецов и призраков буди,
 и пусть они бегут, срезая угол,
по жниву к опустевшим деревням 
и машут налетевшим дням,
как шляпы пугал!                                   (И. Бродский)

Отношения временного следования ситуаций часто конкретизируются как результативные отношения при условии временной зависимости однократно проявляющихся ситуаций:
Но вечер на него покров накинул свой,
И рощи и брега, смешавшись, побледнели.        ( В. Жуковский)

ССП с семантикой временного следования ситуаций используются в два раза реже, чем ССП одновременности: 1 – 18,2%; П – 15,3%; Ш – 17,2%. Нижняя точка их активности приходится на границу веков, в ХХ веке они стали употребляться несколько чаще.
Семантически абстрактная сочинительная связь обладает максимальной поглощающей силой, формируя ведущую связь,  при сочетании в МСП сочинения, подчинения и бессоюзия. 
В романе А.С. Пушкина «Евгений Онегин» соединительный союз и часто заключает ряд бессоюзно связанных предикативных частей в открытых структурах,  они образуют ряды одновременно или последовательно протекающих ситуаций, причём союзы и могут повторяться (гл.4, ХL1): 
Встаёт заря во мгле холодной;
На нивах шум работ умолк;
С своей волчихою голодной
Выходит на дорогу волк;
Его почуя, конь дорожный
Хрипит – и путник осторожный
Несётся в гору во весь дух;
На утренней заре пастух
Не гонит уж коров из хлева,
И в час полуденный в кружок
Уж не зовёт его рожок;
В избушке распевая, дева
Прядёт, и зимний друг ночей,
Трещит лучинка перед ней.
Такие МСП встречаются в романе чаще всего, составляя примерно треть употреблений многокомпонентных предложений. Пушкин чрезвычайно разнообразно использует синонимичные структуры с соединительной семантикой, оформленной по-разному. Это и ряды однородных сказуемых, сочинительные отношения между которыми осложняются, придавая этой структуре черты переходности между простым и сложным предложениями. Возможен и текстовый вариант оформления синонимичных сложных предложений, в этих случаях сочинительная связь актуализируется как выражение следствия/результата, результата/следствия  (гл. 7, ХХХ):
Пришла, рассыпалась; клоками
Повисла на суках дубов;
Легла волнистыми коврами
Среди полей, вокруг холмов;
Брега с недвижною рекою
Сровняла пухлой пеленою;
Блеснул мороз.  И рады мы
Проказам матушки-зимы.

И вот уже трещат морозы
И серебрятся средь полей…

Такие сочетания двух функций союза и, внутри ССП и текстовой структуры, встречаются довольно часто, особенно в динамичном тексте-повествовании (гл.5, ХХ1):
Спор громче, громче; вдруг Евгений
Хватает длинный нож, и вмиг
Повержен Ленский; страшно тени
Сгустились; нестерпимый крик
Раздался… хижина шатнулась…
И Таня в ужасе проснулась…

И в залу высыпали все.
И бал блестит во всей красе.
И долго, будто сквозь тумана,
Она глядела им вослед…
И вот одна, одна Татьяна!
Чрезвычайно многообразны неуловимые переливы синонимичных структур: простое предложение с однородными сказуемыми – сложносочинённое моносубъектное предложение, в котором формально выражено повторяющееся подлежащее он, – бессоюзные ряды с заключающей сочинительной связью – микротекст, объединяющий однотипные предложения, часто с одним подлежащим. Выбор одного из синонимичных знаков, разделительного или отделительного, вариативен (гл. 2, УП):
От хладного разврата света
Ещё увянуть не успев,
Его душа была согрета
Приветом друга, лаской дев;
Он сердцем милый был невежда,
Его лелеяла надежда,
И мира новый блеск и шум 
Его пленяли юный ум;
Он забавлял мечтою сладкой
Сомненья сердца своего;
Цель жизни нашей для него
Была заманчивой загадкой,
Над ней он голову ломал
И чудеса подозревал.

В одном МСП с ведущей бессоюзной связью совмещены синонимичные сочинительные связи разных уровней: между однородными сказуемыми и отдельными предикативными единицами. Такие совмещения синонимичных соединительных структур весьма разнообразны  (гл. 6, ХХ1У):
Уже редеют ночи тени
И встречен Веспер петухом;
Онегин спит себе глубоко.
Уж солнце катится высоко,
И перелётная метель
Блестит и вьётся; но постель
Ещё Евгений не покинул,
Ещё над ним летает сон.
Вот наконец проснулся он
И полы завеса раздвинул;
Глядит – и видит, что пора
Давно уж ехать со двора.

Из трёх предложений строфы два – сложносочинённые с семантикой одновременного протекания ситуаций, которая актуализируется в первом предложении общим детерминантным обстоятельством. Элементы повествования на фоне описания формируют однородные сказуемые третьего предложения (сочетание форм совершенного вида), причём второй союз и выражает семантику результата. Таким образом, осложняются сочинительные отношения и между однородными сказуемыми. Выше говорилось о чрезвычайно разнообразном выражении синтаксических отношений при едином или повторяющемся подлежащем, семантика которого может распространяться на многокомпонентное предложение и текст. Подлежащее задаёт тему не только отдельного предложения, но и определённого отрезка нарратива, фрагмента сюжета, вмещаемого целой строфой, а иногда и несколькими строфами. Возможны и другие сочетания структур разных уровней с сочинительной соединительной связью  (гл. 8, ХШ): 
Им овладело беспокойство,
Охота к перемене мест
(Весьма мучительное свойство,
Немногих добровольный крест),
Оставил он своё селенье,
Лесов и нив уединенье,
Где окровавленная тень
Ему являлась каждый день,
И начал странствия без цели,
Доступный чувству одному;
И путешествия ему,
Как всё на свете, надоели;
Он возвратился и попал,
Как Чацкий, с корабля на бал.

Ведущую связь в МСП оформляет второй союз и, однако более протяжённая первая смысловая часть представляет собой сложное бессоюзное предложение, в одной из предикативных частей которой союз и соединяет однородные сказуемые, выражая семантику следования. Такие переливы параллельного соединения однородных сказуемых и предикативных единиц встречаются постоянно.
Синтаксически немаркированные, диффузные структуры уступают своё место семантически синонимичным дифференцированным структурам.
Особенно ярко и многообразно семантика времени и обусловленности проявляется в результативных, следственных, результативно-следственных, следственно-результативных ССП. Значения результата и следствия семантически близки, но не тождественны. Они объединяются фоновой семантикой соответствия и следования. Значение результата находится в зоне временной семантики следования, когда следующая за первой вторая предикативная часть, выражает следующую во времени ситуацию, не обусловленную первой ситуацией, а являющуюся результатом проявления её: Дверь вдруг открылась, и что-то, задевая её, шебурша, полезло в баню (В. Распутин); 
Но вечер на него покров накинул свой,
И рощи и брега, смешавшись, побледенели.          (В. Жуковский)

Мгновенно возбудится 
Завидный аппетит –
И труженик-пиит
За шаткий стол садится…             (К. Рылеев)

Суконное с витрины покрывало 
Откинули – и кружево предстало
Узорное, в воздушных пузырьках.      (А. Кушнер)

Открылся люк – и в сильном свете
У края замерли вдвоём
И, взявшись за руки, как дети,
Они шагнули в тот проём.            (К. Ваншенкин)

В результативных ССП проявляется единичная  временная зависимость двух ситуаций, поэтому максимально ярко результативные отношения проявляются, когда предикат первой части выражен глаголом движения или его антонимом, возможен и метафорически переосмысленный глагол:
Оттоль сорвался раз обвал,
И с тяжким грохотом упал,
и всю теснину между скал
загородил,
и Терека могучий вал
остановил.                        (А. Пушкин)

Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон.          (А. Пушкин)

С красивой арфой он стал недвижим,
он звякнул дрожащей струной,
и дико промчались по залам моим
гармонии песни больной.                     (Н. Гумилев)

Свет от света оторвётся,
В недра тёмные прольётся, 
И пробудится яйцо.            (С. Городецкий)

Ты стукнул молотком по шляпке ржавой,
И вникло остриё. Не тронув кость.          (З. Гиппиус)

Ты принёс мне самовольно
Самый ценный, нежный дар,
И расплавился безбольно
В ясном свете мой пожар.  (М. Кузмин)

Бывало: ветки наломай сухие,
Ударь кресалом и полой накрой –
И вот клочочек мировой стихии
Затеплится средь полночи сырой.              (Е. Винокуров)

Шинель, доставшаяся мне, как видно, с великана,
Встала на спине горбом.
И вдруг я услышал смех.            (Е. Винокуров)

Ударил сок живительный в оттаявший сучок,
И лопнул клейкой почечки ядрёный кулачок.    (С. Викулов)

Поэт, примером я, едва воспламенится,
И вмиг в уме его тьма, тьма чудес родится.          (И. Дмитриев)

Результативные СПП довольно активны: 1 – 57,2%; П – 70,4%; Ш – 62,4% массива сложносочинённых предложений. Пик их употребительности приходится на границу веков.
Семантика следствия возникает при отношениях постоянно проявляющихся ситуаций, при этом вторая ситуация воспринимается как детерминированная первой. Семантика следствия выражает постоянную, регулярно проявляющуюся зависимость ситуаций, находится в зоне детерминированной зависимости, часто эта зависимость актуализируется грамматикализованными лексическими средствами: А смеялся он хорошо, белозубо, и оттого этот слишком частый и беспричинный смех не раздражал (Ю. Нагибин);
Длинный день проходит вяло,
Скучны люди, жизнь узка,
И живёт в душе усталой
Беспокойная тоска.           (Н. Огарёв)

Страшно мне смотреть туда,
В сумрачную даль,
 И ложится на душу
Тайная печаль.             (Н. Огарёв)

За мной повсюду он летал,
Мне звуки дивные шептал,
И тяжким пламенным недугом
Была полна моя глава.                  (А. Пушкин)

Осенний ветер веет
Солёной свежестью – и всё кругом шумит.       (И. Бунин)

В твой дом не носят письма почтальоны,
И он ответов никому не шлёт.            (А. Межиров)

Был в лампочке повышенный накал,
невыгодный для мебели истёртой,
и потому диван в углу сверкал
коричневою кожей, словно жёлтой.         (И. Бродский)

Но есть дней и садов здоровье,
И поэтому я с любовью
Размышляю о том, что есть.          (Д. Самойлов)

Он звездоплавателя сны
Не посчитал за блажь,
 И вот поэтому с Луны
Сияет вымпел наш.             (Л. Мартынов)

Следственные ССП тоже довольно активны, хотя занимают меньшую долю в массиве ССП: 1 – 30,8%; П – 18,8%;  Ш – 20,4%.  Они представляют тенденцию к сокращению частотности.
Для результативных отношений, находящихся в системе временных, инвариантны соотношения форм глаголов-сказуемых, если хотя бы одна из них является формой совершенного вида, в них присутствуют лексические актуализаторы, в том числе имплицитные, и в результате, и вот. Семантику результата поддерживает лексическое наполнение предикативных частей.
Для выражения следственных отношений релевантным становится лексический фактор на фоне соотношения форм несовершенного вида. В первой предикативной части об отношениях следствия сигнализирует лексема с семантикой состояния, прежде всего, эмоционального, которое часто метафорически переосмысливается. Лексическое наполнение предикативных единиц формирует грамматически абстрактную семантику причинно-следственной обусловленности как семантику объективно детерминированной закономерности, но с субъективной точки зрения говорящего: 
Со всех сторон печаль порою
Нависнет тучей надо мною,
И словно чёрная волна
Душа в то время холодна.  (А. Кольцов)
Листья кружатся, шуршат,
Ветер с шумом налетает –
И гудит, волнуясь, сад,
И угрюмо замирает.        (И. Бунин)

Грусть по тебе меня сегодня гложет,
и я грущу, и в этом нет греха…     (Е. Винокуров)

Он звездоплавателя сны
Не посчитал за блажь,
И вот поэтому с Луны
Сияет вымпел наш.       (Л. Мартынов)

Часто используются актуализаторы со следственным значением потому, поэтому, оттого и т.д.
Для обеих разновидностей ССП характерны необратимость структур, закреплённый порядок частей, параллелизм выражения видо-временных форм сказуемых.
Значения результата и следствия имеют одну семантическую базу временного следования, поэтому они могут актуализироваться в большей или меньшей степени, причём группы ССП с переходной и синкретичной семантикой наиболее частотны в языке лирики.
В следственно-результативных ССП возможны актуализаторы обоих видов, но предпочтительнее – со следственным значением. Такие грамматикализованные лексемы корректнее передают отношения причинно-следственной обусловленности, основанной на регулярности проявления ситуаций. В первой части предикат часто выражен глаголами  психического, физического состояния, восприятия, ощущения, эмоционального или интеллектуального состояния. Нередко актуализаторы с результативной и следственной семантикой употребляются одновременно: Черноглазая девочка вышла необыкновенно живая и миленькая, [и потому, в результате] старые барышни утешались ею (Л. Толстой); 
Со всех сторон печаль порою
Нависнет тучей надо мною,
И словно чёрная волна
Душа в то время холодна.          (А. Кольцов)

Мы сердца друг другу поверяем,
И они так грёзово поют.         (И. Северянин)

Глаголы названных семантических групп релевантны и для причинных СПП, поэтому их наличие в первой части ССП обеспечивает следственную семантику и без актуализаторов.
В результативно-следственных ССП проявление первой ситуации вызывает единичный, но в какой-то мере регулируемый результат. Возможна вставка обоих актуализаторов, но типизированная лексика с результативным значением ярче выражает суть синтаксических отношений. В первой части сказуемые выражены глаголами других семантических групп (не состояния). Данные диффузные структуры были широко распространены в русской лирике пушкинской поры, использовались они и позже:
Досель в нём сердце не остыло,
И верь, он с радостью живой
В приюте старости унылой
Ещё услышит голос твой.         (Д. Веневитинов)

Мгновенно возбудится
Завидный аппетит – 
И труженик-пиит
За шаткий стол садится…           (К. Рылеев)

Врагов поэта
В могилах праведный укор
Отыщет в будущие лета,
И кости этих мертвецов,
Уж подточённые червями,
Вздрогнут на дне свих гробов.             (Н. Огарёв)

Но вот на средине булат засверкал,
И бранному в честь властелину
Конь белый, булатом сражённый, упал
Без жизни к ногам своему господину.                    (Н. Языков)

Разрушающий будет раздавлен,
Опрокинут обломками плит,
И, Всевидящим Богом оставлен,
Он о муке своей возопит.           (Н. Гумилёв)

Нервы – большие,
маленькие,
многие! –
скачут, бешеные
и уже
у нервов подкашиваются ноги!         (В. Маяковский)

Запретный плод, не сорванный никем,
На землю пал, зарылся в прель глубоко, – 
И яблоня стоит, как манекен, 
Добра и зла лишённая до срока.                (А. Межиров)

В языке лирики результативно-следственные ССП употребляются стабильно, хотя и с некоторой тенденцией к сокращению: 1 – 23%; П – 19,1%; Ш – 18.6%.
Диффузная семантика может осознаваться на фоне присоединения:

Отошли и беда и вода,
Поутихли каспийские воды,
Да и память трясут не всегда
Малярийные ссыльные годы.             (И. Лиснянская)

Следственно-результативные отношения могут преобладать, если целью становится выражение состояния лирического героя, тем более метафоризованное. Часто в целях актуализации вторая предикативная часть оформляется как отдельное предложение:
Любовью моя освятилась душа,
 И жизнь в красоте мне предстала.      (В. Жуковский)

И рано лирою певец овладевал:
И лес, и водопад пред нею умолкал.            (А. Майков)

Обыкновенных жён ей мало было счастья,
И гордая душа прорвалась из оков.                  (А. Майков)

Я у пророков украла веру, –
И он тотчас сошёл с ума.           (З. Гиппиус)

Саван крест росою кропит,
Щёлкнет чёрный дрозд,
Да сырой туман затопит
На заре погост.                      (А. Белый)

Вот мы с ним уплывает во тьму,
И корабль исчезает летучий.        (А. Блок)

А на жизнь мою лучом нетленным
Грусть легла, и голос мой незвонок.     (А. Ахматова)

Но душено там. И я пробралась в сад
Взглянуть на звёзды и потрогать лиру.   (А. Ахматова)

Отошёл ты, и стало снова
На душе и пусто и ясно.              (А. Ахматов)

Там за сердцем я не уследила,
И его украли у меня.                    (А. Ахматова)

Припомнишь двор какой-нибудь, окно
И сразу в сердце возникает детство.  (В. Тушнова)

Она дугой взлетает звонко,
спеша в орешник молодой,
и пересохший рот ребёнка
едва целуется с водой.             (В. Тушнова)

Я понял!
И ясней и резче
Жизнь обозначилась моя,
 И удивительные вещи
Вокруг себя увидел я.          (Л. Мартынов)

Но только здесь, во мгле заледенелой,
Она восходит ярче и полней,
И счастлив я, пока на свете белом
Горит, горит звезда моих полей…     (Н. Рубцов)

Пьянила земля,
И тепла и черна,
Смутила хмельное сознанье,
И в город, где стала учиться она,
Моё полетело признанье.                  (В. Фёдоров)

И там, в земле, как здесь, в моей груди,
всех мертвецов и призраков буди,
и пусть они бегут, срезая угол,
по жниву к опустевшим деревням
и машут налетевшим дням,
как шляпы пугал!                   (И. Бродский)

И вот бреду я по ничьей земле
И у Небытия прошу аренду,
И ветер рвёт из рук моих тепло,
И плещет надо мной водой дупло,
И скручивает грязь тропинки ленту.   (И. Бродский)

Данные ССП употребляются реже, но тоже стабильно: 1 – 10%; П – 7,6%; Ш – 12,6%.
Вся гамма выражения результативно-следственных и следственно-результативных ССП выражена в ССП, которые в лирике употребляются стабильно на протяжении двух последних веков. В языке прозы их эволюция представлена ярче: ССП с дифференцированной семантикой – результативной, следственной, результативно-следственной, следственно-результативной – стали употреблять чаще.
В языке лирики разновидности ССП с диффузной семантикой одновременного и последовательного протекания ситуаций представляют тенденцию к снижению частотности, однако ССП с разновременным темпоральным планом предстают, скорее, как стабильные. Следовательно, процесс дифференциации инвариантного синтаксического значения характерен и для развития системы ССП. Грамматикализованные лексические элементы, взаимодействуя с синтаксическими и морфологическими, создают, с одной стороны, многоплановую синтаксическую семантику, а с другой – семантически дифференцируют  структуру, занимающую своё особое  место в системе сложного предложения, удовлетворяющую усложняющиеся запросы носителей языка.
        Присоединительно-распространительные ССП сравнительно малочастотны: 1 – 2,3%; П – 8,7%; Ш – 6,9%, но в течение двух последних столетий они стали употребляться чаще более чем в 3 раза, более высокой их частотность была в Х1Х веке:
Господь и Спас! Внемли моей молитве:
Да нас прикроет длань твоя!                     (А. Одоевский)

Один другим, скользя, сменялся,
И каждый был как тень, как тень…              (З. Гиппиус)

Соединительные присоединительно-распространительные ССП на фоне соединения выражают более сложную семантику. Наиболее оптимально выразил сущность присоединения В.В. Виноградов: «… части не умещаются сразу в одну смысловую плоскость, логически не объединяются в целостное, хотя и сложное представление, но образуют цепь последовательных присоединений, взаимные отношения которых не усматриваются из союзов, а выводятся из намёков, подразумеваний или составления предметных значений» [Виноградов 1941, 286]. Современные синтаксисты в основном развивают точку зрения В.В. Виноградова, утверждая, что присоединительные конструкции занимают особое место между паратаксисом и гипотаксисом, вследствие чего присоединение выражает взаимодействие аспектов-функций предложения как многоаспектной синтаксической единицы: взаимопроникновение логического, синтаксического, семантического и коммуникативного планов. К этим аспектам добавляется выражение семантики оценки и экспрессии, так как присоединение всегда организуется с точки зрения говорящего, это одно из ярких средств выражения субъективной модальности, оценочности и экспрессивности. Присоединение выражает сам процесс мышления. Таким образом, присоединение представляет собой фокус, в котором собираются все аспекты проявления основной и добавочной семантики предложения, поэтому присоединительная семантика может оформляться всеми видами синтаксических единиц: сложноподчинённым, сложносочинённым, сложным бессоюзным предложениями, сложным синтаксическим  целым, простым предложением. Инвариантным показателем присоединительной семантики является дейксис это с вмещающей функцией во второй части сложной конструкции, поэтому присутствие сочинительного или подчинительного союзов необязательно.
Очень близки к анализируемым ССП и присоединительные СПП, но наиболее ярко присоединительно-распространительная семантика проявляется в усложнённом МСП или микротексте, именно союз и полностью проявляет свой потенциал, разворачивая логическое пространство рассуждения на фоне объединения, соединения разнородных мыслей и чувств в единое целое.
В сложном предложении присоединительное значение оформляется не только союзными средствами, в том числе специальными с присоединительной семантикой. Здесь принимают участие следующие грамматические факторы: закреплённый порядок предикативных частей, детерминированный выражением логических зависимостей основной и дополнительной мыслей, анафорические местоимения с инклюзивной функцией во второй части (указательные или притяжательные третьего лица), специфическая интонация, определённый порядок слов в первой предикативной части, автосемантизм первой предикативной части.
 В ССП при этом наблюдается меньшая спаянность частей, чем в присоединительном СПП:
Господь и Спас! Внемли моей молитве:
Да нас прикроет длань твоя!           (А. Одоевский)

Один другим, скользя, сменялся,
И каждый был как тень, как тень…   (З. Гиппиус)
 
Нет, иду я в путь никем не званый,
И земля да будет мне легка!         (А. Блок)

Обошли мы полсвета,
И, признаюсь, порой
Почему-то всё это
Мне казалось игрой…      (Е. Винокуров)

Не расшатать мне вечных скал,
Да и признаться, труд напрасен.        (В. Фёдоров)

Сочинительные союзы и, а, но выступают в присоединительных ССП в особой функции. Они оформляют «вторичную связь»          (А.Ф. Прияткина), когда вторая предикативная связь получает большую смысловую нагрузку, приобретает способность сосредоточивать и удерживать логическое ударение. Союзы не только соединяют, но и сигнализируют о прерывистом характере высказывания, актуализируют  его рематическую часть.
Присоединительную семантику выражают, прежде всего, специализированные присоединительные союзы, возникшие совсем недавно, не ранее середины Х1Х века: да и, притом, причём. Союз да в соединительном значении употребляется сейчас только в языке фольклора, за ним закрепилась присоединительная функция. На его базе образовался присоединительный союз да и. Союзы, образованные из местоименных компонентов, ясно показывают, что присоединительная семантика  «наслаивается» на типовую семантику сочинения/подчинения. Поэтому присоединительную семантику могут оформлять и другие сочинительные союзы-инварианты а, но. Сам коммуникативный и логический разрыв возводится в ранг связи, но осложнённой актуализированными субъективно осознаваемыми оттенками значений.
Линейно организованная сочинительная структура семантически осложняется, происходит расширение информации в первой части и одновременно её включение во вторую часть. Линейность семантически усложняется. Присоединительная структура расширяет и углубляет информацию с точки зрения автора, даёт возможность поэту выразить сам процесс формирования чувства-мысли, поэтому соединительные присоединительно-распространительные  СПП так активно развиваются в Х1Х веке и стабильно употребляются в веке ХХ: 1 – 3%; П – 12,6%; Ш –11,5%. Развитие данной разновидности показывает, насколько активно язык фиксирует точку зрения автора, насколько значительно и ярко языковое выражение субъективной модальности. Эти предложения заключают в себе признаки текстовой организации, когда предложение мыслится в каких-то отношениях с предыдущим и последующим контекстами.

Остальные разновидности соединительных ССП отмечены как единичные. В лирике чаще, чем в прозе, употребляются диффузные ССП, совмещающие семантику соединения/ограничения при опоре на лексическое содержание компонентов:
Он хочет обнять ему милый призрак –
И одр лишь холодный несчастный объемлет.         (Н. Гнедич)

Странником вечным
В пути бесконечном
Странствуя целые годы,
Вечно стремлюсь я,
Верую в счастье,
И лишь в ненастье
В шуме ночной непогоды
Веет далёкою Русью.              (М. Волошин)

Живу одна среди людей – 
То ли ошибка. То ли осечка, –
И только в памяти твоей
Есть у меня ещё местечко.         (И. Лиснянская)

Семантика ограничения организуется при помощи частиц-актуализаторов только, лишь и др.:
Сам Эрмий упёрся ногой натянуть на круг черепахи
Гремящие струны – и только в часы небесных восторгов
Державин дерзал рассыпать по ней окрылённые персты.          (А. Дельвиг)
ССП с семантикой ограничения заметно активизируются в Х1Х веке и в ХХ веке употребляются стабильно: 1 – 0,4%; П – 2,2%;  Ш –2,1%.
Диффузная семантика несоответствия опирается на лексическое наполнение предикативных частей:
Звучно стрелка часовая
Мерный круг свой совершит,
И, докучных удаляя,
Полночь нас не разлучит.         (А. Пушкин)

Мы ограждались тяжким рядом
Людей и стен – и вновь, и вновь
Каким неотвратимым взглядом,
Язвящим жалом, тонким ядом
Вилась усталая любовь!        (В. Ходасевич)

Я скромный,
                    и я бастую.         (В. Маяковский)

Я трижды был обманутым,
И всё же
Ты мне верни доверчивость мою.      (В.Фёдоров)

Несоответствие может актуализироваться как несовместимость явлений:
Ещё окован русский ум,
И угнетённая свобода
Таит порывы светлых дум.         (Н. Языков)

Под кровлею одной многоэтажный дом
Обоих нас сокрыл в одно и то же время,
И долго  оба мы не ведали о том.        ( В. Пяст)

И руки я тянул, и уплывала
Та женщина навеки от меня.               (Е. Винокуров)

Данные диффузные ССП малочастотны: 1 – 0,1%; П – 2,2%; Ш – 1,8%.
Таким образом, система соединительных ССП с союзом и развивается диалектически разнообразно. Уменьшается активность семантически одномерных неактуализированных структур (совместности, соответствия). Тенденция к увеличению частотности актуализированных структур прослеживается слабее, чем в системе СПП языка прозы. Стабильно употребляются диффузные структуры.
В течение Х1Х века несколько уменьшается употребительность ССП, совмещающих семантику сочинения и подчинения:  одновременности и следования ситуаций, результативных/следственных, однако в ХХ веке их активность возрастает. Структуры с диффузным грамматическим значением постепенно устраняются из языка, их вытесняют структурные элементы со специализированной семантикой, в данном случае – подчинительные союзы-маркеры. В языке лирики этот процесс происходит гораздо мягче, чем в языке прозы. Увеличивают активность и присоединительно-распространительные ССП. Эти процесс происходили синусоидально. Самые яркие показатели так же, как в языке прозы, приходятся на границу веков.
Тенденция к сворачиванию системы соединения, отмеченная на протяжении последнего тысячелетия [Стеценко, Холодов, 1980,100], постепенно замедляется, затухает, в течение двух последних столетий в языке прозы она предстаёт как стабильная. В языке лирики, по наблюдениям А.А. Логачёвой, эти процесс происходят более активно [Логачёва  2011].

§ 2. Изменения в системе сложносочинённых сопоставительных  предложений.

Инвариант системы союз а является выразителем максимально абстрактных отношений неаналогичного, разного [Холодов, 1985, 99], несоответствия [Грамматика-70, 670], но может оформлять отношения аналогичного, сходного (см. работы В.В. Виноградова, Ю.Р. Гепнера, А.Н. Гвоздева, А.И. Хандажинской,  Е.И. Дибровой и др.). Союз а – один из древнейших союзов, диффузно совмещающих противоположную семантику аналогичного/неаналогичного, по-разному распределившуюся и закрепившуюся в индоевропейских языках.
Русский союз а выражает более абстрактные синтаксические отношения, чем союз но, и это понятно: семантика «разного» включает в себя как составляющее семантику «противоположного». Союз но может выражать сопоставление только различного (ограничение) или контрастного типа, как противопоставление.
За последние два века ССП с союзом а заметно активизировались – более чем в 2 раза: 1 – 167; П – 275; Ш – 335 (общая выборка – 6000 предложений). Процесс активизации происходил равномерно в отличие от процессов в языке прозы. Наблюдается гармоничное распределение употребительности бипредикатных и многокомпонентных структур во всех трёх периодах при некотором количественном перевесе МСП.
В центре системы ССП с союзом а – предложения с семантикой сопоставления различного. Формальные показатели таких структур: симметричность, параллелизм, закреплённые позиции предикативных частей и сопоставляемых компонентов в них, обратимость структуры. Соотношения форм глаголов-сказуемых создают темпоральный фон одновременного протекания ситуаций. Сопоставляться могут и актанты, и предикаты, и их распространители, но на первом месте по частотности находятся сопоставительные ССП с различными по семантике  предикативными основами, часто предикаты выражены одной словоформой. Иногда чёткий структурный параллелизм частей несколько нарушается: когда сопоставляются разные субъекты.
ССП с семантикой сопоставления различного довольно активно развивались в Х1Х веке: 1 – 53,9%; П – 64%; Ш – 45,7%, в ХХ веке они стали употребляться реже в 1,3 раза. 
Сопоставляются разные субъекты:
У дверей моих мяучит кот,
А у ног собака верная
На него глядит с досадою.        (К. Батюшков)

Краса-девица ноет, плачет;
А друг по долам, холмам скачет.   (В. Жуковский)

Как правило, субъекты сопоставляются вместе с предикатами:

И он встречал её в тени,
А я  следил и пел их встречи.      (А. Блок)

Ты слышишь звуки сонаты
И видишь свет очей,
А мне мерещатся латы
И блеск похожих очей.        (М. Кузмин)
 
Своим безоплатным трудам
С утра предаётся Адам,
Печатает сны под копирку,
А я принимаюсь за стирку.        (И. Лиснянская)

Другие грязи не боялись,
А эти, презирая труд,
 От пережитков очищались,
Очистились – сидят и ждут.      (В. Фёдоров)

Сопоставляются объекты и обстоятельства в составе предикатов:
А ночью кусочки белого
стоят 
в воздухе
спокойно,
А дома и деревья уносятся вверх.      (А. Вознесенский)

Ты отошёл в кривой тени,
А на челе небес взошла
Предрассветных откровений
Чуть зацветающая мгла.          (С. Городецкий)

Ещё на западе земное солнце светит
И кровли городов в его лучах блестят,
А здесь уж белая дома крестами метит
И кличет воронов, и вороны летят.     (А. Ахматова)

Сопоставление различного происходит на фоне одновременно протекающих ситуаций:
Успехов просит ум, а сердце счастья просит!  (П. Вяземский)

Ты слышишь звуки сонаты
И видишь свет очей,
А мне мерещатся латы
И блеск похожих очей.        (М. Кузмин)

Деревья гнулись, точно луки,
А ветер мчался, как стрела!           (Л. Мартынов)

Наружностью
Земля – планета,
А в глубине
Она – звезда.            (В. Фёдоров)

В языке лирики такие ССП часто семантически осложняются субъективной оценкой на фоне внешней ситуации:
Я отдыхаю у ворот
Под тенью милой старой ели,
А надо мною пламенели
Снега неведомых высот.         (А. Ахматова)

Меняется соотношение форм предикатов, но семантика одновременного протекания двух явлений сохраняется:
Будил захвоеннные дали
рёв парохода поутру,
а мы на палубе стояли
и наблюдали ангару.            (Е. Евтушенко)

Спит пастух и смутно слышит
Жвачку ровную коров,
А над сонным осень дышит
Чарой скошенных лугов.           (В. Брюсов)

Понагнулась, как старушка,
Оперлася на клюку,
А над самою макушкой
Долбит дятел на суку.            (С. Есенин)

Семантика несоответствия осмысливается на базе семантики сопоставления различного и противительно-уступительной семантики, но она более  диффузна:
Я падаю к твоим с признанием ногам,
А ты моим словам 
С холодностью внимаешь!               (И. Дмитриев)
(Хотя я падаю, … но ты…)

О женщина,  дитя, привыкшее играть
И взором нежных глаз, и лаской поцелуя,
Я должен бы тебя всем сердцем презирать,
А я тебя люблю, волнуясь и тоскуя.          (К. Бальмонт)

Ты прежде всегда меня звал любимой,
а я не любила, помню, тебя.             (В. Тушнова)

Петух поёт,
а народ не встаёт.            (О. Чухонцев)

Такие ССП занимают второе место по употребительности: 1 – 23,9%; П – 22,5%; Ш – 29,5%, употребляются стабильно на всём протяжении исследуемого периода.
Сопоставительные присоединительно-распространительные ССП употребляются не столь активно, как в языке прозы: 1 – 12%; П – 8,4%; Ш – 17,3%:
И вот блеснул Авроры свет,
А с ним и шум дневной родился.               (К. Батюшков)

Движеньем утомлён, я скрылся в мраке дрёв;
А там, раскинувшись на мягкий бархат мхов,
У грота тёмного, вакханка молодая
Покоилась, к руке склоняясь, полунагая.    (А. Майков)
 
Вот руки обвились и увлекают,
А волосы и колют, и ласкают…      (И. Анненский)

От ласк твоих стихает гнев морей,
Богиня мглы и вечного молчанья,
А в недрах гор рождаешь ты качанья.             (М. Волошин)

Они своих забот не замечали,
Не докучали жалостями мне,
По сыновьям, наверное, скучали,
А возраст мой
Сыновним был
Вполне.                                       (А. Межиров)
Кровь по жилам по тонким
Моя отгуляет, а там
Отдалённым потомкам
Её я в свой срок передам.         (Е. Винокуров)

Кусты кончаются, а там бредёт по пляжу
Бог смерти с пёсьей головой,
Косясь на пенную распущенную пряжу
Под солнцем дымчатым и блеклой синевой.              (А. Кушнер)

Там море с пеною, а кажется, что с пеньем
Крадётся к берегу; там жизнь, как звук, растёт,
А смерть отогнана, с глухим поползновеньем.         (А. Кушнер)

В лирике Х1Х века их отмечено меньше, зато в течение ХХ века они стали употребляться чаще в 2 раза, то есть процессы эволюции проходили гораздо активнее, чем в языке прозы.
ССП с семантикой антонимического сопоставления встречаются реже, и только как бипредикатные: 1 – 10,2%; П – 5,1%; Ш – 7,5%. В языке лирики они встречаются чаще:
 Катались Вы на острова,
А я не катался.            (М. Кузмин)

В языке прозы первой трети Х1Х века отмечено всего 4 таких предложения: Так худое приносит с собою и доброе; а в добром бывает и худое (И. Дмитриев). 
В языке лирики данные ССП  тоже актуализируются в аспекте несоответствия ситуаций:

Я падаю к твоим с признанием ногам,
А ты моим словам
С холодностью внимаешь!                (И. Дмитриев)

Ты прежде  всегда меня звал любимой,
А я не любила, помню, тебя.               (В. Тушнова)

Будкеев лезет в ближний бой, а я
к канатам жмусь.                               (В. Высоцкий)

ССП с диффузным значением сопоставления тождественного, «соединительного сопоставления» встречаются ещё реже, их выбрано всего 4 из современной прозы: Я занята с утра до вечера, а ты всё лето будешь готовиться на юридический (В. Каверин). Общая семантическая база этих компонентов ССП – общая занятость двух субъектов в течение определённого времени и разные действия на фоне общей занятости. В языке лирики они не отмечены.
Актуализированные ССП с союзом а тоже имеют симметричную структуру, за исключением противительно-аргументирующих, которые занимают переходную зону от симметричных структур к асимметричным – присоединительно-распространительным ССП. В них, как и в сложных  предложениях других типов с присоединительной семантикой, на первый план выдвигается не грамматический, а смысловой аспект, когда союз а при опоре на лексическое наполнение компонентов смещает смысловой акцент в сторону выражения субъективного выбора добавочной информации, меняет тему высказывания, упоминающуюся в первом компоненте, или представляет её с другой стороны. Эта ассоциативно-повествовательная функция союза а наиболее полно проявляется в тексте. Но и внутри МСП эта функция достаточно частотна и прослеживается на всём протяжении развития ССП: наиболее часто они использовались в языке художественной прозы на границе Х1Х и ХХ веков и представляют стабильную структуру с тенденцией к снижению частотности.
Таким образом, в системе ССП с союзом а развиваются только инвариантные разновидности. Предложения с диффузной семантикой малочастотны, что подтверждает их периферийное положение в системе.

§ 3. Изменения в системе сложносочинённых противительных  предложений.

По определению В.В. Виноградова, союз но имеет «в сущности одно основное значение… Все оттенки употребления этого союза… не выходят за пределы его основного противительного значения» [Виноградов 1972, 559]. Семантика союза но объединяет функциональные разновидности противительных предложений на базе инвариантного значения: союз но употребляется там, где нарушено представление (единое для всех говорящих) о нормальном развитии ситуации, положении дел. Союз но составляет чёткую семантическую оппозицию союзу и, выражая общую идею предельности, обрыва прямого линейного повествования/описания и направления его по другому руслу. Эта инвариантная семантика наиболее отчётливо проявляется в контекстуальном окружении – в тексте, когда объект повествования характеризуется многосторонне, с разных позиций и точек зрения, то есть когда союзу но предшествует развитая цепь семантически аналогичных ситуаций. В языке художественной прозы структура МСП подтверждает это наблюдение. В выборке на всех трёх временных срезах  значительно преобладают МСП с ведущей противительной связью. В первой трети Х1Х века они превышают количество бипредикатных структур втрое, на следующих двух срезах – вдвое. Такие МСП чаще всего представляют асимметричные структуры, одна из смысловых  частей которых сильно усложнена, причём это может быть и первая и вторая смысловая часть: Много горя и нужды перенесла она; но ребятишки её уже стали подрастать; четыре белоголовых мальчика выглядывают здоровяками; старшему из них уже исполнилось тринадцать лет; а тут, к удивлению всей деревни, муж её, Алексей, целый месяц водки не пил и купил куль ржи; за двенадцать лет своей семейной жизни в первый раз подумал о дворе своём и, по-видимому, не на шутку принялся за работу (Г. Успенский).
В языке лирики союз но всё чаще выражает текстовую функцию, он формирует энтимему – одно из ярких средств выражения прерванного текста.
Противительные ССП в языке прозы стали употребляться реже: 1 – 30,4; П – 21,4; Ш –24,0. Более ярким этот процесс был в течение Х1Х веке, когда они стали утратили активность почти в  1,5 раза. В ХХ веке их употребительность стабилизируется, и даже проявляется тенденция к увеличению частотности. Уменьшается употребительность и многокомпонентных противительных ССП: 1 – 73,3%; П – 67,7%; Ш – 67,1% ( по отношению ко всем ССП с союзом но). Они стали употребляться реже к концу Х1Х веке, а в ХХ веке предстают как стабильная структура. Частотность бипредикатных противительных ССП за это же время возросла: 1 – 26,7%; П – 32,3%; Ш – 32,9% – и в ХХ веке тоже стабилизировалась.
В языке лирики наблюдаем противоположные процессы. Частотность противительных ССП увеличилась более чем в 1,5 раза, причём процесс этот нарастал постепенно  на протяжении Х1Х-ХХ веков: 1 – 290; П –341;  Ш – 447 (из 1078  ССП), что связано с формированием медитативного рассуждения.
Противительное значение в современных исследованиях конкретизируется как «но противоположной оценки», «но ненормального следствия» (в «Русской грамматике» эта разновидность описывается как противительно-ограничительная) [Русская грамматика 1980, 623] и «но противодействия» [Санников, 1986, 434]. Последняя структура тоже обнаруживает много сходного с противительно-ограничительными ССП. ССП с семантикой «но противоположной оценки» традиционно описываются как противительно-уступительные [Русская грамматика, 624], так как вторая предикативная единица (или смысловая часть в МСП) представляет собой мотивировку, обоснование несоответствия предполагаемого и реального, выраженного в первой предикативной части.
Семантика противительно-ограничительных ССП связана с семантикой уточняющего несоответствия: в них союз но синонимичен союзам-частицам только, однако. Релятив однако зарегистрирован как сочинительный союз, хотя употребляется в лирике чрезвычайно редко. Семантика ограничения тоже связана с семантикой обусловленности, но более диффузно, чем в противительно-уступительных ССП. Это ограничение обусловлено только субъективным отношением говорящего к ситуации. Обусловленность здесь апперцепционная, формируемая контекстом, выражающим субъективную модальность говорящего, поэтому в этой разновидности наблюдается значительный перевес многокомпонентных структур.
Ограничение является самой абстрактной семантикой противительных отношений и поэтому часто актуализируется: как ограничение общности различиями в разных аспектах, ограничение полноты проявления признака, эмотивное и модальное ограничение восприятия ситуации, ограничение на фоне сопоставления и т.д.: 
В душе страсти огонь 
Разгорался не раз,
Но в бесплодной тоске
Он сгорал и погас.           (А. Кольцов)

Два дня тому назад средь несказанных мук
У сына сердце здесь метаться перестало,
Но мать не плачет – нет, в сведённых кистях рук
Сознанье – надо жить во что бы то ни стало.     (И. Анненский)

Там строгая память, такая скупая теперь,
Свои терема мне открыла с глубоким поклоном;
Но я не вошла, я захлопнула страшную дверь.      (А. Ахматова)

В черёмухе пьянеет соловей,
И светит полумесяц меж ветвей,
Но никому весну не рассказать.      (В. Нарбут)

Тёплый дождь шушукался в берёзах,
Но никто не замечал дождя.            (В. Тушнова)

Союз однако в шеститысячной выборке ССП отмечен            А.А. Логачёвой только один раз:
Я, веруя твоим словам,
Глубоко в сердце погрузился,
Однако же нашёл я там,
Что ум мой не по пустякам
К чему-то тайному стремился.      (М. Лермонтов)

В лирике ХХ века как средство актуализации противительно-ограничительных отношений сформировались релятивы  всё-таки, всё же. Они могут выступать как актуализаторы при противительном союзе и самостоятельно в сложных предложениях, переходных между сложносочинёнными и бессоюзными:

С ознобом на коже
Управился мех,
Но всё же, но всё же
Остался у всех
В крови и во плоти
Ноябрьский снежок.     (Л. Мартынов) 

У А. Твардовского концовка  стихотворения «Я убит подо Ржевом»:  «… и всё же, всё же, всё же…» создаёт высочайшее эмоциональное и нравственное напряжение, суть идейного содержания стихотворения.
Противительно-ограничительное значение создаётся на лексико-семантическом уровне, особенно ярко это проявляется в МСП, где лексически выраженное ограничение поддерживается грамматикализованными элементами – актуализаторами с ограничительным значением только, однако, включением в первую часть местоимения всё (все) с ограничением его референтности во второй части МСП, употреблением во второй смысловой части наречий с контекстуально выраженной ограничительной семантикой: но тут, но вдруг. 
Достаточно распространены синкретичные ССП, в которых семантика противоречащей обусловленности двух ситуаций с субъективной точки зрения говорящего усиливается, семантика ограничения переплетается с противительно-уступительной. Первая предикативная часть легко заменяется придаточным уступительным с союзом хотя:
Бывал я с нежностью обманут
И, с лаской, дружбой оскорблён, –
Но строфы славить не устанут
Мечты и страсти сладкий сон.              (В. Брюсов)

В сложносочинённых противительно-уступительных предложениях «сообщаемое в предшествующей части выступает как стимул потенциальной ситуации, противоположной той, о которой информирует последующая часть» [Русская грамматика, 624]:
Страдали мы – но были те страданья
Дороже нам бездействия и сна.          (А. Плещеев)

Уходят люди и эпохи,
Но на прилавках хрусталя
Стоят их крохотные вздохи
По три рубля, по два рубля…    (А. Вознесенский)

 Конструкция легко трансформируется в сложноподчинённое уступительное предложение, то есть в первую часть можно вставить подчинительный уступительный союз: [Хотя] Нехлюдов был очень робок с женщинами, но именно эта-то его робость и вызвала в этой замужней женщине желание покорить его (Л. Толстой). Часто противительно-уступительная семантика осложняется присоединительной, актуализируемой грамматикализаторами: Самой младшей, Касе, исполнилось недавно четырнадцать лет, но этот феноменальный ребёнок перерос на целую голову свою мать, далеко превзойдя старших сестёр могучей рельефностью форм (А. Куприн). ССП с противительно-присоединительной семантикой в языке лирики отмечены как единичные.
Развитие противительно-уступительных ССП в языке прозы представляет тенденцию к росту частотности: 1 – 9,1%; П – 9,5%; Ш – 11,4%:
В саду горит костёр рябины красной,
Но никого не может он согреть.      (С. Есенин)

 Эта тенденция ярче обозначилась в ХХ веке, на всех трёх временных срезах преобладают многокомпонентные сложные предложения.
Чаще всего такое МСП строится по единой модели: меньшая по объёму тематическая часть,  чаще представляющая собой простое предложение, и усложнённая рематическая смысловая часть, раскрывающая логический потенциал, противоположный содержанию первой части. Семантика этих ССП построена по «матрёшечному» принципу: абстрактный фон ограничения задаёт противительный союз-инвариант но, на этом фоне с помощью лексического наполнения частей (компонентов) и грамматикализованных средств создаётся более конкретная семантика противоречащей обусловленности (уступки). Такие структуры вряд ли можно считать диффузными, их многозначность обусловлена наложением разноуровневых средств связи, то есть грамматически маркирована.
В языке лирики отмечается их стабильное использование, как и других несоединительных многозначных структур: 1– 45,5%; П – 56,6%; Ш – 45,4% массива противительных  ССП.
Противительно-уступительная семантика часто переплетается с противительно-ограничительной, и если в МСП нет актуализаторов, семантика проявляется диффузно. 
Противительно-возместительные ССП встречаются гораздо реже: 1 – 0,7%; П – 0,3%; Ш – 1,6%, но регулярно употребляются и в Х1Х и в ХХ веках, несколько активизируются в течение ХХ века. В них противопоставляется отрицательная ситуация в первой части положительной, с точки зрения автора, во второй:
Мирскою пыльною дорогой
Не побежал, хоть все бегут,
Зато в душе его смиренной
Огонь свободы пламенел.                (Н. Языков)

Сменяются ряды пролётных поколений, 
Но не меняются природа и душа.     (П. Вяземский)

Я дам тебе ложе узкое
И ёлочку в сторожа,
Зато над землёю русскою
Твоя запоёт душа.             (И. Лиснянская)

А люди уж спешат на суд
И все –
От клятв и до ребёнка – словами злыми назовут.
И пусть…
Зато она любила.             (А. Дементьев)

В языке прозы  противительно-возместительные ССП стали употребляться реже.
Разделительные ССП так же, как и в языке прозы, отмечены как малочастотные: 1 – 1,5%; П – 0,4%; Ш – 0,6%, употребляются они регулярно, но представляют тенденцию к снижению активности:
Иль чума меня подцепит,
Иль мороз окостенит,
Иль мне в лоб шлагбаум влепит
Непроворный инвалид.              (А. Пушкин)

Рыбак живит весёлым словом
Своих товарищей труды;
Или путём дугообразным
С небесных падая высот,
Звезда над озером блеснёт.           (Н. Языков)

Сменяясь панорамой чудной,
Леса ли, горы в стороне,
Иль степью хладной, беспробудной
Лежит окрестность в мёртвом сне.   (П. Вяземский)

То птица провеет трусливым крылом,
То скрипнет телега сырым колесом.           (С. Городецкий)

То ли сердце стучит, то ли ветер
Горчит, то ли в воздухе пахнет войной.              (О. Чухонцев)

Меж камней
То ящериц узорные цепочки
Сверкали, то жучок мерцал, как скарабей.     (А. Кушнер)
То ль ждёт меня опасная дорога,
То ль рухну я под тяжестью обид.     (А. Дементьев) 

В языке лирики гораздо чаще, чем в прозе, встречаются синкретичные, семантически многомерные структуры. Метафорика лексического уровня поддерживается диффузностью и синкретизмом синтаксических структур, предоставляющих возможность многомерного вариативного толкования стихотворения. Такая многоаспектность обусловлена самой синтаксической природой сложносочинённого предложения. В противительном ССП прослеживаются  три градационно выраженных пласта противительной семантики: самая абстрактная, несущая идею неаналогичного, прерывистого – ограничения в восприятии мира. На её базе формируется семантика противоречащей обусловленности ситуаций с точки зрения говорящего, лексическое наполнение частей формирует конкретную семантику ограничения первой ситуации по какому-либо признаку. Диффузная ограничительно-уступительная семантика актуализируется, определяя структурно-семантическую разновидность противительного ССП. 
Остальные функциональные разновидности ССП с союзом но представлены единичными вкраплениями. 
Противительно-присоединительные ССП, хотя и редко, но употребляются стабильно: 1 – 0,9; П – 0,8; Ш – 1,0.
Таким образом, в системе противительных ССП с союзом но ведущими, основными, частотными, регулярными оказались две структурно-семантические разновидности: противительно-уступительные и противительно-ограничительные ССП. Обе разновидности предстают как стабильные, однако в продолжение двух веков они развивались по-разному. Противительно-ограничительные ССП уменьшили активность к концу Х1Х века, а затем их частотность выровнялась сравнительно с началом Х1Х века за счёт формирования и активного использования новых релятивов с ограничительной семантикой.
Противительно-уступительные ССП, наоборот, к концу Х1Х века увеличили свою активность, но к концу ХХ века отодвинулись к показателям начала Х1Х столетия.  Обе разновидности объединяются полем переходных диффузных структур, позволяющих выразить тончайшие оттенки авторской модальности, оценки, экспрессивности.

Выводы.
 
Система сложносочинённого предложения в Х1Х-ХХ веках развивалась не совсем так, как в предшествующие эпохи. На всём протяжении развития сложносочинённого предложения главенствующие позиции занимает система соединительных предложений, однако она несколько сокращается, в языке лирики меньше, чем в языке прозы. Заметно активизируются сопоставительные и противительные  ССП. 
В подавляющем большинстве выборок представлены союзы-инварианты и, а, но. Использование разделительных союзов и релятивов с актуализированной или диффузной семантикой (союзы да, да и, однако, зато) наблюдается крайне редко. Грамматическая конкретизация сочинительного союза-инварианта идёт за счёт притяжения справа при помощи грамматикализованных лексических элементов. Односложные   союзы «удобны» поэтической речи. 
Союзы и, а, но, являясь носителями самых абстрактных синтаксических значений, оформляют различные диффузные и синкретичные отношения в ССП. Только в системе сложносочинённого предложения наблюдается стабилизация и старых диффузных, и новых синкретичных ССП. Сочинительные инвариантные союзы чрезвычайно частотны и на недоминирующих уровнях связи в многокомпонентных ССП с разными типами связи, то есть  в многокомпонентных сложноподчинённых и бессоюзных МСП. Наблюдения над речевым материалом показывают, что в языке лирики МСП с различными видами связи, но с ведущей сочинительной связью получили широкое распространение, причем эти структуры имеют ярко выраженную тенденцию к повышению частотности, особенно в последней трети XX века: I – 18,9%; II – 32,1%; III – 49%. В других типах сложного предложения наблюдаются противоположные процессы. Если активность многокомпонентных сложноподчинённых предложений снижается, то частотность многокомпонентных сложносочинённых предложений увеличивается.
Рассмотренные синтаксические модели построения МСП с ведущей сочинительной связью отражают способы соединения предложений в одно сложное целое. Взаимодействие разноуровневых синтаксических признаков в МСП способствует увеличению степени информативности лирического произведения на основе усложнения его структуры и семантики.
На протяжении XIX – XX веков в структуре и семантике ССП при ведущей функции союзов и, а, но происходят активные изменения. В языке лирики эти процессы протекают гораздо ярче, чем в языке прозы. Так, в языке прозы с 20-30-х г. г. XIX до конца XX века активизируются только сопоставительные ССП с союзом а; система соединительных ССП не претерпевает существенных изменений, употребительность ССП с союзом но снижается. В языке лирики система соединительных ССП развивается разнообразно, но в целом она представляет тенденцию к менее стремительному уменьшению частотности, чем в языке прозы. К концу XX века употребительность ССП с сопоставительной семантикой, выраженной союзом а, увеличивается вдвое: I – 8,4%; II – 13,7%; III – 16,7%; заметно активизируются ССП с противительной связью, выраженной союзом но: I – 14,5%; II – 16,9%; III – 22,3%. Это обусловлено спецификой лирического произведения, в котором тесным образом переплетаются экспрессивность, эмоциональность и информативность, направленные на разные способы актуализации, сегментирования текста, а первичными средствами актуализации являются сопоставительные и противительные союзы.
Наше исследование уточняет термин «система соединения». Собственно-соединительные структуры с семантикой самого абстрактного, неактуализированного уровня соединения немногочисленны, хотя и достаточно стабильны, однако они употреблялись чаще в конце Х1Х века. За 200 лет ССП с семантикой совместности сократились в 3 раза, соответствия – в 1,5 раза.
Употребительность диффузных ССП, совмещающих семантические признаки сочинения и подчинения, остатков древней семантической нерасчленённости, наблюдается как стабильная. Это ССП одновременного и последовательного протекания ситуаций, результативно-следственные ССП. Их некоторое сокращение к концу Х1Х века вызвано действием тенденции к устранению из языка семантически не маркированных, многозначных конструкций, тенденцией к созданию грамматической дифференцированной связи. Однако и здесь процесс развития неоднозначен. Сокращение произошло в рамках Х1Х века, а в течение последнего столетия они опять активизировались и достигли показателей начала Х1Х века. В лирическом стихотворении диффузные структуры помогают выразить неоднозначность, многомерность образных смыслов, поэтому они сохраняются.  
Соединительный союз и – самый древний и самый многозначный. Идею соединения он выражает максимально абстрактно, недифференцированно. Чтобы осознать мир, надо собрать в себе его бесконечно неисчислимые черты и признаки и создать собственный мир, в какой-то мере не только отражающий, но и отображающий  мир объективный, дополняющий его «с моей точки зрения».  Эволюция именно этого союза показывает ступени грамматической актуализации, конкретизации  синтаксической семантики. В ССП происходит  встраивание более конкретного грамматического значения в более абстрактное, когда воедино совмещаются, рождая новые значения, синтаксические, морфологические и лексические средства, когда релятивные функции берёт на себя грамматикализовавшаяся  лексема-актуализатор. Синонимичные структуры разной (но семантически близкой) формальной организации (простые предложения, осложнённые однородными сказуемыми, бипредикатные и многокомпонентные ССП, микротекст, например, с семантикой одновременного или последовательного протекания ситуаций) функционируют в одном функционально-семантическом поле, и предпочтение отдаётся той  из них, которая обладает более высокой степенью грамматической дифференциации. Однако в лирике предпочтение часто отдаётся именно диффузным структурам, позволяющим выразить неоднозначное многовариантное восприятие действительности. 
Система ССП несоединительного типа представляет в своём развитии противоположные тенденции. В языке прозы, сопоставительные ССП с союзом а активизировались особенно заметно в Х1Х веке, в ХХ столетии их частотность стабилизируется и даже просматривается тенденция к некоторому её снижению за счёт некоторого  уменьшения употребительности ССП со значением различного (I – 53,9%; II – 64%; III – 45,7%), зато увеличивают активность присоединительно-распространительные ССП. В языке прозы структурно-семантическая разновидность «сопоставление антонимичных ситуаций»  самая малочисленная, но она имеет тенденцию к повышению частотности: I – 0,9%; II – 0,7%; III – 1,2%. В языке лирики это самая активная разновидность. Предпочитаемые в языке художественной прозы присоединительно-распространительные ССП в языке лирики можно отнести к малочастотным, хотя и они активизируются  к концу XX века: I – 1%; II – 1,2%; III – 2,9%.  ССП с диффузным значением несоответствия употребляются гораздо чаще, их употребительность в языке лирики возрастает: I – 2%; II – 3,1%; III – 4,9%.
 В языке прозы к концу ХХ века сопоставительные ССП стали употребляться чаще незначительно (в 1,3 раза).  В языке лирики их рост заметнее (в 2 раза), и сам процесс активизации был более гармоничен – одинаково увеличивался на протяжении двух веков.  Эта активизация произошла за счёт оживления ССП с семантикой сопоставления различного, антонимичного  и несоответствия. 
Итак, в языке лирики самыми активными  среди сопоставительных ССП оказались ССП с семантикой сопоставления различного. Выбор сделан, видимо, под влиянием нарастания тенденций к актуализации. На втором месте диффузные ССП, недифференцированно выражающие опоставление/ограничение.
В развитии сопоставительных ССП проявились две противоположные тенденции. В языке лирики союз а тяготеет к ещё большему абстрагированию, к сглаживанию семантических нюансов между собственно сопоставлением, включающим сопоставление тождественного, различного и антонимичного, и противоречием, ограничением. ССП с диффузной семантикой несоответствия, объединяющие семантику сопоставления и ограничения, занимают среди сопоставительных ССП второе место по частотности.
В языке прозы активизируются именно актуализированные ССП, выражающие на основе сопоставления присоединение в самых разных аспектах. Семантика присоединения поддерживается грамматикализованными средствами. В языке лирики эти процессы сглажены.
В языке прозы изменения в ССП с союзом но представляют чёткую и непротиворечивую тенденцию к уменьшению частотности. Противительные ССП сокращаются, они стали употребляться реже в 1,3 раза. В системе противительных ССП с союзами но, да (=но), однако (же-ж), зато наиболее употребительными являются ССП, в которых выражены противительно-ограничительные  и противительно-уступительные отношения. ССП с противительно-возместительной семантикой на всех трех временных срезах встречаются довольно редко: но они имеют тенденцию к повышению частотности. Более интенсивно процесс проходил в Х1Х веке, в ХХ – он затухает, структура стабилизируется.
 В языке лирики, наоборот: активность противительных ССП возросла почти в 1,5 раза. Этот процесс подтверждает выводы исследователей о нарастании процесса актуализации поэтического текста. Первый шаг к актуализации – выражение прерывистости в восприятии мира, а первым средством её создания является противительный союз но.
Основными разновидностями, как и в языке прозы, оказались противительно-ограничительные и противительно-уступительные ССП, их активность возрастает. Семантика противительных ССП предстаёт как бинарная, включающая в основном две структурно-семантических разновидности, между которыми  существует взаимопроникающая периферия.
Активизация противительно-уступительных ССП, на первый взгляд, противоречит тенденции к устранению семантической многозначности и противоположной тенденции к созданию дифференцированной связи. Но дело в том, что, формируясь на лексико-семантическом уровне, противительно-уступительное значение нашло своё адекватное выражение в парном союзе хотя – но, закрепившем эту переходную между сочинением и подчинением семантику, которая формировалась на протяжении многих веков под воздействием не семантической интеграции, а семантической дифференциации. Ведь уступительная семантика целиком вписывается в своём семном объёме в более обширное функционально-семантическое поле  противительности, логического противоречия, инвариантом которого является союз но. Создание на его базе нового релятива хотя – но сопоставимо с появлением подчинительных союзов, выражающих более тонкие, дифференцированные оттенки синтаксического значения.
Противительно-ограничительное значение тоже нашло свои синтаксические формы выражения – союз-актуализатор однако, который так и остался малочастотным, и союз-частицу только, но видимо, эти релятивы не осознаются полностью релевантными выражению сложной семантики «но ненормального следствия», параллельно употребляются в других функциях (вводного слова и частицы). Эта же диффузная, имплицитно выраженная семантика актуализируется и другими средствами: но тут, но вдруг, но всё же, но всё-таки и др. Несмотря на многообразие форм, противительно-ограничительная семантика вследствие своей семантической абстрактности  опирается в основном на союз но, поддерживаемый лексико-морфологическим содержанием предикативных компонентов ССП. В противительных ССП тоже отмечено стабильное употребление диффузных структур, переходных между двумя основными структурно-семантическими разновидностями.
Разделительные ССП, как и в языке прозы, малочастотны и употребляются всё реже.  Их частотность уменьшилась вдвое.
Внутри видов ССП следует отметить оживление разновидностей с семантикой присоединения, которая в отличие от языка прозы выражается отрывом последней предикативной части от базового предложения. Здесь актуализация в отличие от языка прозы поддерживается не союзом, а мелодически и паузой. Присоединительная семантика, накладываясь на разный семантический фон, переплетаясь с сочинением, подчинением, бессоюзием, предоставляет возможность поэту углубить семантический потенциал конструкции со своей точки зрения, выразить на базе субъективной модальности тончайшие имплицитные смыслы, сам процесс мышления поэта. Все типы и виды сложного предложения, в синтаксический семный состав которых входит присоединение, активизировались, хотя в языке прозы это проявилось гораздо активнее в границах сложного предложения.
Особенности синтаксиса языка лирики проявляются в особой организации поэтического текста и в структурно-семантическом своеобразии сочинительных конструкций. Присущая поэтическому тексту сжатость, недосказанность, имплицитность стимулируют многоплановость семантики поэтической речи, что предоставляет читателю возможность продолжить «дотекстовые» размышления автора в собственном «послетексте». Особая структура лирического произведения, в которой воедино слиты информативность, субъективность, эмоциональность и экспрессивность, позволяет «развернуть» информацию, шифр, закодированные в речи поэта.
Влияние на синтаксис стихотворной формы метро-ритмических норм, интонации, мелодики и т.д. ведет к тому, что сочинительная конструкция, подвергаясь модификации в зависимости от замысла автора, приобретает иное значение. В результате этого использование ССП в лирическом произведении имеет свои особенности: формирование энтимемы, прежде всего в форме противительных союзов, многообразие переходных и синкретичных образований, сохраняющаяся диффузность семантики, бóльшая по сравнению с прозой возможность оформления присоединения  как отдельного предложения.
В самой структуре ССП заложены возможности для развития семантической многозначности: на абстрактную типовую семантику наслаивается более конкретная семантика, оформляемая морфолого-лексическим наполнением предикативных единиц. Анализ речевого материала показал, что в синтаксисе языка лирики существуют многочисленные переходные и синкретичные образования, которые затрудняют дифференциацию синтаксических отношений между предикативными частями ССП. Подобные конструкции характеризуются диффузной семантикой и способствуют созданию многозначности поэтического текста, его вариативному оформлению и восприятию. 
Выводы. 

В синтаксисе языка лирики явления переходности и синкретизма проявляются не только внутри системы ССП, но и на уровне системы сложного предложения. Несмотря на структурные и семантические различия, ССП, СПП и СБП связаны между собой явлениями переходности. Гораздо чаще, чем в языке прозы, в языке лирики встречаются конструкции, промежуточные между сочинением и подчинением, между сочинением и бессоюзием, между сложным предложением и микротекстом. Такие предложения нельзя квалифицировать однозначно, так как они совмещают в себе различные синтаксические признаки. 
Разнообразные отношения в ССП, выраженные сочинительными союзами и морфолого-лексическим наполнением предикативных частей, носят «ступенчатый» характер от открытых структур, выражающих семантически однородные ситуации, к конструкциям, передающим мотивированность, обусловленность ситуаций. В результате анализа речевого материала  установлено, что «ступенчатая» семантика создает новые смыслы, но иногда трудно выявить характер семантики между частями предложения, так как возможно её различное толкование. Взаимодействие различных отношений сочинительных конструкций способствует формированию синкретичной и диффузной семантики структурно-семантических разновидностей ССП. 
Особенно ярко синкретичные и диффузные случаи отмечены в ССП со значением результативной и следственной обусловленности. Наглядно дифференцируются типичные (звенья А и Б) и синкретичные случаи (звенья Аб и аБ). Отметим, что, наряду со структурно-семантическими разновидностями, обладающими полным набором признаков результативной и следственной семантики, синкретичные явления с частичными наборами сем всё активнее используются в последней трети XX века, и даже более активно, чем типичные случаи.
Выражение сочинительной семантики всё чаще оформляется  многокомпонентными синтаксическими конструкциями: МСП и микротекстом. Поиски нового выражения разрывают рамки ССП, в результате чего на базе известной синтаксической структуры рождаются новые смыслы более сложного уровня. Разнообразные модели МСП, совмещающие сочинительную, подчинительную и бессоюзную связи, отличаются многослойной семантикой, прекрасно «вписываются» в ритмику и мелодику стихотворения, углубляя его скрытые смыслы. 
Диффузное и «переходное» состояния, характерные для структуры ССП в лирическом тексте, наиболее «благоприятны» для слияния творческой мысли и чувства, самого их процесса выражения. 
В художественном произведении языковая форма находится во внутреннем противоречии с содержанием: в языке прозы это проявляется в виде линейной обусловленности, в языке лирики – в виде прерванного текста. Переходность «МСП – микротекст» выражается в виде оформления последней предикативной единицы как самостоятельного предложения, отделенного точкой, восклицательным знаком, многоточием. Знаки препинания в этом случае выполняют не структурную, а экспрессивную функцию, позволяя читателю самому расширить рамки произведения. Это создает возможность многоаспектного прочтения произведения, осознания «затекстовой» информации, дополнительных оттенков и нюансов, позволяет автору варьировать структурой стиха. Неполные, прерванные предложения чаще встречаются в медитативном тексте, то есть тексте-рассуждении, отражающем эмоциональный процесс мышления. Энтимема как часть медитативного текста маркирует «дотекстовые» размышления автора, свидетельствует о недосказанности мысли, о невозможности высказать мысль и чувства до конца.
Сложносочиненное предложение в лирическом тексте, его структура и семантика передают объективную действительность, отраженную в сознании лирического героя. Соединительная семантика является точным обозначением объединения ситуаций окружающего мира в лирическом «я» и рождении на этой основе нового субъективного мира поэта, а сопоставительная и противительная семантика позволяют описать мир в противоречии и показать состояние лирического «я» в противодействии миру. Сопоставительная и противительная семантика – основа выражения анализа, беспредельно распространяющегося и углубляющегося в процессе познания и выражения объективного  мира. 
Развитие системы сочинительных союзов, сложность дифференциации структурно-семантических разновидностей внутри ССП, многообразие синкретичных и диффузных конструкций свидетельствуют об ином качестве сочинительной семантики, которая по-новому отображает восприятие действительности в душе лирического героя. В языке лирики XIX – XX веков синтаксическая связь в ССП осуществляется главным образом при помощи сочинительных союзов и, а, но. Эти союзы с абстрактной семантикой формируют древнейшую художественную форму лирического стихотворения: синтаксический параллелизм, когда состояние лирического «я» проживается на фоне состояния объективного мира – это базовое выражение соотношения дуального мышления «я – мир». На его основе произрастают все другие лирические соотношения и смыслы. Синтаксическая связь несоединительного типа формирует все оттенки антитезы.
 В лирическом тексте XIX – XX веков отмечена максимальная степень диффузного переплетения различных семантически соотносимых видовых значений времени и причинно-следственной обусловленности. Анализ показал широчайший спектр таких переплетений, которые нельзя считать диффузными, так как они опираются на комплексы формальных компонентов. Сочетания диффузных структур, не опирающихся на определённый структурно-семантический аппарат, и структур нового уровня, маркируемых создавшейся новой синтаксической формой, создают многоаспектность, семантическую глубину лирического текста. Подобные конструкции, совмещающие различные синтаксические отношения, несут большую семантическую нагрузку и являются выразителями многоаспектной семантики в лирическом произведении. 
Поэтический текст, имея особую структуру, является максимально информативным по своему содержанию, так как ставит своей задачей передать внутреннее состояние лирического героя, которое априори неисчерпаемо. Синкретичные и диффузные конструкции «удобны» языку лирики, поскольку позволяют создать яркий семантико-стилистический эффект, выразить тончайшие  нюансы синтаксических отношений, впервые осознаваемых поэтом-творцом.

Таблица 1.
 Изменения в системе сложносочиненных предложений с соединительной семантикой в первой половине XIX – последней трети XX века

Семантика союза 
и	Первая половина XIX в.	1900-1920-е г. г. XX в.	Последняя треть XX в.	      
Всего	
Соединительные									
1. Совместности	60	3	57	2,8	17	0,8	34	2,2	
2. Соответствия	48	2,4	60	3	28	1,4	39	2,3	
3. Одновременности	617	30,8	434	21,7	396	19,8	1446	24,1	
4.
Временное следование ситуаций	274	13,7	210	10,5	208	10,4	692	11,5	
5.
Результативно-
следственные	459	23	382	19,1	372	18,6	1213	20,2	
6. Присоедин.-распространител.	46	2,3	174	8,7	139	6,9	359	6	
7. Ограничительные	6	0,3	30	1,5	25	1,2	61	1	
8. Несоответствия	2	0,1	30	1,5	22	1,1	54	0,9	
Всего	514	75,7	1377	68,8	1207	60,3	4098	68,3	

Таблица 2. 
 Изменения в системе сложносочиненных предложений с сопоставительной семантикой в первой половине XIX – последней трети XX веков

Семантика союза 
а	Первая полов. XIX в.	1900-1920-е г. г. XX в.	Последняя треть XX в.	Всего	
Сопоставительные									
1. Различное	90	53,9	176	64	153	45,7	419	53,9	
2. Антонимичные	17	10,2	14	5,1	25	1,2	56	0,9	
3. Несоответствия	40	23,9	62	22,5	99	4,9	201	3,3	
4. Присоединительно-распространительные	20	12	23	8,4	58	2,9	101	1,7	
Всего	167	8,4	275	13,7	335	16,7	777	13	

Таблица 3. 
 Изменения в системе сложносочиненных предложений с противительной семантикой в первой половине XIX – последней трети XX веков

          Семантика	Первая половина XIX в.	1900-1920-е г. г. XX в.	Последняя треть XX в.	
Всего	
Противительные									
1.Противительно-ограничительные	  156	   7,8	147	7,5	237	11,8	540	9	
2.Противительно-уступительные	  131	   6,6	191	9,5	202	10,1	524	8,7	
3.Противительно-возместительные	      2	   0,1	1	0,1	7	0,3	10	0,2	
Всего	289	14,5	339	16,9	446	22,3	1074	17,9	

Таблица 4. 
 Изменения в структуре МСП с ведущей сочинительной связью, оформленной союзами и, а, но

Структура МСП	Первая половина XIX века	1900-1920-е г.г. XX века	Последняя треть XX века	          
            Всего	
	 Кол-во	   %	Кол-во	  %	Кол-во	    %	Кол-во	%	
1. МСП с сочинительной связью (сочинит.ряды)	  30	14,3	82	39	    98	   46,7	210	100	
2. МСП с сочинительной и бессоюзной
связями	 197	 21,7	334	36,7	   378	   41,6	909	100	
3. МСП с сочинительной и подчинительн. связями	70	17,7	86	21,7	240	60,6	396	100	
4. МСП с сочинительн., подчинительн. и бессоюзной связями	12	10,3	22	18,8	83	70,9	117	100	
Всего

	309	18,9	524	32,1	799	49	1632	100	

(Данные А.А. Логачёвой).

Глава  V.
Изменения в системе сложных бессоюзных предложений.

§ 1. О классификации сложных бессоюзных предложений.

Системный анализ  сложных бессоюзных предложений в лирических текстах дала Е.В. Голенковская в диссертации «Изменения в семантике и структуре сложных бессоюзных предложений  в языке русской поэзии с 10-30-х годов Х1Х века до конца ХХ века» (Орёл, 2005).
Обобщим её данные и сопоставим развитие системы сложного бессоюзного предложения в языке русской лирики с развитием той же структуры в прозе.
Субъективность смыслов и недифференцированность, синкретизм значений являются отличительными чертами поэзии как кода, шифра. Сложное бессоюзное предложение по самой своей природе, синтаксическим особенностям «досоюзного» механизма связи предназначено использоваться в лирическом тексте.  СБП активно употребляется и в форме перечислительных рядов с отношениями одновременного и последовательного протекания ситуаций, и в предложениях с семантикой причинно-следственной обусловленности в разных вариантах, и в форме предложений позиционной структуры (изъяснительно-дополнительных). Реже СБП можно соотнести с другими структурно-семантическими видами ССП и СПП.
На протяжении Х1Х-ХХ веков динамически противоречивая система сложного бессоюзного предложения пополняется за счёт грамматических средств, участвующих в формировании бессоюзной связи и синтаксических конструкций, пришедших в поэтические тексты из разговорного языка. Сложное бессоюзное предложение возникло в разговорном языке и живёт в нём до сих пор. В то же время по количественным характеристикам сложное бессоюзное предложение занимает первое место в поэтическом тексте. На всём протяжении развития русской поэзии отмечаются  самые разные употребления элементов разговорного стиля, в том числе и синтаксических. Особенно это касается творчества А.С. Пушкина, который ввёл разговорные элементы в высокий поэтический стиль, создал систему экспрессивных синтаксических средств от сгущения интонационно маркированных структур (вопросительных, восклицательных предложений, риторических вопросов) до эллиптических структур. 
Система СБП является диалектически противоречивой, её развитие происходит в единстве взаимоисключающих и одновременно обусловливающих друг друга явлений. СБП является особым типом сложного предложения, так как синтаксические отношения в них выражаются не столько интонацией, сколько лексико-морфологическими грамматикализованными средствами. СБП имеет особый механизм досоюзной связи и свои собственные синтаксические значения, часто малочастотные или  вообще отсутствующие  в союзных предложениях. Системные связи СБП с союзными предложениями дают возможность изучения сложного бессоюзного предложения на основе соотносимости / несоотносимости со сложными  союзными предложениями. Синонимия большей части бессоюзных структур с союзными типами позволяет говорить о существовании в языке единых типовых семантических  понятий, смыкающихся на самом абстрактном уровне грамматического значения с логическими понятиями. Это выводит исследование  синтаксических явлений на новый уровень логико-синтаксического анализа.
Основываясь на принципе синонимической  соотносимости / несоотносимости СБП со сложными союзными предложениями, предлагаем следующую классификацию:
СБП, соотносимые со сложными союзными предложениями	СБП, не соотносимые со сложными союзными предложениями	
СБП, соотносимые со сложносочинёнными  предложениями	Пояснительные и объяснительные СБП	
СБП, соотносимые со сложноподчинёнными  предложениями	Присоединительные СБП	
СБП, диффузно  соотносимые со сложносочинёнными и сложноподчинёнными предложениями	Комментирующие СБП	

СБП, соотносимые со сложносочинёнными  предложениями с союзами и, а, но,  занимают небольшой объём в системе. Союз и с неактуализированным значением соединения редко заменяется бессоюзной связью. Чаще бессоюзная связь оформляет соединительные отношения, осложнённые семантикой одновременного протекания ситуаций, их следования, причинно-следственной обусловленности, т.е. такие СБП диффузно соотносятся и со сложносочинёнными, и со сложноподчинёнными предложениями.
СБП, соотносимые со сложноподчинёнными предложениями, имеют собственную структуру. 
В изъяснительно-дополнительных СБП определяющую роль играет опорный глагол-сказуемое с сильной валентностью в первой  предикативной части, вторая предикативная часть восполняет его значение и без помощи подчинительного союза:
Я знаю: дам хотят заставить
Читать по-русски. Право страх!   (А. Пушкин)

В условно-временных СБП структура «держится» на соотношении форм глаголов-сказуемых. Это древнейшая разговорная и фольклорная  структур, она  широко распространена в пословицах: Любишь кататься – люби и саночки возить – и почти не употребляется в языке лирики.
СБП причинно-следственной обусловленности, соотносимые с СПП, имеют фразеологизованную структуру: Щепотки волосков лиса не пожалей, остался б хвост у ней  (И. Крылов).  В языке лирики они тоже мало распространены.
Наиболее широко в языке лирики используются СБП, не соотносимые со сложными  союзными предложениями, особенно комментирующие и объяснительные вследствие их диффузной синтаксической природы. Пояснительные СБП малочастотны.
В сложном бессоюзном предложении  ведущим смыслоразличительным фактором является лексико-морфологическое наполнение предикативных частей. И этот фактор ещё более усиливает своё значение в языке лирики. Поэтические тексты Х1Х-ХХ веков предоставляют много примеров, где синтаксические отношения строятся не на основе материально выраженных показателей синтаксической связи  (союзов в предложении нет), а на основе лексического наполнения и скреп досоюзного уровня.  Использование частиц в функции союзов возможно только при поддержке лексического фона, так как такая частица лишь актуализирует семантику, а не создаёт дифференцированные синтаксические отношения. Предложение: Я уезжаю, товарищ же остаётся – может квалифицироваться как: Я уезжаю, а товарищ остаётся  и  Я уезжаю, товарищ ведь остаётся.
Усилительные и выделительно-ограничительные частицы в СБП не всегда являются выразителями противительно-ограничительных отношений. Например: Рок – хозяин, ты – лишь раб. (С. Чёрный).  Параллелизм структуры, лексическая антонимия формируют здесь основные сопоставительные синтаксические отношения.
В качестве связующих средств в СБП системно выступают частицы в союзной функции, местоимения, опорные слова разной морфологической природы, грамматикализованные лексемы. В поэтическом тексте ярче выражен синкретизм скреп, ярче проявляется недифференцированность смыслов, часто релятивы выражены имплицитно: 
А что ещё милей – владелица его!       (Н. Гнедич) 
  И часы проходят ночи: 
 Близок грозный день!       (Ф. Глинка)

Активное употребление сложных бессоюзных предложений недифференцированной семантики связано с повышенным уровнем ассоциативности, метафоричности, кодированности  поэтического языка. Здесь чаще обнаруживаются смысловые пропуски, лексическая компрессия, имплицитность:
 Помоги 
 Мне встать: солдату 
 Вытянуться надо…   (А. Дельвиг).

Контекст можно толковать, по крайней мере, в трёх значениях.

§ 2. Изменения в сложных бессоюзных предложениях,
соотносительных с союзными.

Самую большую выборку составили СБП, недифференцированно соотносимые с союзными предложениями при синонимии и с сочинительными, и с  подчинительными союзами. Это СБП с семантикой  одновременного и последовательного протекания ситуаций, причинно-следственные и следственно-причинные, противительно-уступительные. На первом месте опять оказались сложные предложения с диффузной структурой и семантикой. Однако продуктивность всего объёма названных СБП постоянно, хотя и незначительно, уменьшается, т.е. они стабильно употребляются на протяжении двух веков. Аналогичная тенденция отмечена и в языке художественной прозы. В данной группе только количество СБП с семантикой одновременного следования ситуаций увеличилось к началу ХХ века более чем в полтора раза:
Уж вечер… облаком померкнули края,
Последний луч зари на башнях умирает;
Последняя в реке блестящая струя
С потухшим небом угасает.        (В. Жуковский)

Ветер с западной страны
Слёзы навевает;
Плачет небо, стонет лес, соснами качает. (В. Соловьёв)

В прозаических текстах частотность таких структур несколько сокращается.
На втором месте по частотности находится группа СБП, соотносимых со сложносочинёнными предложениями: сопоставительными и противительно-ограничительными. На третьем – соотносимые со сложноподчинёнными: изъяснительными, условными, условно-временными, целевыми. 
Среди предложений, соотносимых с ССП, на первом месте сопоставительные конструкции, они  употребляются стабильно с тенденцией к некоторому сокращению: 
Ты богат, я очень беден; 
Ты прозаик, я поэт: 
Ты румян, как маков цвет,
Я, как смерть, и тощ и бледен.  (А. Пушкин)

В прозе они сокращаются значительнее. В сопоставительных и противительных предложениях выражаются разные семантические разновидности несходства между двумя явлениями. Союз а, являясь максимально семантически абстрактным, может выражать различия не только между двумя различными или антонимичными, но и сходными явлениями, и даже тождество между ними. В одном контексте могут восстанавливаться оба союза: 
Я не пророк, они – не серафимы     (И. Бродский)
Ср.: Я не пророк,
       и (а) они не серафимы.
В лирических текстах отмечено в основном сопоставление различного и антонимичного, которое опирается на антонимы, содержащиеся в предикативных частях СБП:
Ты печальна была, я – весел    (Л. Мартынов)

Обязывает музыка земная,
Небесная – покой приносит мне   (Н. Матвеева)

Такие параллельные структуры отмечены на всём протяжении исследуемого периода: 
Бессмертен ты – я прах могильный,
Я быстрый миг – ты вечный Бог!     (И. Козлов)

Там подлинник,
здесь – бледность копий.      (Б. Пастернак)

Веселье, мир с тобою царствуй,
Подагру чёрт пусть подберёт    (П. Вяземский)

Вчера–
Малютки-мальчики,
сегодня – Офицера!      (М. Цветаева).

Семантическая палитра между «различным» и «антонимичным» помогает создавать неоднозначные, «зашифрованные» образы. Вспомним, как  стихотворение М. Лермонтова «Парус» насыщается, буквально  переполняется антонимичными структурами разных языковых уровней (текстовый, интонационный, структурно-синтаксический, лексический, семантический). Лексические антонимы вписываются в ряд контекстуальных и служат импульсом для создания дополнительных смыслов.
 В двух последних стихах первой строфы читаем сверху вниз:  ищет – кинул, в стране – в краю, далёкой – родном. Между двумя парами лексических омонимов видим синонимичную пару, которая вдруг становится тоже антонимичной. Всё это сложнейшее тончайшее противопоставление разнородных элементов создаёт натяжение внутреннего напряжения лирического героя, помогает сжато наметить, намекнуть о вулканической  силе тех бурь, невидимых противоречий, раздирающих душу поэта.
Для СБП в лирическом тексте характерно использование опорных слов одной тематической и лексико-семантической группы:
У портного полон рот булавок,
У сапожника – гвоздей.          (К. Ваншенкин)

Иногда сопоставление строится на простом повторе, который обязательно усложняется имплицитно выраженными контекстуально оттенками значений:
Небо чернело огнями,
Море чернело без звёзд      (В. Брюсов)

Я музыка горя,
Ты музыка лада,
Ты яблоко ада,
Да не про меня!       (А. Вознесенский)

Предложения с отрицательным параллелизмом, характерные для фольклора, малочастотные и в Х1Х веке, к концу ХХ века ещё более сокращаются и почти не употребляются в современной лирике. Они  являются отличительной чертой серебряного века:
Не туман белеет в тёмной роще,
Ходит в тёмной роще Богоматерь,
По зелёным взгорьям, по долинам,
Собирает к ночи божьи травы.       (И. Бунин)

Не пламя гудит, не ветер шуршит,
Не рожь шелестит, –
Кости шуршат, плоть шелестит,
Жизнь разгорается…                      (М. Волошин)

В сопоставительных СБП сопоставительную функцию выполняют частицы  (не) просто, же (ж);
Это не просто сетчатка, это – с искрой парча,
Новая нотная грамота звёзд и полос.           (И. Бродский)

Это ж только цыгане – за ножик,
Мы ж за рюмку, и дело с концом!      (Ю. Визбор)

Таким образом, основой структуры сопоставительных СБП являются грамматический параллелизм, подкрепляемый опорными лексемами с антонимичным значением, закреплённый порядок предикативных частей и частицы в союзной функции (не) просто и же (ж).  Частотность сопоставительных СБП на протяжении двух столетий остаётся стабильной.  
Увеличивается частотность диффузных противительно-ограничительных СБП:
Пой ты тогда надо мною,
Только сейчас удалися,
Или за грешную душу
Вместе со мной помолися. (С. Есенин)

В то же время они употребляются реже почти в полтора раза, чем в языке художественной прозы.
Семантика противительно-ограничительных СБП тесно связана с ССП уточняющего несоответствия, в которых союз но синонимичен частице-союзу только. В формировании противительных отношений в СБП принимают участие и «гибридные» слова. Неоднозначность, размытость формального выражения «ненормального следствия» [Санников, 1986] активно используется в лирическом шифре, семантически усложняет предложение, нагружая его имплицитными смыслами. Регулярно встречаются  следующие связующие средства: только, лишь, просто, один (одна, одно, одни). Эти скрепы актуализируют одну из сем, вписывающихся в противительно-ограничительную семантику:
Вечная вышла ему отлучка,
только звёздочки над стихами взошли,
как лагерная колючка.             (И. Шкляревский)

Вроде лука, перца, чеснока
Этот мир невыносимо горек,
Только мудрость всё-таки
сладка!...                                 (Е. Винокуров)

Данные предложения  являются самыми частотными и регулярными среди  противительно-ограничительных СБП.

Сложные бессоюзные предложения,
синонимически соотносимые со сложноподчинёнными предложениями. 

Самыми частотными здесь являются изъяснительно-дополнительные СБП, хотя и они обнаруживают тенденцию к уменьшению употребительности, тогда как в языке прозы они заметно активизировались к концу ХХ века (более чем в два раза): 1 – 18,8%; П – 16,8%; Ш – 17,3%. Так же, как и в прозе, опорное слово в модусной части  чаще всего выражено прямо переходным или косвенно переходным глаголом, семантическая недостаточность которого восполняется второй предикативной или смысловой частью: 
Я увижу: стоит, ожидая меня,
У солдатской могилы сыновняя память.     (Н. Беседин)  

Изъяснительно-дополнительные СБП в языке лирики  развивались по синусоиде. К началу ХХ века они несколько сократились, к концу ХХ века увеличились.  Структурным центром у них является опорное слово, чаще всего выраженное прямо переходным или косвенно переходным глаголом в роли сказуемого главного предложения. Как правило, это глаголы речи, мысли, восприятия  (видеть, помнить, понимать, слышать, чувствовать и подобные). Данные СБП активно употреблялись уже с начала Х1Х века:
Спит и видит: сердцу милый
Стал пред ней как бы живой, 
С новой бодростью и силой,
С новой чудной красотой…    (П. Катенин)

       Ты помнишь, в час вечерний дня
Бывало, мой в одно сливая,
Сижу, к тебе мой взор склоняя;
Мой дух кипит в тревожной доле,
Люблю, любить хочу я боле.     (И. Козлов.)

Реже отмечены структуры с неглагольным опорным словом другой части с незанятой при них позицией подлежащего:

Правильно: невским струям
отраженье ещё одной вещи невыносимо.    (И. Бродский)

Встречаются имплицитные изъяснительные СБП, в которых при эксплицитном глаголе ассоциативно мыслится переходный глагол восприятия:
Оглянулась  [и увидела, что вокруг]–
                        ни души. (К. Ваншенкин)

И деревянной поступью монаха
Мощёный двор когда-то мерил ты:
Булыжники и грубые мечты –
В них жажда смерти и тоска размаха!    (О. Мандельштам)

Распространёнными являются СБП в форме несобственно-прямой речи:

Заклинаю в ночи:
Берегите Москву!      (Г. Горбовский)

Охваченные тревогой,
свидетели крови многой,
молим: детей не трогай!     (И. Бродский)

Такие предложения резко сокращаются к концу ХХ века.
Несколько увеличивается число условных и условно-временных СБП, хотя используются они достаточно редко:
Волконского бояться –
Лесковского не знать. (Н. Матвеева)

Условная семантика может актуализироваться. Она создаётся при помощи соотношения форм глаголов-сказуемых: будущее – будущее время, настоящее – настоящее время,  сослагательное наклонение – сослагательное наклонение, инфинитив – инфинитив, повелительное наклонение – будущее время:
Остался б я в мире один,
как в пустыне;
Один бы все скорби
Влачил я стеня.  (Н. Гнедич)

За это я встану на горло песне,
Устану – Товарищи подержат за горло.     (А. Вознесенский)

Скоро ивы наклонит ненастье,
Я зароюсь под стог с головой.     (И. Шкляревский)

Идёшь по косе песчаной,
панцири мёртвых раков
хрустят под ногой печально.     (И. Шкляревкий)

Вокзал, несгораемый ящик 
Разлук моих, встреч и разлук,
Испытанный друг и указчик,
Начать – не исчислить заслуг.     (Б. Пастернак)

Работай, работай, работай:
Ты будешь с уродским горбом
За долгой и честной работой
За долгим и честным трудом.     (А. Блок)

В современной лирике отмечены фразеологизированные структуры с соотношениями повелительное наклонение – будущее время:
Но явись не на коне,
Появись пешком,
Появись в её окне
С чёрным посошком, –
Всхлипнет, радостно смекнёт:
– Худо у чужих! –
Снег ресницами смахнёт
С валенок худых.          (И. Лиснянская)

А нарисуй всё это – не поверят,
Что может быть такая красота.    (А. Дементьев)
Условно-временная семантика выражена более разнообразно. Временную семантику в условном СБП могут актуализировать типизированные лексические компоненты:
Чрез много лет в час тихого мечтанья
Я книги той переберу листы;
Засохший мне тогда предстанешь ты.   (Е. Растопчина)

Но даром я песен не пел
никогда для пастушек;
Сперва подари что-нибудь,
я спою.                          (А. Дельвиг)

Встревожит месяц среброрукий,
Всю ночь потом уста лилей
Там дышат ладаном разлуки.    (И. Анненский)

Это могут быть «союзные частицы так, то, так и» [«Русская грамматика»]:
Захочу – так сам тобой я буду…  (И. Анненский)
Условно-временная семантика выражается и фразеологизированной структурой  повелительное наклонение – настоящее время:
В конце концов запрети
думать себе об этом, держи себя взаперти –
движешься в ту же
сторону.                                                       (И. Бродский)

И наоборот:  настоящее время – повелительное наклонение:
Полпяди есть во лбу – читай телемахину.  (Б. Ахмадулина)
Прошедшее время совершенного вида – повелительное наклонение:
Тронул фигуру – ходи.  (К. Ваншенкин)
Упал, не кривись от боли.  (Э. Асадов)
Такие предложения имеют ещё и семантику причины: фразеологизированная структура поддерживается наличием метафорического фона:
Меркнет жадный свет его,
Исчезает колдовство.         (К.Бальмонт)

О, не лети в туманы пташкой!
Года уйдут в седую мглу –
Ты будешь нищею монашкой
Стоять на паперти в углу.    (Н. Клюев)

Зачастую значение времени зависит от субъективного авторского замысла и выражено больше темпорально, чем морфологически формально.
Таким образом, группа условных и условно-временных СБП на протяжении двух столетий демонстрирует использование самых разнообразных соотношений форм глаголов-сказуемых в предикативных частях СБП. Самым употребительным соотношением является будущее время – будущее время. Чаще всего условные СБП употреблялись в лирике в начале ХХ века,  к концу столетия их число значительно уменьшается.
Условно-временных СБП отмечено ещё меньше, но число их  возрастает.
В группе предложений, соотносимых с СПП, сокращается число целевых СБП:
Поклонюсь тебе, государь, душой –
Укажи тропу в зелен терем твой!     (Н. Клюев)

Чаще всего в них содержится имплицитное звено (модальный глагол или глагол речи), от которого и зависит семантика цели. Такие структуры выражают фольклорные реминисценции. Эти СБП малочастотны и в лирике, и в прозе. В лирических текстах они составляют: 1 – 0,6%; П – 0,4%; Ш – 0,3%. Семантика целевых  СБП изначально диффузна, она выражается не каким-то одним структурным элементом, а взаимодействием нескольких структурных элементов. Семантика цели зависит от присутствия в первой части сказуемого, выраженного глаголами речи:
А ты, голубок пробужденный,
Над гнёздышком тише воркуй:
Храни, береги её сон драгоценный.   (В. Кюхельбекер)

акциональными глаголами, в том числе движения:
Я пришёл к тебе без боязни,
Молоденький и бледный, как былинка,
Укажи мне после тела казни
В Отчие обители тропинку.    (Н. Клюев)

 Предайся ж мне: любви забавы
Я сладкозвучно воспою
И окружу лучами славы
Младую голову твою!  (Н. Языков)

Семантика цели может поддерживаться частицами:
Я свой привет из тихих деревень
Шлю девушкам и юношам-поэтам:
Пусть встретит жизнь
Ласковым приветом,
Пусть будет светел их весенний день,
Пусть их мечты развеет белым цветом!    (И. Бунин)

Я палочку возьму сухую,
Огонь добуду из неё
Пускай уходит в ночь глухую
Мной всполошённое зверьё!    (О. Мандельштам)

Я понукаю их свободный бег –
Пусть будет пойман чьей-нибудь рукою,
Как этот вольный быстротечный снег,
Со всех холмов сзываемый Окою.    (Б. Ахмадулина)

Инвариантной для целевых СБП является семантика предиката в первой части.
Отмечена группа СБП, недифференцированно соотносимых с союзными предложениями  при синонимии со сложносочинёнными и сложноподчинёнными предложениями одновременно.
Число СБП с семантикой одновременного протекания ситуаций  увеличилось к началу ХХ века более чем в 1,5 раза: 1 – 14,0%; П – 21,8%; Ш – 21,8%.  В прозаических текстах такие конструкции занимают тоже заметное место, хотя и не такое значительное (1 – 7,3%; П – 7,2%; Ш –4,6%).
СБП с семантикой последовательного протекания ситуаций, наоборот, стали употребляться гораздо реже. За два столетия их употребительность сократилась более чем в пять раз: 1 – 11,8%; П – 7,4%; Ш –2,1%. Сокращались они и в форме сложносочинённых предложений. В языке прозы процесс их сокращения менее активен. 
В таких СБП на базе «общей идеи объединения» при помощи соотношений форм глаголов-сказуемых формируется более конкретное синтаксическое значение одновременности при соотношении форм сказуемых несовершенный вид – несовершенный вид.  Семантика следования ситуаций организуется при помощи соотношений форм сказуемых, включающих в одной из частей форму совершенного вида:
Ветер с западной страны
слёзы навевает;
Плачет небо, стонет лес,
соснами качает.           (В. Соловьёв)

Уж вечер… облаков померкнули края,
Последний луч зари на башнях умирает:
Последняя в реке блестящая струя
С потухшим небом угасает.         (В. Жуковский)

Именно здесь проходит граница  между «параллельными» и «непараллельными», обратимыми и необратимыми структурами. Это так называемые перечислительные ряды, чаще всего употребляющиеся не только в описании, но и в динамичном повествовании:
Под сеткой жемчужной вздымались
дрожащие груди,
На смуглых руках и ногах трепетали
запястья.                                             (Н. Гумилёв) 

Пронеслась, исчезла конница,
Прогремел, умолкнул гром,
Пала, пала беззаконница – 
Тишина и свет кругом.    (М. Кузмин)

Семантический параллелизм берёт своё начало в фольклоре и широко распространён в лирике:
Жёлтый лист о стебель
бьётся перед бурей;
Сердце бедное трепещет 
пред несчастьем.       (М. Лермонтов)

Оттуда же пришли различные повторы, в том числе и анафоры. Они используются и в СБП одновременности, и в СБП следования:
Здесь родился и жил,
Здесь навеки растаю во мгле
Здесь полынное семя
Нечаянно в сердце запало.    (А. Жигулин)

Такие структуры  к концу ХХ века значительно сокращаются.         
Количество причинно-следственных СБП  в лирических текстах намного меньше, чем в прозаических: 1 – 6,6%: П – 5,5%; Ш – 4,3%. И здесь видна тенденция к сокращению.
Значение причины / следствия в СБП формируется на логико-синтаксическом уровне, заявляемом первой предикативной частью при поддержке лексического наполнения обеих частей:
Ему страстей волненья 
чужды,
Не  прерван ими сладкий
сон                                 (И. Козлов)

Земля вращалась,
было шатко.  (Г. Горбовский)

В канаве замёрзла вода, не может напиться собака,
скулит из осеннего мрака.                              (И. Шкляревский)

Чаще всего первая предикативная часть выражает семантику характеризации, а вторая  – её следствие в субъективном восприятии автора:

Безумный певец,
ты мне страшен, уйди.   (Н. Гумилёв)

Ах, этот уровень,
Он симпатичный увалень,
Но разве доведёт он до беды?    (И. Лиснянская)

Семантика первой предикативной части может быть квалифицирующей:
Мы – маги –
Мы знаем: сон –
Полёт столетий
Быстрый.           (А. Белый)

Следственно-причинные СБП с семантикой причины во второй части употребляются вдвое чаще, чем причинно-следственные: 1 – 12,6%; П – 10,4%; Ш – 10,7%. В следственно-причинных СБП вторая предикативная часть мотивирует первую, закреплён и порядок частей, и позиция лексических компонентов, выражающих мотивацию. Обычно это сказуемое, выраженное глаголом эмоционального состояния или вообще состояния:
Я, право, вне себя,
Я чуть с ума не сшёл:
Я нонче Петербург
Совсем другим нашёл!    (Д. Давыдов)

Мне с тобою пьяным весело –
Смысла нет в твоих рассказах.   (А. Ахматова)

Большая часть отмеченных СБП выражает эмоциональное состояние лирического героя:
Лунную тусклость люблю:
В ней невозможное стало возможным.    (В. Иванов)

Слава нетленному чуду –
Перлам, украсившим свод,
Скоро голодному люду
Пламенный вестник придёт.    (Н. Клюев)

Иные люди мне чудны, ей-богу:
Нос по ветру держать и с веком в ногу
Вышагивать – на их наивный взгляд,
Одно и то же!                        (Н. Матвеева)

Чаще всего такое сказуемое является составным именным, предикативный признак выражен максимально именно как признак:
Жена и дети, друг,
Поверь – большое зло:
От них всё скверное.   (А. Пушкин)

У нас произошло.      
Но я всё равно был счастлив –
Я остался жив.    (А. Жигулин)

Реже эмоциональную семантику несёт распространитель сказуемого:
В поэзии, в музыке оба
Мы ищем отрады живой:
Душой близнецы мы…   (Е. Растопчина)
 
Пьяно кружуся я
В роще помятой,
Хочется звёзды рукою помять.     (С. Есенин)

В Х1Х веке в следственно-причинных СБП частотны лексемы напрасно, тщетно:
Тщетно старанье, ищут –
Не сыщут:
Мальчик исчезнул, знать, навсегда.    (П. Катенин)

Но смерть-стрелок 
Напрасно целится,
Я странной обречён судьбе.    (М. Кузмин)

Предикаты в первых предикативных частях могут иметь модальную семантику:

Он биться нам                                      Здесь должен прозвучать
велит штыками,                                     лишь греческий язык:
Штыками крепок                                   взять в руки целый мир,                              
русский строй. (Ф. Глинка)                  как яблоко простое.                 
     (О. Мандельштам)

Был верить я готов:
Бросают мне цветы
Девицы с высоты
Прославленных мостов.  (Л. Мартынов)

Семантику причины маркирует энтимема  Нет и вообще отрицание в первой предикативной части:
Нет, разгадав удел певца,
Не назовёшь его блаженным,
Сиянье хвального венца
Бывает тяжко вдохновенным.    (В. Бенедиктов)

А покинуть тебя
И забыть мне невмочь:
Мир тогда потеряет все краски
И замолкнут вовек в эту чёрную ночь
Все безумные песни и сказки.          (В. Соловьёв)

Я с тобой говорить не мог:
Речь твоя с моей 
не сопрягалась.          (А. Дементьев)

Жаль, в твоих санях больше места нет –
Мне б в попутчицы.                (О. Подъёмщикова)

Причинную мотивацию может обусловливать императив:
Ты пропойся про горюшко наше,
Ладославная песня, звончей:
Степь от солнца вольнее и краше –
От запевки душа удалей.             (Н. Клюев)

Будем как солнце,
оно молодое.        (К. Бальмонт)

Следственно-причинные СБП сформировались и стабилизировались на протяжении Х1Х в., преимущественно они употребляются как бипредикатные структуры. В начале ХХ века они используются в языке лирики реже, но на протяжении ХХ столетия употребляются стабильно. Причинно-следственные СБП в языке лирики отмечены как единичные.
Противительно-уступительные СБП употребляются всё реже: 1 – 2,8%; П – 1,9%: Ш –0,5%. В прозе процесс их сокращения происходит не так заметно, как в лирических текстах, здесь они чаще отмечены в форме ССП. Лексическое наполнение противительно-уступительных СБП формирует несоответствие между обусловливающей и обусловловливаемой  частями. В Х1Х веке лексический фон поддерживался эмоционально – вопросительной или восклицательной интонацией:
Наш Август смотрит сентябрём – 
Нам до него какое дело!              (Н. Языков)

Дано мне тело – что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?          (О. Мандельштам)

Эта семантика может актуализироваться антонимами, отрицанием, метафорическим противопоставлением:
Нет числа красам вселенной,
Сердцу милая – одна!             (В. Бенедиктов)

Ищу я искренних жрецов
Свободы, сильных душ кумира –
Обширная темница мира
Являет мне одних рабов.             (П. Вяземский)

Государя не было – государство было,
Худо-бедно, Родина всё-таки была…  (Н. Карташёва)

Было много тоски и печали, 
Было мало счастливых путей.  (А. Жигулин)

Была улыбка –
Не было тела.     (А. Вознесенский)

Эти предложения выражают сложную семантику отрицательного, недостаточного, безрезультативного, неэффективного, нецелесообразного  действия во второй предикативной части. Это языковая основа для создания противоречащего параллелизма, семантика которого может нагружаться семантикой причинно-следственной обусловленности с субъективной точки зрения лирического «я». Абстрактная семантика ограничения, которая может маркироваться союзом но, является фоном для создаваемой на морфолого-лексическом уровне семантики обусловленности двух противоречивых ситуаций. Соотношения ограничения / обусловленности могут проявляться в самых разных вариантах:
Я гляжу на неё – мне мало,
Я люблю  её – мне не довольно…  (З. Гиппиус)

Ты можешь им выпачкать
губы черникой,
Их шалостью не опоишь.     (Б. Пастернак)

Голуби в окно стучат –
Скучно с голубями!     (М. Цветаева)

Семантику обусловленного ограничения актуализируют скрепы всё, ещё, всё ещё, теперь, всё равно:
Церковный колокол гудел, умолк:
Я всё наедине с собою.           (З. Гиппиус)

О да, любовь вольна, как птица,
Да всё равно – я твой!          (А. Блок)

Повернуло к лету Божье око,
На земле ж всё злей и злей морозы…   (В. Соловьёв)

Мы ещё с тобою не жили –
Скоро – скоро заживём.  (И. Лиснянская)

Число СБП, соотносимых со сложносочинёнными предложениями, незначительно сокращается, что соответствует их употребительности в языке прозы.
Стабильно используются сопоставительные СБП, что подтверждает их структурно-семантическую автономность. Довольно активно развиваются противительно-ограничительные СБП за счёт маркирования лексическими актуализаторами.
Стабильно  используются СБП, соотносимые со сложноподчинёнными предложениями. Так же, как и в языке прозы, самыми частотными являются активно развивающиеся изъяснительн-дополнительные эксплицитные СБП. Чаще, чем в прозе, употребляются их имплицитные варианты, что объясняется большей степенью элиминированности, «сжатости» структур в языке поэзии. Произошёл заметный рост употребительности условно-временных и условных СБП. Целевые СБП используются в единичных случаях.
Незначительно сокращаются СБП, недифференцированно соотносимые с союзными сложными предложениями (в 1,2 раза). Самой многочисленной разновидностью оказались активно развивающиеся СБП с семантикой одновременного протекания ситуаций (увеличились в 1,6 раза). Количество причинно-следственных и следственно-причинных СБП постоянно уменьшается. Резко сократились противительно-уступительные СБП.

§ 3. Изменения в  сложных бессоюзных предложениях,
несоотносительных с союзными. 

В группе СБП, не соотносимых со сложными союзными предложениями, на первом месте по числу употреблений находятся СБП комментирования, их употребительность увеличивается. Это предложения с функциями комментария, аргументации, разъяснения, уточнения, конкретизации. Связь в этих СБП формируется по текстовому  принципу цепного нанизывания. Местоименный компонент (личное или притяжательное местоимение) вмещает в себя содержание предшествующей предикативной или смысловой части:
Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно:
В роковом его просторе
Много бед погребено.  (Н. Языков)

Я – изысканность русской медлительной речи.
Предо мною другие поэты – предтечи,
Я впервые открыл в этой речи уклоны,
Перепевные, гневные, нежные звоны. (К. Бальмонт)

На втором месте по частотности находятся СБП с пояснительной и присоединительной семантикой.
Наиболее продуктивными здесь оказались объяснительные  СБП:
Но главное уже случилось с нами:
Та осень дождалась моей любви.   (А. Дементьев)

Объяснительные СБП являются структурно-семантическим вариантом пояснительных бессоюзных конструкций. Связующий компонент в поясняемой предикативной части выражен не местоимением, а знаменательной лексемой (существительным, прилагательным, наречием). Опорное слово объясняется, толкуется в последующей предикативной или смысловой части с разных сторон. Такая структура даёт возможность поэту максимально чётко выразить свою мысль / чувство, многоаспектно толковать тот элемент предложения, который ему важен,  поэтому  количество объяснительных СБП в поэтических текстах возросло более чем в два раза. Употребительность объяснительных конструкций намного превышает частотность пояснительных СБП, которые закрепились за официально-деловым стилем, но встречаются и в лирике.  В языке художественной прозы тоже увеличивается частотность пояснительных и объяснительных СБП. Употребительность же присоединительных СБП в языке прозы сокращается, тогда как в поэтических текстах они становятся всё активнее. Присоединительные СБП с начальным указательным местоимением во второй части отмечены уже в начале Х1Х века:
Но он решил событья мировые:
Он в битву тысячи 
                 водил других мечей,
Победой искупил честь
                  родины своей, –
То меч Пожарского,
                  спасителя России!     (Е. Растопчина)

Все СБП, несоотносимые  со сложными союзными предложениями, имеют инклюзивную, «вмещающую» структуру. В одной из частей содержится структурно необходимый местоименный компонент, раскрываемый, толкуемый другой частью. В пояснительных и объяснительных СБП такой компонент содержится в первой части – слева,  в присоединительных и комментирующих СБП структурно организующий компонент содержится во второй части – справа.
СБП с ведущей бессоюзной связью, несоотносимой с союзной, широко используются  в языке русской лирики. В Х1Х в. количество пояснительных СБП сравнительно мало и ещё более уменьшается к концу Х1Х века, но их использование резко возрастает к концу ХХ века – более чем в 2 раза: 1 – 1,8%; П – 1,2%; Ш – 2,7%.  В прозе их использование стабильно.
Структурный центр пояснительных СБП – местоименный компонент (указательное местоимение или лексема с абстрактной местоименной функцией), толкуемый второй предикативной или смысловой частью. Местоименные компоненты с инклюзивной пояснительной функцией могут занимать разные синтаксические позиции в обусловливаемой части.
Пояснительно-подлежащные СБП:
И всё в душе моей прошло,
Как детства первые забавы:
Чредою время унесло
Обман мечты, любви и славы.    (П. Плетнев)

Одно смущает: недостаток веры,
Но бог поможет мне; его любви нет меры
И милосердью нет границ!                     (А. Апухтин)

Как это было:
Ливонская дымная мгла…           (А. Жигулин)

 Пояснительно-сказуемные СБП:
Ведь выбор без ума урок вам дал таков:
Не выбирать в цари ни  злых, ни добрых петухов.   (Д. Давыдов)

Было в одном единенье –
Все дружно лепились к центру.     (Е. Евтушенко)

Иногда пояснительно-сказуемная связь формирует целое стихотворение:

Перед весной бывают дни такие:
Под плотным снегом отдыхает луг,
Шумят деревья весело-сухие,
И тёплый ветер нежен и упруг,
И лёгкости своей дивится тело,
И дома своего не узнаёшь,
А песню ту, что прежде надоела,
Как новую, с волнением поёшь.    (А. Ахматова)

 Пояснительно-объектно-дополнительные:
Я знаю всё: отныне
милость мира
Простёртая, – 
раскидывает шири.  (А. Белый)

Но должно вот чему дивиться, –
Прочла – и белый свет стал мил:
«ул. Им. Давыдова Дениса».    (Б. Ахмадулина)

 Пояснительно-определительные:
Что в мире приравнять к такому злу:
С душой, объятой пламенем величья,
Лежать в прокисшей луже на полу.     (Е. Винокуров)

         Пояснительные образа действия:
          Художник сквозь неловкость и смущенье
          В конце концов так слово в мысль облёк:
          Зло вечно.                                               (Н. Беседин)

С душою так бывает, –
На миг отвлечена,
Она вдруг забывает,
Чья, собственно, она.  (И. Лиснянская)

Способность пояснять любую позицию в поясняемом предложении обусловливает стабильность употребления пояснительных СБП.
Объяснительные СБП занимают первое место по частоте употребления в этой группе, и они постоянно развиваются: 1 – 3,3%; П – 5,1%; Ш – 6,5% – за двести лет их частотность увеличилась в два раза.
По определению Е.Н. Ширяева, пояснительные и объяснительные СБП относятся «к классу сложных предложений со свёрнутыми отношениями тождества» [Ширяев 1986, 223]. Смысловое содержание объяснения заключается в развёрнутом толковании знаменательной части речи, кратко называющей объясняемое:
И Батюшкова мне противна спесь:
Который час? Его спросили здесь,
А он ответил любопытным: вечность.   (О. Мандельштам)

Но главное уже случилось с нами:
Та осень дождалась моей любви.    (А. Дементьев)

Номенклатура объясняемых лексем в объяснительных СБП в языке русской лирики в течение двух столетий стала заметно богаче. Чаще всего в ролях подлежащих и дополнений выступают существительные или субстантивные словосочетания:
Счастливец молодой,
Он видит милый сон:
Ещё его надежд ничто не обмануло.   (Н. Плетнёв)

Тайное свершается в природе:
Молода, светла и влюблена,
Лёгкой поступью к тебе нисходит,
В облако закутавшись, Луна.      (Н. Гумилёв)

Была пора: во мне
Тревожное волненье,
Приснится мне забытый день,
С букетом мать идёт из школы,
И тянутся за нею пчёлы.          (И. Шкляревский)

Были странные там дела –
У окна сидеть досветла,
И почти что не слышал слов
Этот дом-человеколов.        (О. Подъёмщикова)

Опорными словами могут быть обстоятельства, выраженные наречиями, предложно-падежными формами существительных, словосочетаниями:
Пролетела их жизнь моментально:
Вот уж старец, а был-то жених!    (Е. Винокуров)

Живу наивней Бога, –
Помолятся – поверю,
Сама пойду в берлогу
К молящемуся зверю.   (И. Лиснянская)

Опорными часто бывают количественно-именные сочетания:
Иди, зима! На строги дни себе 
Припас оратай много блага:
Отрадное тепло в его избе,
Хлеб-соль и пенистая брага;
Семьёй своей вкусит он без забот
Своих трудов благословенный плод!      (Е. Баратынский)

Юноша бледный со взором горящим,
Ныне даю я тебе три завета:
Первый прими: не живи настоящим,
Только грядущее  – область поэта.      (В. Брюсов)

В лирике ХХ века часто объясняется  член предложения с семантикой сравнения – от сказуемого до сравнительного оборота:
Вся степь
как до грехопаденья:
Вся – миром объята,
Вся – как парашют,
Вся – дымящееся виденье!   (Б. Пастернак)

Обращаются
как с десятилетним,
Прыгай
с оголтелою гурьбой!
Обращаются как с тысячелетним, –
Стань на полку и изволь смотреть, нем,
Как они любуются тобой!                       (Л. Мартынов)

Иногда совмещаются компоненты структуры объяснительного и комментирующего СБП:

Звёзды как
разбитый термометр:
каждый
квадратный метр
ночи ими усеян, как при салюте.   (И. Бродский)

Структурные компоненты пояснительных и объяснительных СБП могут переплетаться:
Что ни ночь –
постель иная:
Нынче щебень,
завтра камень.   (М. Цветаева)

Всё очень просто – ты себя так любишь,
Что жизнь чужая для тебя не в счёт.    (А. Дементьев)

Тут всё понятно: я пою,
Другие эту песню слышат.     (Л. Мартынов)

Объясняться может вся первая предикативная часть, представляющая собой восклицательное предложение с семантикой оценки:
Какая горькая нелепость:
Цель не оправдывает средства!   (О. Мандельштам)

 О, что за жадность:
Неба мало?!                     (Б. Пастернак)

Как хорошо: светло, все окна настежь,
Под ними тёмная ещё сирень!                 (М. Кузмин)

Как он поёт! – ни сучка
И ни задоринки!                  (К. Ваншенкин)

Активизируются СБП, в которых толкуются опорные субстантивы с конкретным предметным содержанием. Менее активны те СБП, в которых толкуется вся первая предикативная часть.
В лирических текстах активизируются присоединительные СБП: 1 – 3,6%; П –3,1%; Ш – 4,5%, причём их рост происходит в ХХ веке. В языке прозы они, наоборот, постоянно уменьшаются. Присоединение может маркироваться и сочинительными, и подчинительными союзами. Инвариантно в  этих СБП  т-слово с вмещающей функцией во второй части:
Змея кусает ближнего –
Об этом знают все.   (Ю. Визбор)

Такие предложения используются в лирических текстах уже в первой трети Х1Х века:
Но он решил событья мировые;
Он в битву тысячи
Водил других мечей,
Победой искупил честь
Родины своей, – 
То меч Пожарского,
Спасителя России!   (Е. Растопчина)

Спокойно смотрю я с земли рубежа
На сторону лучшия жизни;
Сей сладкой надеждою мир озарён,
Как небо сияньем Авроры.   (В. Жуковский)

Активнее они употребляются в конце ХХ века:
В сущности их накал
В космосе объясним
Недостатком зеркал;
Это легче понять,
Чем примириться с ним.    (И. Бродский)

Помним,
помним, помним,
Видно, в этом наша суть…  (К. Ваншенкин)

Нам только бы кино увидеть, –
Вот что важно!          (Н. Матвеева)

Присоединительные СБП могут организовываться и наречиями с обобщающим значением:
Архангельский и Воскресенья
Просвечивают, как ладонь, –
Повсюду скрытое горенье,
В кувшинах спрятанный огонь…  (О. Мандельштам)

В этой функции отмечены местоименные наречия места там, тут, здесь, повсюду, туда.
Значение «уточняющего присоединения» создают частицы при наличии слова с вмещающей функцией:
И пошли на нас со всех концов, 
и неслись мы парой сизых чаек
вдоль по Волге, Каспию – на Яик,
Тут и взяли царские стрелки
Лебеденко с Лебедью в силки.   (М. Волошин)

Возможно в качестве структурного компонента использование  местоимений всё, все во всех формах:
А в сердце как девятый вал,
Могучей страсти пыл и рос и поднимался,
Всё поняла она, но я не понимал…         (А. Апухтин)

Структурно необходимое т-слово может быть имплицитным. Это говорит о закреплённости, автономности присоединительного СБП в языке. Отмечены примеры  с имплицитным местоимением это:
Старый  снег на убыль шёл, –
Внук за дедушкой пришёл.         (В. Иванов)

Ночь была по цвету рыжей:
Виноват желток луны.            (Г. Горбовский)

Семантика присоединения может осложняться семантикой оценки / причины:
Розы – страшен мне цвет этих роз,
Это рыжая ночь твоих кос?        (А. Блок)

Я любуюсь ангелами спора,
Охраняющими бурно спорящих:
У единоборцев за плечами
Вьются эти ангелы-хранители,
От неясных доводов в печали,
Справедливых доводов ценители.    (Л. Мартынов)

семантикой следствия:
Ваш долгий взор разрушил мой покой, –
С тех пор от вас не оторвусь душой,
Не отмолюсь усердною мольбою…     (Е. Растопчина)

Мы разошлись; до этих пор
Всё хорошо, благопристойно.   (А. Пушкин)

Моя душа твой вечный храм;
Как божество твой образ там.    (М. Лермонтов)

семантикой причины:
Я в будущем моё блаженство основал,
Там пристань видел я, покой и утешенье –
И всё с Лаурою в минуту потерял!         (К. Батюшков)

Ты за хмурость меня не вини,
Не вини, что грущу временами,
Это просто дождливые дни,
Это тучи проходят над нами.      (В. Солоухин)

Возрастает частотность сложных бессоюзных предложений с семантикой комментирования: 1 – 16%; П – 18%; Ш – 19,8%.  По активности употребления они отличаются от других разновидностей СБП, являясь самыми частотными. В прозаических текстах они тоже частотны. Материалы показывают однозначную тенденцию к ещё большей активизации этих структур. 
Данные СБП квалифицировались как распространительно-присоединительные [Бабайцева, Максимов 1986, 227-228; Николина 2001, 581].  Диффузная семантика комментария, аргументации, разъяснения, конкретизации оформляется по принципу текстовой цепной связи, когда рема предшествующего предложения становится темой последующего, однако в границах СБП чёткого членения на тему и рему в первой части не наблюдается. В языке лирики связующую функцию тоже выполняют местоимения, прежде всего, личные и притяжательные, конкретизирующие гипероним по принципу цепной структуры, позиция местоименного компонента во второй части не закреплена:
Раз шёл он за стадами,
Товарищ не был с ним.   (А. Одоевский)

Сорок лет – не секрет –
К нам однажды приходят,
Годы чокнутся с нами – снова вперёд.   (Ю. Визбор) 

Такие предложения не заключают в себе семантики тождества, их предикативные или смысловые части не могут быть объединены союзом и, вторая часть развивает микротему, заданную первой частью:
Сюда, на берег тихой Леты
Бредут покойные поэты;
Они в реке сей погрузят
Себя и вместе юных чад.     (К. Батюшков)

Комментарий неразрывно связан с оценкой, которая может проявляться в большей или меньшей степени.
Дейктический  компонент может занимать разные позиции членов предложения –
подлежащего:
 На малиновом кусту
Сладки ягоды в росту,
Они зреют, половеют
На заманку-щипоту.   (Н. Клюев)

Где-нибудь новой дорогой
Выбьется к солнцу волна,
Смутную злую тревогу
В сердце рождает она.   (В. Солоухин)

дополнения:
Вот верный список впечатлений
И лёгкий и глубокий след
Страстей, порывов юных лет,
Жизнь родила его – не гений.     (Е. Баратынский)

В Елене – все женщины: в ней
Леда, Даная и Пенелопа, словно
Любви наковальня в одну скована
Тем пламенней и нежней.           (М. Кузмин)

Ты куришь чёрную трубку,
Так странен дымок над ней.     (А. Ахматова)

определения:
Я был меж вас, о, гномы:
был – весной;
Мои слова, как громы, –
раздавались.                  (А. Белый)

На нём печать невидимых  материй,
Проекции созвездий и планет,
Из сущего был соткан и мистерий
Его энергетический скелет.               (Н. Беседин)

Иногда текстовая структура элементарна в средствах связи, используя прямой повтор как средство экспрессии:
Явил Господь бесстрастие,
Бесстрастие Он заповедал нам.        (З. Гиппиус)

Девушка рисует мёртвых на поляне,
На груди у мёртвых красные цветы.  (С. Есенин)

Семь холмов – как семь колоколов,
На семи колоколах – колокольни.     (М. Цветаева)

Строптив и бурен талант козы –
Коз помню всех.                              (Б. Ахмадулина)

СБП с оценочно-комментированной семантикой типичны для раскрытия  лирического Я.  Выражение оценки через комментарий становится главным для поэта любой эпохи:
 Я вас любил без страха, опасенья
Ни неба, ни земли, ни Пензы, ни Москвы, –
Я мог бы вас любить глухим, лишённым зренья…   (Д. Давыдов)

Такие предложения близки к структуре рассуждения.
Выражение оценки-комментария сопровождается вводно-модальными компонентами:
Грустно мне, грустно, тоскую день целый;
Знать, невесёлый денёк мне настал.         (П. Катенин)

разнофункциональными предикативными частями с вопросительным предложением во второй части:
Вот скалы, рощи, рыцарь на коне, – 
Куда он едет, в церковь иль к невесте?   (Н. Гумилев)

О Русь! В предвиденье высоком
Ты мыслью гордой занята:
Каким же хочешь быть востоком:
Востоком Ксеркса или Христа?               (В. Соловьёв)

императивными компонентами во второй предикативной части:
Разгульна, светла и любовна
Душа веселится моя:
Да здравствует Марья Петровна
И ножка и ручка ея!                     (Н. Языков) 

И вот уже сумеркам невтерпь,
И вот уж за дымом вослед
Срываются пепел и ветер, –
О, быть бы и мне в их числе!          (Б. Пастернак)

Стабильно и часто употребляется группа СБП с максимально выраженной оценкой, сообщающей об авторских чувствах:
Для чего тебе, право, такая –
Видно, встретил её на беду, –
Что бродила тропинками рая, 
Зная  все закоулки в аду.                 (О. Подъёмщикова)

Авторская оценка семантически конкретизируется в самых разных направлениях – как сенсорная оценка:
От ягод чернели ладони,
Четырнадцать тысяч черничин
вмещались в помятом бидоне.      (И. Шкляревский);

как этическая оценка:
Желал бы  быть твоим, Семёнова, покровом,
Или собачкою постельною твоей,
Или поручиком Барковым, –
Ах, он поручик! Ах, злодей!             (А. Пушкин)

Я не люблю войны тревогу,
Чёрт побери меня, ей-богу!            (А. Дельвиг)

как интеллектуальная оценка:
Но я тобой забыт, погиб мой дар мгновенный:
Ах! Гением моим твоя любовь была!               (В. Жуковский)

Чисто вечернее небо,
Ясны далёкие звёзды,
Ясны, как счастье ребёнка;
О, для чего мне нельзя и подумать:
Звёзды, вы ясны, как счастье моё!                    (М. Лермонтов)

Данные СБП имеют этимологию диалога. Особенно ясно это ощущается при наличии риторического вопроса, оформляющего  вторую предикативную часть. Этот риторический вопрос оставляет эмоциональный диалог открытым:
Во мне бессмертна память милой,
Что без неё душа моя?            (А. Пушкин)

Создал я в тайных мечтах
Мир идеальной природы, –
Что перед ним это прах:
Степи, и скалы, и воды!           (В. Брюсов)

Имитируемое диалогическое единство в форме СБП комментирования часто приобретает признаки разговорного стиля:
Искра неба в женском теле –
Я узнал тебя, узнал,
Дивный блеск твой разгадал:
Ты – душа моей Адели!           (В. Бенедиктов)

СБП комментирования часто осложняются оттенками других значений, прежде всего следственной и причинной:
Меринос собакой стал:
Он нахальствует не к роже,
Он сейчас народ прохожий
Затолкал и забодал.              (Д. Давыдов)

Разрушена души структура,
Она познала жизни тлен
И ныне прозябает хмуро,
Не чая добрых перемен.        (Д. Самойлов)

Текстовая структура, заключённая в рамки предложения, в том числе и бипредикатного, является удобным средством усложнения мысли/чувства. Диффузная субъективность смыслов и недифференцированность, синкретизм значений являются отличительными чертами поэзии как кода, шифра. 

Выводы.

Употребление бессоюзных предложений недифференцированной семантики связано с повышенным уровнем ассоциативности, метафоричности, кодированности  поэтического языка. В сложных бессоюзных предложениях чаще обнаруживаются смысловые пропуски, имплицитность, лексическая компрессия, позволяющие читателю «додумать», «дочувствовать» мысль поэта, развить художественный образ, наполнить его своим содержанием.
В системах СБП, выбранных из языка художественной прозы и лирики, больше общего, чем различного. Они проанализированы в рамках одной классификации, в них отмечены те же структурно-семантические виды и разновидности
Различия наблюдаются внутри видов и разновидностей СБП.
В языке лирики в отличие от языка прозы самую многочисленную группу составили СБП, недифференцированно соотносимые с союзными предложениями:  одновременного и последовательного протекания ситуаций, причинно-следственные и следственно-причинные, противительно-уступительные СБП.  Продуктивность всего объёма названных СБП постоянно, хотя и незначительно, уменьшается: на протяжении рассматриваемого периода в 1,2 раза. Их можно признать стабильными. В языке художественной прозы только СБП с семантикой одновременного следования ситуаций увеличилось к началу ХХ века более чем в полтора раза.
В языке лирики некоторые разновидности сокращаются гораздо активнее, чем в языке прозы: СБП последовательного протекания ситуаций, противительно-уступительные СБП.  На одинаковом уровне сокращаются причинно-следственные СБП.
В системе СБП, соотносительных с ССП, сокращается частотность сопоставительных и увеличивается употребительность противительно-ограничительных СБП.
Среди предложений, синонимичных СПП, увеличивается частотность условно-временных и условных СБП и сокращается число целевых СБП. Незначительно сокращается употребительность самых частотных из этой группы изъяснительно-дополнительных СБП. В языке прозы они активизировались.
На протяжении Х1Х-ХХ веков динамически противоречивая система сложного бессоюзного предложения пополняется за счёт грамматических средств, участвующих в формировании бессоюзной связи, и синтаксических конструкций, пришедших в поэтические тексты из разговорного языка. Сложное бессоюзное предложение возникло в разговорном языке и живёт в нём до сих пор. В то же время по количественным характеристикам сложное бессоюзное предложение занимает первое место в поэтическом тексте. На всём протяжении развития русской поэзии отмечаются  самые разные употребления элементов разговорного стиля, в том числе и синтаксических. Особенно это касается творчества А.С. Пушкина, который создал систему экспрессивных синтаксических средств: от сгущения интонационно маркированных структур (вопросительных, восклицательных предложений, риторических вопросов) до эллипсиса разного вида. 
Наиболее активно стали использоваться СБП, не соотносительные с союзными предложениями. Употребительность пояснительных предложений, возросла в полтора раза. Их развитие представляет собой синусоиду: снижение частотности к концу Х1Х века и резкий рост в течение ХХ века.  Активно используются и объяснительные СБП. Наиболее частотны среди СБП предложения с семантикой комментирования, осложнённой семантикой оценки. Возрастает частотность присоединительных СБП, а в языке прозы они сокращаются. Именно в языке лирики автономная грамматическая природа СБП, не соотносительного с союзными предложениями, проявляется во всей своей красе и полноте. Это подтверждает тезис о том, что сложное бессоюзное предложение существует как автономная языковая единица, хотя и классифицируется по соотносительности с союзными типами.
По-разному развиваются в языке прозы и поэзии  другие структурно-семантические виды и разновидности СБП. В прозаических текстах количество изъяснительно-дополнительных СБП увеличивается, а в поэтических, хоть и незначительно, но  уменьшается. В прозаических текстах увеличивается количество следственно-причинных СБП, а в поэтических текстах они сокращаются. И наоборот, частотность СБП  одновременного протекания ситуаций увеличивается в поэзии и сокращается в прозе.
Таким образом, общие тенденции развития  сложного бессоюзного предложения и в языке художественной прозы, и в языке лирики преобладают. Эволюция сложного бессоюзного предложения в языке прозы и лирики показывает, что это не отдельные системы языка, а две формы одной общей системы. 
Представленные ниже таблицы показывают, что независимо от разных систем подсчёта, количественные данные СБП совпадают.

Таблица 1.
Изменения в семантике сложных бессоюзных предложений

Структурно-семантические
виды СБП	     10-30-е г. г.           1880-1910-е             80-90-е г.г.
          Х1Х в.                 Х1Х –ХХ в.в.          конец   ХХ в.	
	кол-во	%%	кол-во	%%	кол-во	%%	
СБП, соотносимые со сложносочинёнными предложениями	
сопоставительные	77	73	67	  64	71	60	
противительно-     ограничительные	29	27	37	  36	48	40	
всего	106	100	104	 100	   11 9	100	
СБП, соотносимые со сложноподчинёнными предложениями	
изъяснительно-
дополнительные	376	87	336	84	346	84	
условные и
условно-временные	24	5	40	10	48	11	
целевые	34	8	22	6	20	5	
всего	434	100	398	100	414	100	
СБП, недифференцированно соотносимые со сложными союзными
предложениями	
одновременное протекание ситуаций	     280	30	436	46	437	55	
последовательное протекание ситуаций	     236	25	147	16	42	5	
причинно-следственные	     132	14	110	12	85	11	
следственно-причинные	     252	26	208	22	214	27	
противительно-уступительные	      55	5	38	4	11	2	
всего	    955	100	939	100	789	100	
СБП, соотносимые со сложными союзными предложениями пояснительными и присоединительными	
пояснительные	36	19	23	12	53	19	
объяснительные	66	36	102	51	130	46	
Синкретичные пояснительно-объяснительные	9	5	12	6	11	4	
присоединительные	73	40	62	31	89	31	
всего	184	100	199	100	283	100	
СБП, структурно-семантически приближающиеся к тексту	
СБП комментирования	321	100	360	100	395	100	

Таблица 2.
Изменения в семантике сложных бессоюзных предложений
в языке лирики

Структурно-семантические
виды СБП	10-30-е г. г.          1990-1910-е         80-90-е г.г.
           Х1Х в.                годы                  ХХ в.	
	кол-во	%%	кол-во	%%	кол-во	%%	
СБП, соотносимые со сложносочинёнными предложениями	
сопоставительные	77	3,9	67	3,3	71	3,5	
противительно-ограничительные	29	1,5	37	1,8	48	2,4	
всего	106	5,4	104	5,1	119	5,9	
СБП, соотносимые со сложноподчинёнными предложениями	
изъяснительные	376	18,8	336	16,8	346	17,3	
условные и
условно-временные	24	1,2	40	2,0	48	2,4	
целевые	34	1,7	22	1,1	20	1,0	
всего	434	21,7	398	19,9	414	20,7	
СБП, недифференцированно соотносимые со сложными союзными
предложениями	
одновременное протекание ситуаций	280	14	436	21,8	437	21,8	
последовательное протекание ситуаций	236	11,8	147	7,4	42	2,1	
причинно-следственные	132	6,6	110	5,5	85	4,3	
следственно-причинные	252	12,6	208	10,4	214	10,7	
противительно-уступительные	55	2,8	38	1,9	11	0,5	
всего	955	47,8	939	47,0	789	39,4	
СБП, соотносимые со сложными союзными предложениями пояснительными и присоединительными	
пояснительные	      36	     1,8	       23	    1,2	    3	   2,7	
объяснительные	      66	     3,3	     102	    5,1	   30	   6,5	
синкретичные пояснительно-объяснительные	        9	     0,4	       12	    0,6	   11	   0,5	
присоединительные	      73	     3,6	       62	    3,1	   89	   4,5	
всего	      184	     8,9	     199	    10,0	    83	 14,2	
СБП, структурно-семантически приближающиеся к тексту	
СБП комментирования	321	16,0	360	18,0	395	19,8	
ИТОГО	2000	100	2000	100	2000	100	

Заключение

Представления о логически идеальном языке основываются на оптимальном соотношении количества информации, заложенной в структурную единицу, и правилами кодирования, то есть её оптимальной выраженностью  грамматической формой. Совершенствование кодового потенциала языка предполагает направление к расширению и углублению его информативной ёмкости, опирающейся на чёткую систему грамматических форм, к сокращению элементов с дублетной и мало различимой вариативной семантикой и к развитию структур, обладающих максимальным семантическим потенциалом, который опирается на чётко организованный и семантически дифференцированный грамматический аппарат. Это относится, прежде всего, к научному, официально-деловому, публицистическому стилям и даже языку художественной прозы.
Но язык лирики – совершенно другой мир, код другой природы. Он живёт по своим законам, отличающимся от законов «логического» языка. В то же время исследование показало, что язык лирики действительно вырастает из общенационального языка, включающего все стили. Язык лирики на самом абстрактном – структурном – уровне впитывает всё то, что проявилось в языке «не лирики». Поэтому общие тенденции эволюции системы сложного предложения в обеих формах речи сходны. Различные процессы наблюдаются внутри видов, в первую очередь, сложносочинённых, затем сложных бессоюзных и сложноподчинённых предложений. Наиболее заметные процессы происходят в тех структурах, в которых чётко проявляются семантические уровни – от абстрактного к конкретному – в сложных бессоюзных и сложносочинённых предложениях, поэтому они количественно преобладают в языке лирики. В языке художественной прозы преобладают сложноподчинённые предложения.  Иерархически устроенная инклюзивная «шифровая» природа лирического кода предпочитает синтаксические конструкции, которые по самой своей сути предоставляют возможности множественного, вариативного выражения мысли/чувства.
Соотношения типовых массивов сложного предложения разные. В языке художественной прозы первое место занимают сложноподчинённые предложения: 1 – 40,2%; П – 42,3%; Ш – 40,3%. На втором месте сложные бессоюзные предложения: 1 – 32,3%; П – 25,6%; Ш – 33,0%. На третьем – сложносочинённые: 1 –25,1%; П – 29,9%; Ш –25,9 %. Их распределение можно считать стабильным, установившимся.
В языке лирики на первом месте сложные бессоюзные предложения, на втором – сложносочинённые, на третьем – сложноподчинённые. Массив сложносочинённых предложений возрастает, сложных бессоюзных стабилизируется, а сложноподчинённых сокращается.
В языке лирики используются те же модели многокомпонентных сложных предложений, однако более чётко выделяются частотные, предпочитаемые, модели МСП с разными типами связи. Структурно-семантические условия и закономерности  вычленения ведущей связи в МСП с разными типами связи  и в языке лирики, и в языке прозы идентичны.
Комплекс разнонаправленных тенденций в развитии сложного предложения сводится к двум основным: увеличение степени информативности синтаксической формы и сдвиги в частотности её употребления. Эти два процесса взаимозависимы: если различительная способность модели выше, чем у синонимичной формы, то она употребляется чаще, закрепляется в языке. Однако в лирике, наряду с  развитием новых структурно-семантически организованных моделей, активно продолжают использоваться архаичные   многозначные структуры, диффузно выражающие сгустки  разной семантики сложного предложения. 
Изменения в синтаксисе сложного предложения начинаются  с его семантики, на которую влияет лексическое наполнение предикативных частей. Синтаксическая связь, оформляющая синтаксические отношения, постоянно «подпитывается»  грамматикализованными элементами в основном местоименной природы. Они могут притягиваться к союзу-инварианту в сложноподчинённых и сложносочинённых предложениях. Новая семантика может обходиться без союза: грамматикализованные компоненты «досоюзного» уровня могут самостоятельно выражать определённые синтаксические отношения в сложных бессоюзных предложениях.
Для синтаксиса сложного предложения и языка прозы, и языка лирики характерны две основные противоположные тенденции их развития: упорядочение системы и её дифференциация на основе сложившейся упорядоченности. Оба, казалось бы, противоположных процесса объединяются одной причиной: расширением и углублением семантического потенциала сложного предложения. Новая  дифференциация происходит на базе унифицировавшейся инвариантной формы, укоренившейся в сознании носителей языка, вместившей в себя максимум грамматического для данной категории содержания. Унифицированную форму может представлять подчинительный союз-инвариант, сочинительный союз с актуализатором, несоюзные формы связи с категориальным грамматическим значением в сложном бессоюзном предложении. Например, самые частотные среди нерасчленённых СПП изъяснительно-дополнительные СПП с коррелирующей местоименно-соотносительной связью приближаются к местоименно-соотносительным структурам с семантикой абстрагированной описательной номинации, обладающей высокой степенью семантической дифференциации. В изъяснительно-дополнительных СПП всё чаще употребляются союзные слова. Это позволяет при минимальных формальных изменениях актуализировать изъяснение в самых разнообразных аспектах. Союзная связь постепенно вытесняется более информативной местоименно-соотносительной. И наоборот, в определительных СПП менее частотная местоименно-союзная связь, всегда синкретичная, теснит местоименно-соотносительную связь.
В эволюции нерасчленённых СПП ярко проявляется действие основных исследуемых тенденций: на базе сформировавшейся в течение веков присловной связи возникают новые синкретичные синтаксические значения в результате перераспределения относительно-местоименной и местоименно-союзной связи.
В системе расчленённых СПП обращает внимание непротиворечивая тенденция к активизации основных его видов: временных СПП и СПП обусловленности (условных, причинных, уступительных, сравнительных, целевых),  причём как бипредикатных, так и  многокомпонентных.
Часто употребляются и синонимичные сложноподчинённым изъяснительно-дополнительные СБП. Но в прозаических текстах их количество увеличивается, а в поэтических, хоть и незначительно, но  уменьшается. В прозаических текстах увеличивается количество следственно-причинных СБП, а в поэтических текстах они сокращаются. И наоборот, частотность СБП  одновременного протекания ситуаций увеличивается в поэзии и сокращается в прозе. 
В языке лирики проявляется большая степень диффузности наряду с переходностью и синкретизмом. Это кардинальное различие в развитии языка прозы и лирики. Данные процессы объясняются тем, что язык лирики характеризует субъективность смыслов, отразившаяся  в недифференцированности, диффузности значений: «В произведении искусства образ относится к содержанию, как в слове представление –  к чувственному образу, или понятию» [Потебня 1999: 157].  В языке прозы, наряду с возникновением и структурным оформлением синтаксически конкретных дифференцированных значений, продолжается и усиливается процесс сокращения многозначных семантически диффузных структур. Эта общая тенденция наблюдается в развитии всех трёх типов сложного предложения: СПП, ССП, СБП. В языке лирики многозначные диффузные структуры сохраняются в сложносочинённом и сложном бессоюзном предложениях. Активизируются семантически диффузные сложносочинённые предложения и сложные бессоюзные предложения, недифференцированно соотносимые с союзными. Языковая структура является основой для проявления многозначной, многомерно воспринимаемой и толкуемой  семантики, этому способствует уровневая иерархическая структура сложных предложений. 
В языке лирики в отличие от языка прозы самую многочисленную группу составили СБП, недифференцированно соотносимые с союзными предложениями при синонимии одновременно и с сочинительными и с подчинительными союзами:  одновременного и последовательного протекания ситуаций, причинно-следственные и следственно-причинные, следственно-результативные, результативно-следственные,  противительно-уступительные СБП. 
 Хотя развитие всего объёма названных СБП показывает тенденцию к их некоторому уменьшению (на протяжении рассматриваемого периода в 1,2 раза), однако по сравнению с процессами, происходящими в языке прозы, их употребительность следует признать стабильной. В языке художественной прозы только СБП с семантикой одновременного следования ситуаций увеличилось к началу ХХ века более чем в полтора раза, а затем последовало их значительное сокращение. Употребительность остальных разновидностей равномерно и значительно сокращается.
Синонимичные структуры разной (но семантически близкой) формальной организации функционируют, конкурируют в одном функционально-семантическом поле, и предпочтение отдаётся той  из них, которая обладает более высокой степенью грамматической дифференциации. 
Абстрактная идея соединения оформляется союзом и. Эволюция именно этого союза показывает ступени актуализации синтаксической семантики, встраивание более конкретного грамматического значения в максимально абстрактное. Синтаксические, морфологические и лексические средства совмещаются, рождая новые значения, релятивные функции берёт на себя грамматикализовавшаяся лексема-актуализатор – таких фактов отмечается множество. Если выражение идеи соединения постоянно грамматически конкретизируется, то идея ограничения дифференцируется в гораздо меньшей степени. В языке прозы и лирики системно присутствуют только два вида противительных ССП: противительно-ограничительные и противительно-уступительные. Предпочтение отдаётся ССП с более сложной семантикой – противительно-уступительным. Во всех трёх типах сложного предложения на протяжении двух столетий значительно активнее используются диффузные противительные структуры, являющиеся языковой основой для создания антитезы разного уровня и накала.
Анализ речевого материала показывает, что идея соединения человеческому разуму более важна, чем идея ограничения – стартовая языковая форма анализа. Однако именно в лирике активно развиваются языковые средства, выражающие  идею ограничения  как первоосновы оформления аналитических мыслительных процессов.
Наряду с сохраняющимися многозначными диффузными структурами, в языке лирики гораздо ярче проявляется синкретизм и переходность.
На первом месте по частотности внутри видов сложноподчинённого предложения отмечены синкретичные разновидности: определительно-пространственные, определительно-временные, условно-временные, причинно-объектные,  условно-причинные,  причинно-временные и др. 
Однако степень синкретизма в языке лирики показывает тенденцию к его некоторому сокращению, тогда как в языке прозы синкретизм постоянно возрастает. Почему это происходит? Видимо, процесс образования новых, более конкретных синтаксических значений, уравновешивается сохранением «старых» диффузных структур. Впрочем, на протяжении Х1Х века, когда шли активные процессы создания типовой инвариантной связи, частотность диффузных структур сокращалась и в лирике, а на протяжении ХХ века они стали использоваться активнее – наряду с оформившейся инвариантной связью. Поэт интуитивно выбирает многозначную форму, на которую опираются многозначные смыслы.  В языке лирики активно используются   сложные предложения, объединяющие противительную и уступительную, сопоставительную и противительную, соединительную и сопоставительную, результативную и следственную,  соединительную и ограничительную семантику. В языке лирики, например, в Х1Х веке в системе условного СПП первое место по частотности занимают диффузные условно-временные предложения, малочастотные в языке прозы.
Наряду с сохранением диффузных многозначных структур, в языке лирики активнее, чем в языке прозы, развивается синкретизм современного уровня, опирающийся на сформировавшиеся структурные компоненты, выполняющие релятивную функцию. В языке лирики активизируется  большинство структурно-семантических разновидностей видов СПП.
Таким образом, наряду с развитием синкретизма с опорой на сформировавшиеся новые релятивы, выражающие  более конкретное синтаксическое значение (как в языке прозы), сохраняется и даже увеличивается частотность употреблений диффузных семантически нерасчленённых структур. В лирическом тексте наблюдается гораздо большая плотность диффузных и синкретичных структур, отмечается более устойчивая, расширенная зона переходности между видами сложных предложений, компоненты которой нельзя квалифицировать однозначно. Они сосуществуют именно в переходном состоянии, которое обусловлено переплетением древней многозначности с комплексами компонентов современной связи. Например, в  результативно-следственных и следственно-результативных ССП отмечена максимальная степень диффузного переплетения различных семантически соотносимых видовых значений времени и причинно-следственной обусловленности. Анализ показал широчайший спектр таких переплетений, которые нельзя считать диффузными, так как они опираются на комплексы формальных компонентов. Сочетания диффузных структур, не опирающихся на определённый структурно-семантический аппарат, и структур нового уровня создают многоаспектность, семантическую глубину лирического текста.
Оказалось, что легче выразить тончайшие структурно-семантические оттенки синтаксических значений, опираясь на типовой союз-инвариант. В сложных бессоюзных предложениях, в которых нет типовой союзной  базы для создания более конкретной синтаксической семантики, как в сложносочинённых предложениях,  сделать это невозможно. Поэтому система сложносочинённого предложения количественно активизируется, а система сложного бессоюзного предложения стабилизируется.
Интенсивнее процессы изменений происходят в языке лирики. Если в языке прозы система соединительных ССП предстаёт как стабильная, то в языке лирики она сокращается. Если употребительность ССП с союзом но к концу ХХ века снижается, то в языке лирики они активизировались почти вдвое. Активнее возрастает частотность сопоставительных ССП. Энергичнее развиваются многокомпонентные предложения с ведущей сочинительной связью.
Наиболее яркие изменения, как и в языке прозы, происходят к концу Х1Х века. В течение ХХ столетия наблюдается выравнивание многих количественных показателей по отношению к показателям первой трети Х1Х века.
Человек, познавая объективный мир, соединяет его многообразнейшие и неизмеримые черты в себе, ассимилируя их, интегрируя, творя на этой основе свой собственный мир. Но каком-то этапе этого объединения – воссоединения – элементов объективной действительности, с точки зрения говорящего, начинает превалировать анализ объективной действительности, начинается отбор нужного автору и ограничение ненужного.  Это проявляется в прерывистом осознании объективной действительности, выражающемся   языковыми формами с семантикой сопоставления и противления.   Начинается тенденция сокращения соединительной связи и увеличения сопоставительной и противительной связи. Причём в лирике эти процессы проявляются гораздо активнее, чем в прозе, но общие тенденции  эволюции не противоречат друг другу и выглядят примерно одинаково в обеих формах текстов. Всё возрастающие тенденции анализа действительности, выражающиеся в разных способах актуализации отдельных компонентов предложения, находят более адекватную и экспрессивную форму выражения – создаются и всё более активно применяются  приёмы прерванного текста (умолчание, энтимема, перенос, эллипсис, присоединение, отрыв, парцелляция   и т.д.).
Анализ лирического текста выявляет яркие, выразительные, доказательные   примеры осознанного влияния субъекта на язык, когда поэт выбирает структурный вариант из ряда близких, синонимичных, закрепляя его в языковой системе. В языке лирики ярче проявляется влияние субъективного фактора на изменения в языковой системе.
Лирический текст, имея кодифицированную структуру, является максимально информативным по своему содержанию, так как ставит основной задачей максимально адекватное отражение и отображение сложнейших процессов, происходящих в мыслях и душе поэта, в свою очередь отражающего и отображающего мир.
В лирическом тексте преодолевается двумерность проявленного мира, дуальность мышления «я – мир», восприятие действительности, в том числе языковой, основанное на оппозициях. Значит, восприятие мира становится более сложным. Именно лирический текст показывает, как расширяются и углубляются возможности человеческого разума, как он ищет и находит новую языковую форму, выражающую максимальную для сознания языковую многомерность. И этот процесс творения Словом безграничен, неостановим.

Литература

1.	Азарова Н.М. Язык философии и язык поэзии. Движение навстречу. (Грамматика. Лексика. Текст.) – М.: Гнозис /Логос, 2010. – 496 с.
2.	Арутюнова Н.Д. Языковая метафора (синтаксис и лексика) / Арутюнова Н.Д. –М.: Наука, 1979.С. 147-174.
3.	Апресян Ю.Д. Дейксис в лексике и грамматике и наивная модель мира / Ю.Д. Апресян // Семиотика и информатика. – М.: Наука, 1986, – Вып. 28. – С. 25-38.
4.	Бабайцева В.В. Переходные конструкции в синтаксисе.  – Воронеж, 1967. – 392 с.
5.	Бабайцева В.В. Явление переходности в грамматике русского языка. – М., 2000. – 640 с.
6.	Бабайцева В.В. Энтимема в поэтическом тексте. – Избранное. 50-е- 2005. – М.-Ставрополь, 2005.
7.	Бабайцева В.В. Избранное. 2005 – 2010. – М. – Ставрополь, 2010. – 400 с.
8.	Бабайцева В.В.  Семантика простого предложения. – Многоаспектность предложения. М., 1983.
9.	Бабайцева В.В.  Русский язык. Теория. 5-9 классы. – М.: Дрофа, 2012.
10.	Бабайцева В.В. Речь как компонент структуры языка // Текст. Структура и семантика: Доклады ХШ Международной конференции. Т. 1. – М., 2011.
11.	Бабайцева В.В., Максимов Л.Ю. Синтаксис. Пунктуация. – Современный русский язык. – Ч. Ш. – М.: Просвещение, 1987.
12.	Бабайцева В.В., Беднарская Л.Д. Русский язык. Сборник заданий. 8-9 классы. – М.: Дрофа, 2012.
13.	Бархударов С.Г., Крючков С.Е.  Учебник русского языка. – Ч.П. Синтаксис. Для 6-8 классов. Изд-е 9-е. – М.: Просвещение, 1962.
14.	Бархударов С.Г., Крючков С.Е., Максимов Л.Ю., Чешко Л.А. Русский  язык: Учебник для 7-8-х классов. – Изд-е 10--. – М.: Просвещение, 1982.
15.	Бахтин как философ Текст. – М.: Художественная литература, 1992. – 421 с.
16.	Беднарская Л.Д.  Бессоюзное сложное предложение и текст. – Сложное предложение в тексте. Калинин, 1988. – С. 50-56.
17.	Беднарская Л.Д. О семантическом принципе классификации сложноподчинённых предложений // Сложное предложение и текст: Межвуз. сб. статей. – Орёл, 2002.
18.	Беднарская Л.Д. О моделях многокомпонентного сложного предложения со всеми типами связи. – Синтаксические структуры: актуальные проблемы исследования. – Орёл, 1996. – С. 44-53.
19.	Беднарская Л.Д. Основные закономерности в развитии сложного предложения в языке русской художественной прозы Х1Х-ХХ веков. – М.: Прометей, 1994. – 194 с.
20.	Беднарская Л.Д. Об уточнённой классификации сложноподчинённого предложения в школе и вузе. – Русская словесность. – 2006. – № 3.
21.	Беднарская Л.Д. Синтаксис романа А.С. Пушкина «Евгений Онегин». – Орёл,  2008. – 372 с.
22.	Беднарская Л.Д. Закономерности грамматического членения многокомпонентного сложного предложения. – Орёл, 2011. – 132 с.
23.	Богородицкий В.А. Общий курс русской грамматики. – Изд-е 5-е. М.-Л.: Соцэкгиз, 1935.
24.	Бондарко А.В. Теория функциональной грамматики: Темпоральность. Модальность. – Л.: Наука, 1990. – 262 с.
25.	Бондарко А.В. Основы функциональной грамматики: Языковая интерпретация идеи времени Текст / А.В. Бондарко. – СПб: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 2001. – 257 с.
26.	Валимова Г.В. О соотношении семантической и формальной структуры предложения. – Семантическая структура предложения. Ростов н/Д, 1978. . 20-29.
27.	Веселовский А.Н. Историческая поэтика. – Л., 1940. – 372 с.
28.	Ветчинова Т.С. Изменения в системе сложного предложения функционально-семантического поля причины в языке русской лирики Х1Х-ХХ веков. – Автореф. дис…. канд. филол. н. – Орёл, 2009. – 24 с.
29.	Виноградов В.В. О поэзии Анны Ахматовой. (Стилистические наброски). – Л., 1925. – 165 с.
30.	Глазунов М. В. Изменения в семантике и структуре  сложноподчинённых предложений целевого типа в языке русской художественной прозы с 20-30-х годов Х1Х века по 80-90-е годы ХХ века. – Автореф. дис. … канд. филол. н. – Орёл, 2003.
31.	Голенковская Е.В. Изменения в семантике и структуре сложных бессоюзных предложений в языке русской поэзии с 10-30-х годов Х1Х века до конца ХХ века: Автореф.  дис. … канд. филол. наук. – Орёл, 2005. – 26 с.
32.	Григорьев, В.П. Поэтика слова: На материале русской советской поэзии / В.П. Григорьев. – М.: Наука, 1979. – 343 с.
33.	Диброва Е.И., Донченко Н.Ю.  Поэтические структуры антонимии. М., 2000. 184 с.
34.	Диброва Е.Н. Структура художественного текста. М., 2007. – Т.Т. 1-2.
35.	Дружинина С.И. Синкретизм в системе сложноподчинённых предложений. – Орёл, 2008. – 435 с.
36.	Дудина Ю.А. Изменения в структуре и семантике сложноподчинённых предложений сравнительного типа в языке русской художественной прозы с 20-3—х годов Х1Х века по 90-е годы ХХ века: Автореф. дис. … канд. филол. н. – Тюмень, 2003.
37.	Ермакова Н.Л. О проблеме переходности в семантике сложноподчинённых сравнительных предложений. – Структура и семантика языковых единиц / Сб. науч. тр. – М.-Ярославль, 2010. – С. 87-93.
38.	Жукова А.Н. Изменения в семантике и структуре сложноподчинённых нерасчленённых предложений в языке русской поэзии Х1Х-ХХ веков. – Автореф. дис. … канд. филол. наук. – Орёл,  2003.
39.	Зубова Л.В. Современная русская поэзия в контексте истории языка, – М., 2000; 2- изд. – М., 2005.
40.	Изменения в строе сложноподчинённого предложения в русском литературном языке Х1Х века: Очерки по исторической грамматике русского литературного языка Х1Х века. – М., 1964.
41.	Ильиш Б.А. Современный английский язык. – М., 1948.
42.	Карцевский С.О. Бессоюзие и подчинение в русском языке. – Вопросы языкознания. –1961. – № 2. – С. 125-131.
43.	Колосова Т.А. Принципы классификации сложноподчинённых предложений и её отражение в учебной литературе. – Русский язык: приложение к газете "Первое сентября". – 2002. – № 23.
44.	Коротаева Э.И. Союзное подчинение в русском литературном языке ХУП века. – М.-Л.: Наука, 1964. – 250 с.
45.	Лавров Б.В. Условные и уступительные предложения в древнерусском языке. – М.-Л.: АН СССР, 1941. – 144 с.
46.	Ларина Е.А. Сложноподчинённые предложения в русском литературном языке второй половины ХУШ века: Дис. … канд. филол. н. – Иваново, 1987.
47.	Логачёва А.А. Изменения в системе сложносочинённого предложения в языке русской лирики первой половины Х1Х – последней трети ХХ веков: Автореф. дис. … канд. филол. н. – Орёл, 2012.
48.	Лосев А.Ф. Платон. Аристотель. – М., 1993. – 384 с.
49.	Лотман Ю.М.  Анализ поэтического текста. – Л.: Просвещение, 1972. – 272 с.
50.	Лотман Ю.М.  Анализ поэтического текста // Лотман Ю.М. О поэтах и поэзии. – С-Пб., 1996. – 847 с.
51.	Ляпон М.В. Смысловая структура сложного предложения и текст: К типологии внутритекстовых отношений. – М.: Наука, 1986. – 200 с.
52.	Миронов А.Н. Изменения в структуре и семантике сложноподчинённых временных предложений в языке русской поэзии Х1Х-ХХ веков. – Автореф. дис. … канд. филол. наук. – Орёл, 2005.
53.	Монастырский А. Поэтический мир. – М., 2007.
54.	Некрасова Е.А., Бакина М.А. Языковые процессы в современной русской поэзии / Е.А. Некрасова, М.А. Бакина. – М,: Наука, 1982. – 312 с.
55.	Николина Н.А. Категория времени глагола. – Поэтическая грамматика. – Т.1. – М.: Ин-т русского языка, 2006. – С. 73-187.
56.	Николина Н.А. Активные процессы в языке современной русской художественной литературы. – М.: Гнозис, 2009. –     336 с.
57.	Очерки истории языка русской поэзии ХХ века: Поэтический язык и идиостиль. Общие вопросы. Звуковая организация текста / В.П. Григорьев и др. – М.: Наука, 1990. – 303 с.
58.	Падучева Е.В. Высказывание и его соотнесённость с действительностью
59.	(Референционные аспекты семантики местоимений) / Е.В. Падучева. – М.: Наука, 1985. – 271 с.
60.	Падучева Е.В. Семантические исследования: Семантика времени и вида. Семантика нарратива. Текст / Е.В. Падучева. – М.: Школа «Язык русской культуры», 1996. – 463с.
61.	Потебня А.А. Мысль и язык. – М.: Лабиринт, 1999. – 270 с.
62.	Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. Т. 1-2. – М.: Учпедгиз, 1958. – 495 с.
63.	Поэтическая  грамматика. – Т.1. – М.: Российская АН,  2006. – 430 с.
64.	Распопов И.П. Спорные вопросы синтаксиса. – Ростов н/Д, 1981. – 127 с.
65.	Русская грамматика. – М.: АН СССР. – Т. П, 1982. –  710 с.
66.	Русская грамматика. – Прага, 1979. – 1116 с.
67.	Русский язык в условиях белорусско-русского двуязычия. – Минск, 1989. – 178 с.
68.	Санников В.З. Значение союза «но»: нарушение «нормального» положения вещей. – Известия АН ССС. – Серия литературы и языка. – Т. 45. –1986. – С.433-444.
69.	Седов А.Е. Генетика… и метафоры: история терминов // Биология в школе. – 1998. – № 5. – С. 20-24.
70.	Сильман Т.И. Заметки о лирике. Текст /  Т.И. Сильман. – Л.: Советский писатель, 1977. – 223 с.
71.	Словарь русского языка / Под ред. А.П. Евгеньевой.  В 4-х т.т. – Т. 4– М., 1984.
72.	Современный русский язык. Теория. Анализ языковых единиц. /Под редакцией Е.И. Дибровой. – Ч. П. – М., 2001. – 704 с.
73.	Солганик Г.Я. Основы лингвистики речи. М.: Изд-во МГУ,  2010. – 127 с.
74.	Солганик Г.Я. Очерки модального синтаксиса. – М.: Флинта - Наука, 2010. – 134 с.
75.	Стеценко А.Н. Исторический синтаксис русского языка. – Изд-е 2-е. – М.: высшая школа, 1977. – 352 с.
76.	Стеценко А.Н., Холодов Н.Н.  Об основных тенденциях и путях развития системы сочинения в русском языке. – Вопросы языкознания. – 1980. – № 2. – С. 99-110.
77.	Тараканова Е.К. Изменения в семантике и структуре сложноподчинённых условных предложений в языке русской поэзии Х1х-ХХ веков. – Автореф. дис. … канд. филол. наук. – Орёл,  2005.
78.	Теория функциональной грамматики: Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. – Л.: Наука, 1987. – 312 с.
79.	Топоров В.Н. Пространство и текст // Текст: семантика и структура. – М., 1983.– С. 227-284.
80.	Фатеева Н.А. Открытая структура. О поэтическом языке и тексте рубежа ХХ-ХХ1 веков. – М., 2006. – 326 с.
81.	Фёдоров А.К. К истории классификации сложноподчинённых и придаточных предложений // Русский язык в школе. – 2000. –     № 2.
82.	Фёдоров А.К. Семантико-структурная классификация сложноподчинённых и придаточных предложений // Русский язык в школе. – 2002. – № 5.
83.	Филология. История. Методология. Современные проблемы. – Ставрополь, 2011. – 917 с.
84.	Холодов Н.Н. Проблема отношений аналогичности и неаналогичности в синтаксисе. – Вопросы языкознания. – 1985. – № 5. – С.94-103.
85.	Холодов Н.Н. За древними тайнами русского слова «и» – тайны иных масштабов. – Иваново, 1991. – 118 с.
86.	Холшевников В.Е. Что такое русский стих. – Мысль, вооружённая рифмами. Поэтическая антология по истории русского стиха. – Л.: 1987. – С. 5-36.
87.	Холшевников В.Е. Типы интонации русского классического стиха/ Холшевников В.Е. Стиховедение и поэзия. – Л., 1991. – С. 85-123.
88.	Шаталова О.В. Синтаксическая характеристика языковой личности: Автореф. дис. … докт. филол. наук. – Елец, 2012.
89.	Шведова, Н.Ю. Активные процессы в современном русском синтаксисе (Словосочетание) / Н.Ю. Шведова. – М.: Просвещение, 1966. –155 с.
90.	Шведова Н.Ю. Местоимение и смысл. Класс русских местоимений и открываемые ими смысловые пространства. – М.: Ин-т русского языка, 1998. – 176 с.
91.	Ширяев Е.Н. Бессоюзное сложное предложение в современном русском языке. – М.: АН СССР, 1986. – 221 с.
92.	Щерба Л.В.  Избранные работы по языкознанию и фонетике. – Т. 1. – Л.: Изд-е  ЛГУ, 1958. – 188 с.
93.	Эйхенбаум, Б. О поэзии / Б. Эйхенбаум. – Л.: Советский писатель, 1969. – 552 с.
94.	Эткинд Е.Г. Ритм поэтического произведения как фактор содержания. – Ритм, пространство и время в литературе и искусстве. – Л., 1974. – С. 104-121.
95.	Якобсон Р.  Лингвистика и поэтика // Структурализм:  "за" и  "против":  Сб. статей. – М.: Прогресс, 1975. – С. 193.
96.	Якобсон Р.О. Поэзия грамматики и грамматика поэзии //  Поэтика. – Варшава, 1963. – 268 с.
97.	Szober St. Gramatyka jezyka polskiego. – Warszawa, 1962. – 390 с.

Л.Д. БЕДНАРСКАЯ

СЛОЖНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ
В  ЯЗЫКЕ  РУССКОЙ  ЛИРИКИ
Х1Х  –  ХХ  СТОЛЕТИЙ

Монография 

Подписано в печать 14.10.2012 г. Формат 60х80 1/16
Печатается на ризографе. Бумага офсетная
Гарнитура Times. Объем 24,69 п.л. Тираж 500 экз.
Заказ № 0
Отпечатано с готового оригинал макета
 на полиграфической базе редакционно-издательского отдела 
ФГБОУ  ВПО «ОГУ»
302026 г. Орел, ул. Комсомольская, 95
Тел. (486 2) 74-09-30