Л. Д. БЕДНАРСКАЯ

СИНТАКСИС  РОМАНА
А.С. ПУШКИНА  «ЕВГЕНИЙ  ОНЕГИН»

2007

Содержание
Введение                                                                                                           5
О категориях экспрессивности и эмоциональности в современной лингвистике                                                                                                    15
 Углубление семантики предложения и текста                                        23
Современное понимание синкретизма                                                      25                                                     
Синкретизм в области простого предложения                                        28
Синкретичные  подлежащие и сказуемые                                                                              
Формирование новых грамматических значений                                  38
 Синкретичные определения                                                                       43
Синкретичные  обстоятельства                                                                  56
Инфинитив в разных функциях                                                                 67
Выражение семантики сравнения                                                              70
Экспрессивные  синтаксические средства                                  82
Повторы идентичных лексем                                                                     87
Сгущение синтаксических компонентов 
как экспрессивное средство.                                                                         
Сгущение восклицательных предложений                                              94
Сгущение восклицательных и
вопросительных предложений                                                                    95
Сгущение  однородных членов предложения                                          100
Сгущение однородных подлежащих                                                          101
Формирование номинативных рядов                                                       107
Сгущение однородных сказуемых                                                             111
Сгущение однородных
второстепенных членов предложения                                                      120
Многообразие неполных предложений. Создание 
эллиптических структур                                                                              125
Переходы, углубляющие семантику                                                          130
Прерванный текст
Влияние разговорной речи.
Стилизация разговорной речи                                                                    148
Осложнённые предложения.
Обособленные члены предложения как экспрессивное
средство                                                                                                         154
Сгущение обособленных определений                                                       158
Характеризующая роль обособленных приложений                               161
Сгущение обособленных обстоятельств                                                     164
Пояснительные и присоединительные члены    предложения              168                         
Вставные  компоненты                                                                                   172
Вводные компоненты                                                                              176                                                                                                                                         Обращения                                                                                                        183
Формирование именительного представления                                         185
Контаминированное осложнение простого предложения                        187           
Контаминация экспрессивных средств                                                       189     
Сложное  предложение                                                                                    195
Многокомпонентные сложные предложения
с разными типами связи                                                                                196
Проблема выделения ведущей связи
 в МСП, включающих сочинительную,
 подчинительную и бессоюзную связи                                                          204                                                                         
Усложнённое сложноподчинённое
 предложение                                                                                                      209
Изъяснительные СПП                                                                                    215
Определительные СПП                                                                                  219
Местоимено-соотносительные СПП                                                            220
Расчленённые обстоятельственные СПП                                                   221                                           
Разновидности периода                                                                                  239
Синкретичные придаточные предложения 
в составе 
сложноподчинённых                                                                                      249
Сложносочинённое предложение как экспрессивное
средство описания и 
повествования                                                                                                 249
Синкретичная союзная связь, 
совмещающая признаки сочинения                                                            271
подчинения                                                                                                     
Многокомпонентные предложения с сочинением и
подчинением                                                                                                     273
Семантическая система сложного  бессоюзного
  предложения                                                                                                    280
Создание диалога и полилога                                                                        313
Формирование несобственно-прямой  речи                                               322
Онегинская строфа как сложное синтаксическое целое 
(микротекст)                                                                                                      335
Языковое оформление ассоциативных переходов
от сюжетной линии к авторской речи.
Языковое формирование образа автора                                                      379
Заключение                                                                                                        428

Введение
        «И хочется говорить о Пушкине – и нечего говорить о Пушкине», – заметил В.В. Розанов в начале ХХ века. А впереди был железный ХХ век, «век-волкодав», на протяжении которого имя Пушкина приобрело особое значение, по-новому высветилась для русской нации формула «Пушкин наше всё».  В начале ХХ1 века  имя Пушкина не перестало быть актуальным для русской культуры, потому что оно всегда связано с переосмыслением глубинных вопросов творчества.
  О романе А.С. Пушкина  «Евгений Онегин» написаны библиотеки литературоведческих исследований. Новая эпоха интегрированного  филологического знания позволила взглянуть на этот текст с  современной точки зрения – с точки зрения лингвистики, когда языковое содержание текста помогает понять его художественный шифр, когда анализ особенностей  синтаксиса предложения и текста позволяют говорить о сути литературной формы и содержания. Существует мнение, что суть художественного шифра не может быть выражена вербально, в лингвистических терминах: «На самом деле получатель начинает анализ связности только по прочтении текста, следовательно, уже имея некое предзнание, предвосхищение общего содержания текста. Оно принадлежит интуиции и в большинстве случаев не выражается словесно». «О содержании всего текста можно будет судить только после выдвижения хотя бы какой-нибудь гипотезы о нём как о целом». Эта гипотеза может быть и филологической, и только лингвистической. Поэтический художественный шифр максимально эстетически информативен, так как стихотворные строки (стихи) – основные ритмические единицы, повторяющиеся в ряду подобных единиц, – связываются не только синтаксическими отношениями, но и ритмическим родством, а это вызывает дополнительные многомерные ассоциации. И всё-таки в основе стиха, сотворённого по законам языка, формирующего предложение поэтического текста,  лежит строй – синтаксис. Работа с поэтическим текстом призвана раскрыть его стройное гармоничное целое, которое воспроизводит гармонию мира. Приближаясь к бесконечному осмыслению, осознанию гармонии и её законов, исследователь не может раскрыть всех тайн прекрасного.  «Но таинственность в то же время, – пишет К.Э. Штайн, – одно из самых прекрасных и глубоких переживаний, выпадающих на долю человека… Таинственность и загадочность присущи наиболее глубоким проблемам человеческого знания, и к ним, несомненно, относится гармония». Она цитирует М. Хайдеггера: поэт не только достигает знания, но и «схватывает» отношения между словом и вещью, своим творческим дарованием проникая в тайну тайн, приоткрывая завесу над той загадкой, которая не может быть решена только рациональным путём. «Приоткрывание» таинственной завесы требует глубокого освоения языка в его грамматическом и коммуникативном содержании, и особенно тех языковых  ресурсов, которые реализованы в поэтических текстах, включающих «бессознательное», «сферу чистого сознания», спонтанно осуществляющихся в поэзии.  Поэзия является областью пересечения языка и искусства, а это значит, что существуют такие явления, которые одновременно принадлежат и к природе явлений языка и к природе явлений искусства. Именно такая двойственность характерна для поэзии, именно она составляет основу недосказанности, имплицитности, таинственности поэтического шифра, его всеобъемлющего смысла, который становится доступным только потомкам. Таково творчество Пушкина, которое наши современники расшифровывают, не теряя интереса к нему, наоборот, интерес этот становится всё более глубоким и осознанным, так как в какой-то мере позволяет понять гения-пророка, дотянуться в какой-то мере до него духовно и интеллектуально. 
Понятия «творчество Пушкина» и «язык» всё теснее переплетаются в современной филологии,  всё яснее становятся стратегические линии, те векторы, которые определили создание Пушкиным современного русского литературного языка.   Существует несколько точек зрения на то, когда возник современный русский язык. Традиционно считается, что послепушкинская эпоха – это период современного русского литературного языка, что нормы его сложились именно в пушкинский период.   Есть и другая точка зрения, которая является теоретическим итогом давних стихийных хронологических периодизаций, вызванных практическими причинами, например,  стремлением составить «настоящий» словарь русского языка от Пушкина до Горького.  
«Общепринято считать, – пишет Ф. П. Филин, – что современный русский литературный язык начинается с Пушкина. Это утверждение верно, но нуждается в существенных оговорках: многое со времён Пушкина изменилось и продолжает изменяться». В теоретических работах, учебных пособиях конца ХХ века язык советской эпохи рассматривался как новый этап  исторического развития русского литературного языка. В монографиях по истории русского литературного языка эпоха его национального развития анализируется как состоящая из трёх стадий:
1.	Формирование национального русского литературного языка (середина ХУП века до Пушкина).
2.	Развитие русского литературного языка от Пушкина до начала ХХ века.
3.	Развитие русского литературного языка в советскую эпоху.
Такая периодизация представляется внутренне непротиворечивой, исторически обусловленной, так как эти временные вехи ознаменовались кардинальным,  динамичным  обновлением формально-стилевой и грамматической природы языковых изменений. Со времён Пушкина языковая система продолжает изменяться. Но изменения эти происходят по-разному в разных системах языка. Более заметно в лексике, фонетике, графике, морфемике.  Менее заметно в морфологии, и особенно в синтаксисе.
Общеизвестно положение, сформулированное В.В. Виноградовым: «Язык Пушкина, отразив прямо или косвенно всю историю русского литературного языка, начиная с ХУП века до конца 30-х годов Х1Х века, вместе с тем определил во многих направлениях пути последующего развития русской литературной речи и продолжает служить живым источником и непревзойдённым образцом художественного слова для современного читателя.  Стремясь к концентрации живых сил русской национальной культуры речи,  Пушкин, прежде всего, произвёл новый, оригинальный синтез тех разных социально-языковых стихий, из которых исторически складывается система русской литературной речи и которые вступали в противоречивые отношения в разнообразных диалектологических и стилистических столкновениях и смешениях до начала Х1Х века».  В области синтаксиса именно  Пушкин утвердил, по словам В.В. Виноградова, «стройную систему национально оправданных синтаксических форм и довёл карамзинский синтаксис до необыкновенной логической прозрачности».  Но и в книге  «Язык Пушкина» (1933), и в цитируемом издании В.В. Виноградов уделял анализу синтаксических изменений минимальное внимание, обращаясь, прежде всего, к пушкинской прозе. «Логической прозрачности» сложных синтаксических форм в языке Пушкина» посвящено буквально 15 строк. Однако прозорливый  лингвистический талант В.В. Виноградова и здесь дал импульс мыслям, требующим осмысления и продолжения, развития новыми филологами. Он обмолвился о чрезвычайно богатых семантических возможностях пушкинского текста [терминология современная – Л.Б.], которые проявлялись в перспективах вариативного выражения одного содержания.  Эта особенность пушкинского текста отмечалась уже современниками (В.А. Жуковским).  Вариативные возможности языка в семантическом шифре художественного текста во всём своём многообразии, безграничном художественном потенциале предстали перед современным исследователем. В процессе творения нового языка гений интуитивно, безошибочно выбирает тот вариант языковой структуры, который является единственно возможным в каждом отдельном случае, из ряда синонимичных структур, предоставляемых ему языком.
Крупные специалисты по истории русского литературного языка постоянно говорят о роли Пушкина в становлении современного русского литературного языка:  В.В. Виноградов, Г.О. Винокур и Л.А. Булаховский, А.И. Ефимов и Е.Г. Ковалевская, современные авторы А.И. Горшков  и А.М. Камчатнов.  Однако  как именно происходил этот процесс, какие именно  синтаксические, а особенно синтаксические экспрессивные,  структуры создал Пушкин,  а главное, дал им импульс для дальнейшей жизни, развития  в русском художественном поэтическом и прозаическом  тексте, никто подробно и системно не исследовал.  Пушкин ввёл в литературный русский язык огромное количество синтаксических структур, многие из которых существовали в разговорном и фольклорном синтаксисе и до него. Он придал им гармоничную законченность, ввёл в художественно-изобразительную систему великой русской литературы. После  него они закрепились в языке художественной прозы и поэзии, стали достоянием русского литературного языка.
С течением времени меняется и отношение людей к языку, на котором они говорят, и осознание литературного языка в его взаимодействии с народной разговорной речью. Сами нормы литературного языка стали доступными практически всем русскоязычным, превратились из «норм запрета» в «нормы выбора». К сожалению, владение системой норм ассоциируется сейчас с владением литературным языком, а это далеко не одно и то же. Норма всегда узка, элементарна, рациональна, одномерна. Распространение и закрепление норм явно влияет на сокращение синонимической системы русского языка, в том числе морфологической и синтаксической. Русский язык, уникальность которого заключается в его беспримерном синонимическом разнообразии на всех уровнях, «усыхает» на глазах. Из современного языка ушёл огромный пласт лексики высокого стиля, необозримое  количество синонимов с безграничным спектром оценочных значений, даже значительный объём слов-концептов. Сокращается  и максимально консервативный в своём развитии грамматический потенциал морфологии и синтаксиса. Достаточно сказать, что самая богатая система временных союзов за последние 100 лет сократилась вдвое  (с 28 временных союзов и их вариантов до 12-14, среди которых частотны 4-5).   Посмотреть на истоки формирования современного русского литературного языка под воздействием и при непосредственном участии  национального гения, несомненно, интересно, для того чтобы осмыслить волнообразные, синусоидальные, неоднозначные пути развития русского синтаксиса.  Достижения учёных-синтаксистов во второй половине ХХ века позволяют сделать это.
Одним из завоеваний современной лингвистики является изучение языковой единицы в её контекстуальном окружении. Функциональный подход к изучению языка обусловил внимание к тексту в процессе обучения речи.  Текст рассматривается как единица языка и речи. Это понимание текста вводится уже в школе, так как имеет большую объяснительную силу в процессе практического анализа художественного текста. Как единица языка текст характеризуется  употреблением  в нём средств языковой системы. Как единица речи он представляет собой продукт речевой деятельности.  В  художественном тексте представлена вся стихия языка в его эстетической функции, поэтому на материале художественного текста возможно усвоение всех функций языка. Постижение смысла, "расшифровывание" литературного произведения возможно лишь при условии постоянного внимания  к его языковому содержанию.  Интерпретировать текст в этом аспекте школьники и студенты-филологи учатся  на занятиях по филологическому анализу текста. Как всегда в русской традиции развития лингвистической мысли, практика преподавания высветила, позволила осознать сложнейшие теоретические проблемы. Только в конце ХХ века современные филологи смогли до конца понять, что анализ художественного текста во всех своих составляющих (лингвистический, литературоведческий, филологический) – основа собственно филологии, так как именно в процессе анализа текста язык изучается «в действии», включая герменевтический, собственно языковой подход в русле  исследования всей образной системы художественного текста. Завещание Ю.М. Лотмана постепенно воплощается в жизнь. Его известное высказывание о том, что художественный текст – это шифр, в котором в минимуме объёма слов закодирован максимум смыслов, стало отправной точкой многих современных филологических исследований, почти всегда связанных с практикой изучения литературных произведений в школе и вузе. Он писал, что произведение искусства соотносится не с одним, а с многими дешифрующими его кодами, что индивидуальное в художественном тексте – это не внесистемное, а многосистемное: «Входя в различные «языки» культуры, текст раскрывается разными сторонами. Внесистемное становится системным и наоборот.» 
 Текст первого в русской литературе, и в высшей степени новаторского, романа в стихах блестяще демонстрирует тезис о таинстве гениального художественного произведения. Художественные тексты, созданные великими мастерами слова, являют нам наиболее совершенное воплощение национальной языковой личности, поэтому  анализ принципов и своеобразия структурно-семантической и словесно-образной организации классических литературных произведений, постижение их символического смысла  помогают совершенствовать языковое сознание читателя разных поколений, дают стимулы и ориентиры для творческого роста личности  современного читателя.
Понимание художественного текста как системы, включающей компоненты и многообразные отношения между ними (определение В.В. Бабайцевой), предполагает рассмотрение его в качестве реального эстетического объекта, обладающего структурой и семантикой. Современный филологический анализ художественного текста основывается также на принципе дополнительности, сущность которого можно определить одной фразой: "Свобода выбора линии субъект-объект  освобождает место для многообразных сознательных явлений и богатства человеческой жизни".   В частности, уже Н. Бор рассматривает явление, обозначаемое в современной лингвистике как гиперсемантизация.  Наиболее ярко гиперсемантизация проявляется в художественном тексте, когда одновременно актуализируются несколько значений слова или предложения, относящихся к разным плоскостям деятельности создающего их лица-субъекта, когда углубляется, многоаспектно осознаётся  семантика релятивных компонентов и отношений между компонентами различной структуры, происходит своеобразное восхождение – постижение скрытых смыслов художественного произведения. Исследуя скрытые закономерности построения образно-речевой системы художественного произведения, необходимо учитывать сложный, "партитурный" характер модальности художественного текста, его внутреннюю диалогичность, многообразие и многоплановость отражения объективного мира в синтаксической и, шире, – текстовой – структуре произведения,  в которой объединяется разрозненная множественность, создаётся "внутренний эйдос".  Именно поэтому художественный текст осмысливается как неделимое единство, созданный гением собственный мир со своими законами. Суть эстетического восхождения в постижении многомерности текста заключается в том, что лексические, морфологические, синтаксические, фонетические  компоненты текста объединяются при помощи внешней формы произведения в некую качественно новую амальгаму смыслов, а затем возводятся в новое качество, получают новую цельность,  высший  смысл произведения, созданный  при помощи его внутренней формы.  
Эстетическую многомерность художественного текста очень хорошо ощущали русские лингвисты-классики. В.В. Виноградов писал: "Отметим, что художественное произведение не представляет собой "прямолинейного" построения, в котором символы присоединялись бы один к другому наподобие разложенных в ряд прямоугольников домино или такой мозаичной картины, где составные части непосредственно явлены и чётко определены. Символы, соприкасаясь, объединяются в большие концентры, которые в свою очередь следует рассматривать опять-таки как новые символы, которые в своей целостности подчиняются новым эстетическим преобразованиям. <…>  Эти сложные символы также соотнесены со сложными словесными группами, но представляют собой новую ступень смыслового восхождения".  
Такую смысловую "целостность" художественного текста организует, прежде всего, семантика его синтаксической структуры, именно она непосредственно создаёт "смысловое восхождение" в художественном тексте. Синтаксическая семантика, впитывая в себя разные уровни семантики составляющих её компонентов (морфологическую, лексическую, фонетическую), выражает амбивалентность отношений между отдельными "символическими концентрами", воплощает в себе новое качество эстетического мира художника. С одной стороны смысловые части текста (микротексты, сложные синтаксические целые)  самодостаточны, с другой – проницаемы.  Каждая "низшая" семантико-стилистическая сфера  выступает как "фон" по отношению к высшей сфере, но в то же время освещена светом её смысла и поэтому несёт в себе признаки восходящей бесконечной смысловой перспективы, преломляющейся по-разному в сознании каждого читателя.  Так обозначен путь к постепенному расшифровыванию смысла текста. В грамматике это положение трактуется следующим образом: "То, что выступает как означаемое на более низкой ступени, становится означающим на более высокой".  На структуру текста оказывает непосредственное влияние семантика предложений, составляющих его смысловые части. В частности семантика предложений обусловливает структуру описания и повествования, а также многочисленных промежуточных "переливов" между этими двумя основными типами речи в нарративном тексте, в том числе вкраплений в него медитативного рассуждения.
Тайны текста наиболее полно раскрываются в диалоге, в процессе многовариантного обсуждения его особенностей. Эта книга родилась в результате четырёхлетних занятий со студентами-филологами, изучавшими синтаксис современного русского языка на основе текста романа А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Отказавшись от наборов предложений в упражнениях, студенты изучали синтаксическую структуру творимого гением русского языка, погружаясь в глубины неповторимого, единственного в своём роде текста первого русского романа в стихах, и это помогло им сделать много филологических открытий.

О категориях экспрессивности и эмоциональности в современной лингвистике
  Художественная ткань романа в стихах, центрального произведения в творчестве А.С. Пушкина, содержит в себе синтаксические структуры, строевые явления, которых до нашего гения не было в русской литературе или они наблюдались в зачаточном состоянии, прежде всего, в языке фольклора. После  Пушкина они стали бурно развиваться на протяжении Х1Х-ХХ веков и превратились в нечто такое привычное, что кажется, будто это существовало всегда. Пушкин создал систему экспрессивных синтаксических средств, многообразных и разнообразных, в том виде, в каком она существует в современной художественной литературе.
    Экспрессивность определяется следующим образом: это «совокупность семантико-стилистических признаков единицы языка, которые обеспечивают её способность выступать в коммуникативном акте как средство субъективного выражения отношения говорящего к содержанию или адресату речи. Экспрессивность свойственна всем уровням языка» – лексическому, фонетическому, морфологическому (словообразовательному),  синтаксическому. 
Впервые о проблеме экспрессивности и эмоциональности в языке пишет Е.М. Галкина-Федорук.  Различая экспрессивное и эмоциональное, исследователь отмечает: «Экспрессия, экспрессивность может пронизывать как эмоциональное, так и интеллектуальное и волевое в их проявлении. Поэтому экспрессивность гораздо шире эмоциональности в языке. Экспрессия – это усиление выразительности, изобразительности, увеличение воздействующей силы сказанного». Среди экспрессивных средств Е.М. Галкина-Федорук выделяет силу произношения, тон, тембр, мелодику, паузы, повторы, относя все эти средства к фонетическому, а не синтаксическому уровню.
Е.М. Галкина-Федорук впервые выделила разновидности экспрессивных языковых средств:
1)	фонетические: Что – о– о?
2)	формы выражения темпа, тона высказывания,
3)	паузы,
4)	различные лексические средства  (повторы, взаимозаменяемость форм глаголов-сказуемых, синонимические сочетания  (раным-рано), антонимы, суффиксы эмоциональной оценки).
Здесь пока не различаются синтаксический и лексический планы высказывания.
В «Лингвистическом энциклопедическом словаре читаем: «В результате актуализации экспрессивных средств языка, сочетание и взаимодействие которых позволяет практически любой единице языка выступать в качестве носителя экспрессивности, речь приобретает экспрессию, то есть способность выражения психического состояния говорящего».
«Экспрессивность как одно из свойств языковой единицы тесно связана с категорией эмоциональной оценки и в целом с выражением эмоций у человека. Генетически многие закреплённые системой языка экспрессивные средства, включая тропы и фигуры речи, а также приёмы построения стиха,  восходят к особенностям оформления высказывания в эмоционально окрашенной (аффективной) речи. Этим объясняется и сходство арсенала экспрессивных средств и принципов их функционирования в языках разных систем».  Характерно, что в работах ряда лингвистов категории экспрессивности и эмоциональности отождествляются. Более того, им даются неязыковые дефиниции: «Эмоциональность – это ярко выраженный акцент на чувствах и на их свободном изъявлении… Экспрессивность – общепризнанная особенность русской культуры коммуникации».
Толкования терминов «оценка», «эмоциональность»  нет и в «Лингвистическом энциклопедическом словаре». Из словарной статьи «Экспрессивность» можно сделать следующие выводы:
•	оценка – базовое, первообразное понятие по сравнению с понятием «экспрессивность»;
•	категории оценки и экспрессивности часто переплетаются, создавая синкретичные значения;
•	в научной литературе категории эмоциональности, оценки и экспрессивности обычно не различаются.
В одной из последних статей П.А. Леканта делается попытка разграничить категории  эмоциональности и экспрессивности. «Эмоциональное, – пишет автор, – не может быть в полном разрыве с интеллектуальной речью», оно связано с рациональным и переплетается с категорией модальности.  П.А. Лекант делает этот вывод на основании некоторых замечаний В.В. Виноградова.
Действительно, оценка заложена в семантике предложения,  в самом способе выражения синтаксической единицы, в семантико-структурной сути предикативности. Предикативность любого предложения включает модальность – наиболее абстрактную базу для выражения оценки в самом общем восприятии ситуации:  реальна или нереальна она.  Семантика оценки формирует один из пяти логико-синтаксических типов простого предложения, которые выделяет и обосновывает В.В. Бабайцева:
а)  бытийность (существование): Был вечер. – Вечер;
б)  номинация (наименование):  Это Маша, дочка моя. – Вот Маша, дочка моя;
в)  акциональность (действование):  Говорит Москва. – Говорят из Москвы;
г)  характеризация:  Лес красив. – Красота!  Красиво!;
д)  состояние: Мать в тревоге. – Матери тревожно..
«Эти значения не прикреплены к  какому-либо одному структурно-семантическому типу  предложений, – пишет В.В. Бабайцева, – они могут быть выражены как двусоставными, так и односоставными предложениями. Нетрудно также заметить, что логико-синтаксические значения предложений тесно связаны с морфологическим характером компонентов структурных схем и их лексическим наполнением» . Эти наиболее общие типы семантики простого предложения являются основными, они включают разнообразные типовые значения двусоставных и односоставных предложений, а также частные разновидности, выделяемые в пределах основных. Каждый из этих типов может быть представлен экспрессивными вариантами высказываний, но семантику оценки имеет только один.
         Предложения с семантикой характеризации (оценки) близки к предложениям номинации, в которых именная часть составного именного сказуемого содержит квалификацию, оценку предмета речи/мысли: Друзья мои, прекрасен наш союз! (А. Пушкин);  Хороша Россия в ледоход весной… (В. Крутецкий);  Капли жемчужные, капли прекрасные, как хороши вы в лучах золотых. (С. Есенин);
Красавица,  миру на диво,
Румяна, стройна, высока,
Во всякой одежде красива,
Ко всякой работе ловка.  (Н. Некрасов).
Характеризующий предикат указывает не на комплекс  квалификационных признаков, а на один характеризующий признак, который воспринимается как оценочный. Такие предложения содержат уже три слоя семантики: базовую семантику бытийности, семантику номинации (квалификации)  и семантику характеризации (оценки). Последний семантический слой   наиболее ярко проявляется в случае выражения предиката качественно-оценочными лексемами.
В устной речи, в языке фольклора оценка и экспрессивность часто бывают представлены синкретично. И это не случайно. Оценка включается в комплекс сем предикативности (реальная / нереальная ситуация с точки зрения говорящего). Точка зрения говорящего может не совпадать с действительной.  Оценка связана и с интонационной выраженностью высказывания. Нейтральная интонация противостоит интонации повышенного тона – восклицательной. Восклицательная интонация может сопровождать любой тип предложения по цели высказывания.  Восклицательная интонация  – диффузный, нерасчленённый способ выражения  оценки и экспрессии предложения  любого объёма и уровня структурно-семантической сложности.  
Интонация является самым древним средством выражения эмоциональности и экспрессивности. В междометиях, словах-предложениях – древнейших звукокомплексах, первичных высказываниях (по В.В. Виноградову), – оценка,  эмоциональность и экспрессивность слиты воедино. С развитием предложения они получают разную выраженность. 
В современных языках интонация, выражающая эмоциональность и экспрессию,  находится на периферии. ИК-5 формирует оценочное  и эмоциональное – добавочное – значение предложения. В русском языке есть две разновидности интонационных конструкций – ИК-6 и  ИК-7, – которые при идентичном лексическом наполнении высказывания несут яркую оценочную и экспрессивную характеристику. При повышении тона – положительную: Ну и парень!  При понижении тона – отрицательную: Ну и парень! 
Элементарной древнейшей синтаксической  структурой, выражающей экспрессию, является повтор: лексический, лексико-морфологический, грамматический, повтор фрагментов текста (например, припевы в песнях). Повторы характерны для фольклора. Осознанно и системно использовать сгущение восклицательных, вопросительных предложений, риторических вопросов в целях экспрессивной актуализации смысла начал именно Пушкин. Пушкин сотворил всю современную систему экспрессивных синтаксических средств. Пушкин создал художественный текст нового типа, предопределивший подтекст, о котором заговорили только в ХХ веке, он творил семантическую глубину нового уровня.  Именно в романе «Евгений Онегин» впервые возник многогранный, многоаспектный, неуловимый образ автора – непосредственного участника и вершителя сюжетного действия, незаметно и виртуозно раздвигающего сюжетные рамки романа, создающего тот самый «воздух» своего художественного мира, который был доступен только великим мастерам Возрождения. Но они творили красками, одушевляя пространство, – Пушкин создавал новые миры  словом, передавая нам своё время, неповторимый аромат своей эпохи. Им был создан тот космос, который В.Г. Белинский назвал «энциклопедией русской жизни».  В творчестве Пушкина  оформилось медитативное рассуждение – сам вербальный процесс неуловимых, мгновенно меняющихся ассоциаций и настроений, создающих внутренний художественный мир творца на глазах у читателя. Медитативное рассуждение, наполненное Пушкиным глубинным психологическим  и национальным смыслом, легло в основу создания «диалектики души» героев Л. Толстого и Ф. Достоевского. Художественный шифр нового Х1Х века искал усложнённую форму языкового выражения и нашёл её, причём это усложнение на первый взгляд читателем не ощущается.
Формирование экспрессивных художественных средств  развивалось по двум направлениям: метафоризация лексического уровня и создание системы синтаксических экспрессивных средств. Пушкин – непревзойдённой мастер метафоры – многомерного шифра:
…Трактиров нет. В избе холодной
Высокопарный, но голодный
Для виду прейскурант висит
И тщетный дразнит аппетит…
Известно, что сама лексическая метафора имеет синтаксическую  предикатную этимологию (Н.Д. Арутюнова), так как базовой её семантикой является оценка, которая имплицитно закреплена в позиции предиката-ремы. Кроме того, «заведомо несинонимические и неэквивалентные единицы» (Ю.М. Лотман) складываются в пушкинском тексте в гармонию нового мира, новых связей, разрушающих однозначность мира существующего, расширяющих границы познания действительности в её эстетическом выражении. 
В романе «Евгений Онегин» мы впервые встречаемся с системно выраженным семантическим усложнением текста за счёт привлечения синкретичных и переходных языковых форм разного уровня: лексических, морфологических, синтаксических.
Семантическое усложнение текста шло по двум направлениям:
o	создание, предпочтение и сгущённое употребление синкретичных членов предложения и многозначных сложных предложений разных типов и видов, в том числе многокомпонентных с разными типами связи; 
o	создание синтаксической системы экспрессивного выражения мысли и чувства, осложняющей информативную функцию языка.
Экспрессивные синтаксические средства,  введённые Пушкиным в структуру языка художественной литературы,  включают следующие строевые разновидности, непосредственно влияющие на разнообразие ритма и мелодики стиха:
o	                        создание эффекта прерванного текста за счёт энтимем  и переходов (переносов, анжамбеманов);
o	сгущение неполных предложений разных видов, в том числе эллиптических, позволяющих менять ритм, придающих тексту динамизм;
o	экспрессивное сгущение
– восклицательных предложений,
– вопросительных предложений,
– риторических вопросов;
–  сгущение осложняющих простое предложение членов:
         – однородных членов предложения, 
         – обособленных  членов предложения;
– активное употребление
•	вставных и вводных компонентов, выражающих субъективную точку зрения лирического героя;
•	рядов характеризующих обращений;
– в системе сложного предложения использование периодов разной структуры.
В романе  представлен синкретизм родов литературы (эпоса, лирики и драмы). С этой целью использованы следующие средства:
–  создание формы диалогического единства внутри нарративного текста;
– создание на основе диалога полилога,
–  создание несобственно-прямой речи, характеризующей персонажи;
–  создание несобственно-прямой речи в авторских отступлениях с различными функциями;
– создание нового стиля, сплавляющего все стилистические средства русского языка в единый стиль современной художественной литературы.

Углубление семантики предложения и текста
В тексте романа прослеживается постоянное стремление к углублению его семантики, которое проявляется в употреблении огромного количества синкретичных членов предложения, синкретичных придаточных предложений, предопределяющих синкретизм сложноподчинённых предложений. Усложнённая семантика сложносочинённых и сложных бессоюзных предложений предстаёт в неуловимой актуализации отдельных компонентов предложения. В тексте романа отражена  широчайшая палитра выражения субъективных оценок при помощи вставных и вводных компонентов и т.д.
Новаторской является форма романа, и само  начало романа – новаторское, и в литературном, и в языковом аспектах. Сюжет начинается с мыслей героя, без всякой подготовки читателя, без комментариев автора, полностью отдающего инициативу в восприятии героя читателю. Первое предложение  первой строфы в разных изданиях пунктуационно интерпретируется по-разному:
«Мой дядя(,) самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.

В зависимости от постановки запятой в первой строке смысл и структура предложения понимаются по-разному. При наличии первой запятой осознаётся обособленное несогласованное определение самых честных правил, и тогда предложение воспринимается как одно сложноподчинённое с ритмически повторяющимся подлежащим он.  При отсутствии запятой  структура воспринимается по-другому. Перед нами сложное многокомпонентное предложение с разными типами связи,  с ведущей бессоюзной связью, выражающей причинно-комментирующие отношения. Самых честных правил превращается в сказуемое первой предикативной  единицы, которая предстаёт как тезис, обосновывающийся следующей смысловой частью, имеющей структуру сложноподчинённого временного предложения. Таким образом, первое  «рамочное» (Ю.М. Лотман) предложение своей неоднозначностью предопределяет семантическую сложность, неоднозначность всего текста.
Далее в строфе 1 представлены предложения, в которых сложно дифференцировать подлежащее и сказуемое. В восклицательном и вопросительном предложениях мы видим составные именные сказуемые с  оценочной семантикой:
Его пример другим наука;
Но, боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!

Экспрессивность усиливается наличием двух фразеологизмов и подготавливает следующее предложение – риторический вопрос, построенный по всем правилам современного экспрессивного синтаксиса:
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
«Когда же чёрт возьмёт тебя?»
Экспрессивную ноту, определяющую живую мелодию всего романа, задаёт первая строфа со своим последним предложением, включающим пять однородных инфинитивных подлежащих и одно составное именное сказуемое, насыщенное эмоционально-оценочной семантикой, – ядро восклицательного предложения. Уже в первой строфе мы погружаемся в нераздельное  слияние разговорной и художественной стихий, предопределяющих сложность, неоднозначность, многомерность лингвистического анализа.  Роман начинается стремительно, вихреобразно, как бы сам по себе,  открывается  прямыми оценками, данными  героем, характеризующими его как бы без участия автора.  Но за этими оценками скрывается озорно улыбающийся автор, приглашающий читателя к игре-мистерии в живую жизнь. 
Современное понимание синкретизма
 Синкретизм языковых и речевых фактов в современной лингвистике понимается как самое существенное следствие диахронной и синхронной переходности. Синкретичные образования «сгущают», конденсируют семантику, характеризуются более богатыми сочетаемостными возможностями, чем типичные факты, обладают полифункциональностью, отличаются особой экспрессивностью. Вслед за В.В. Бабайцевой термин синкретизм здесь понимается как совмещение дифференциальных структурных и семантических признаков оппозиционных единиц, связанных явлениями переходности (это второе значение термина в «Лингвистическом энциклопедическом словаре»).
Совмещение разнородных признаков и переходных явлений не является простой суммой значений составляющих синтаксическую единицу компонентов. Это сплав, амальгама значений, рождающих новое качество. Синкретичные явления всегда обладают более богатой семантикой, чем типичные случаи  как в роли частей речи, так и в роли члена предложения или придаточного предложения. Многие исследователи отмечают экспрессивность синкретичных образований. Синкретизм создаёт возможности для выражения авторской актуализации, подтекста, семантической многомерности, которые предопределяют  сложный, многоплановый подтекст.  Особенно это касается синтаксического синкретизма, когда в семантике члена предложения,  придаточного предложения, а также всего сложного предложения в целом содержатся несколько семантических компонентов, характерных для разных типов и видов классификационной системы языка.  Причиной появления и существования синкретичных компонентов является потребность говорящего в семантически более ёмкой синтаксической единице, чем у типичных структур. «Только типичными  членами предложения, – пишет В.В. Бабайцева, – нельзя выразить многие оттенки значений, так как не всегда однозначны сами языковые явления, с помощью которых выражаются сложнейшие связи и отношения между явлениями действительности. Синкретичные члены предложения – экономный способ конденсации смысла».  В.В. Бабайцева постоянно говорит о том, что предложение как единица языка и речи многоаспектно, следовательно, и члены простого, и компоненты сложного предложения и сложного синтаксического целого тоже характеризуются многоаспектностью. Семантическая ёмкость синкретичных членов предложения создаётся категориальной многозначностью, в которой синтезируются общие грамматические значения частей речи. Их семантическое углубление и расширения проходит путь от функционального синкретизма к функциональной  разграниченности – далее к образованию синкретичных синтаксических компонентов, оформленных грамматически.
Образование нового синтаксического значения, новых дифференциальных признаков  происходит по двум  диалектически противоположным направлениям: упорядочение системы и дифференциация её основных,  типов, видов и разновидностей.  Это приводит к увеличению  числа категорий и форм, которыми оперирует язык, так как дифференциация происходит на базе унифицировавшейся инвариантной формы, закрепившейся в сознании носителей языка, автоматизировавшейся в процессе смыслоразличительной функции, вместившей в себя максимум дифференцированного грамматического содержания.  Важнейшим этапом создания новой формы с дифференцированным грамматическим значением является этап синкретизма. Факторами, влияющими на образование синкретизма, считают следующие:
•	недискретность самих языковых фактов, отсутствие чётких границ между ними, постепенность перехода от одного факта к другому, занимающему соседнее место в языковой структуре;
•	асимметрия языкового знака, то есть несовпадение плана выражения и плана содержания;
•	разнообразие теоретических интерпретаций, объясняемое многоаспектностью самих языковых фактов, когда разные теории выводят на первый план разные объективно существующие черты предмета.
В синтаксической системе, по наблюдениям В.В. Бабайцевой, эти факторы конкретизируются следующим образом:
•	употребление словоформ в трансформационной функции;
•	изменение синтаксических связей и отношений;
•	эллипсис глагольных форм;
•	синкретичные категориальные значения сочетающихся словоформ;
•	лексико-грамматические свойства компонентов;
•	актуализация семантических компонентов в высказывании.
Синкретичные синтаксические компоненты возникают и существуют не только из-за отсутствия нужного говорящему  номинативного или релятивного маркера, но и вследствие того, что они позволяют выразить с меньшим количеством языковых средств более сложный комплекс синтаксических значений. Многие синкретичные компоненты в синтаксической системе современного русского языка отличаются стабильностью и частотностью. Одни из них (меньшее количество) известны с древнейших времён недифференцированной многозначности  грамматических единиц, другие возникли в период становления современного русского языка под влиянием Пушкина.
Русская литература до Пушкина не знала такого богатства синкретичного выражения главных  и второстепенных членов предложения, разных типов и видов сложного предложения. Уже первая строфа романа заставляет задуматься  над её предикативной структурой, демонстрирует неоднозначность синтаксиса, вариативность квалификаций, предопределяет сложности в интерпретации, представляет синтаксическую экспрессию, выразившуюся  в мелодическом разнообразии восклицательной и вопросительной интонаций, в их гармоничном совмещении. 
Синкретизм  в  области  простого  предложения.
Синкретизм в области простого предложения включает многозначность выражения главных и второстепенных членов предложения, состава простого предложения, осложнения простого предложения.  Подробнее остановимся на первом пункте.
Синкретичные подлежащие и сказуемые
Синкретичным явлениям в области состава простого предложения здесь уделено немного места. В лингвистической литературе отмечается диффузная семантика некоторых предложений, например, типа Пожар!  Они совмещают семантику бытийности, номинации и акциональности. Главный член в предложении Мир душе твоей, девица! (А. Пушкин), совмещает значение побуждения и номинации. Сложна семантика номинативных предложений с препозитивным обстоятельственным или дополнительным распространителем, который является темой высказывания: На горе / дом (особенности их анализа см. далее).  Большее внимание уделим способам выражения главных и второстепенных членов предложения.
Формы выражения подлежащего довольно разнообразны. Это не только существительные в именительном падеже всех лексико-семантических групп и местоимения, но и инфинитивы. Подлежащее может быть выражено синтаксически неразложимым словосочетанием:
Мы все глядим в Наполеоны…;
свободным словосочетанием:
Промчалось много, много дней
С тех пор, как юная Татьяна
И с ней Онегин в смутном сне
Явилися впервые мне…

Перед
Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк.
У каждого свой ум и толк…

Формы выражения сказуемого  гораздо разнообразнее. 
Простые глагольные сказуемые, стилизуя разговорную речь, могут быть выражены междометиями и инфинитивами:
Татьяна ах! а он реветь!
Татьяна прыг в другие сени…;
фразеологизмами:
…Два раза заглянул, а там
Уж к ним и носу не покажешь.
А впрочем он за вас горой…
Синкретизм может проявляться в рядах простых глагольных сказуемых, сочетающихся с составными сказуемыми. Такие сочетания организуют  целые строфы (8, ХШ):
Оставил он своё селенье,
Лесов и нив уединенье,
Где окровавленная тень
Ему являлась каждый день,
И начал странствия без цели,
Доступный чувству одному…

Чрезвычайно разнообразны по способам выражения вспомогательных глаголов составные глагольные сказуемые. Глаголы в связочной функции представляют богатые синонимические ряды с ядерными модальными глаголами  хотеть и мочь, а также их синонимами:
Татьяна вслушаться желает
В беседы, в общий разговор…

К ней как-то Вяземский подсел
И душу ей занять успел…

Не дай мне Бог сойтись на бале
Иль при разъезде на крыльце
С семинаристом в жёлтой шали,
   Иль с академиком в чепце!
Раскаяться во мне нет силы…

И вновь задумчивый, унылый
Пред милой Ольгою своей, 
Владимир не имеет силы
Вчерашний день напомнить ей…

Но следствия нежданной встречи
Сегодня, милые друзья,
Пересказать не силах я;
Мне должно после долгой речи
И погулять и отдохнуть:
Докончу после как-нибудь.

    Теперь я знаю, в вашей воле 
Меня презреньем наказать.

И страшно ей; и торопливо
Татьяна силится бежать…

Он думал Оленьку смутить,
Своим приездом поразить…

Старушка очень полюбила
Совет разумный и благой;
Сочлась – и тут же положила
В Москву отправиться зимой.

 Среди этого многообразия синонимичных замен встречаем переходные случаи, когда синтаксическая роль инфинитивов может трактоваться по-разному или в составе сказуемого, или как обстоятельство цели:
Сюда гусары отпускные
Спешат (могут, хотят) явиться, прогреметь,
Блеснуть, пленить и улететь.  (Ср.: спешат с какой целью?)
Экспрессивное сгущение однородных сказуемых распространяется на несколько строф.  Так творится яркая и многоаспектная характеристика Онегина  в УШ-ХП строфах 1 главы. В строфе 1Х наблюдается  максимальное осложнение простого предложения – 13 однородных сказуемых  при одной модальной связке, причём она является ядром не только составных глагольных, но и сложных сказуемых с именными компонентами: 
Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным иль равнодушным!

В безличных предложениях при одном глаголе в  связующей функции  (чаще с эмоциональной семантикой) могут быть до 9 инфинитивов, выражающих лексическое значение составных глагольных сказуемых. Каждый такой инфинитив актуализируется в сильной позиции, открывая стих:
     Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви,
Пылать – и разумом всечасно
Смирять волнение в крови;
Желать обнять у вас колени
И, зарыдав у ваших ног,
Излить мольбы, признанья, пени,
Всё, всё, что выразить бы мог,
А между тем притворным хладом
Вооружать и речь и взор,
Вести спокойный разговор,
Глядеть на вас весёлым взглядом…

Сгущение инфинитивов помогает мощно актуализировать  «Я» образа автора, которое сливается с «Я» героя.  Такие усложнённые предложения встречаются неоднократно: при одном связочном компоненте с семантикой экспрессивного состояния могут сгущаться не только инфинитивы, но и именные компоненты  (гл. 8, ХП):

Предметом став суждений шумных,
Несносно  (согласитесь в том)
Между людей благоразумных
Прослыть притворным чудаком,
Или печальным сумасбродом,
Иль сатаническим уродом,
Иль даже Демоном моим.

Осложнение предложения обособленным обстоятельством, выраженным деепричастным оборотом, тоже интересно по составу. Если деепричастие трансформировать в спрягаемую форму глагола, то почти весь состав деепричастного оборота превращается в сказуемое: стал предметом суждений, так как компонент предмет тоже семантически недостаточен.
Такие усложнённые ряды однородных сказуемых встречаются, когда образ автора и его персонаж сливаются в единое целое, когда они одинаково относятся к предмету рассуждений:
…Евгений,
Всем сердцем юношу любя,
Был должен оказать себя
Не мячиком предрассуждений,
Не пылким мальчиком, бойцом,
Но мужем с честью и умом.
Связочный компонент может быть выражен  не глаголом, а деепричастием:
Об нём она во мраке ночи,
Пока морфей не прилетит,
Бывало, девственно грустит,
К луне подъемлет томны очи,
Мечтая с ним когда-нибудь
Свершить смиренный жизни путь!

Чрезвычайно разнообразно выражение именных частей составных именных сказуемых. Наряду с существительными, прилагательными, причастиями мы видим множество фразеологизмов разной степени слитности:
Отец её был добрый малый,
  В прошедшем веке запоздалый;
Но в книгах не видал вреда;
Он, не читая никогда,
Их почитал пустой игрушкой…

…Жена ж его была сама
От Ричардсона без ума.

…Лицо твоё как маков цвет.

…Он сердцем милый был невежда…

  …Её находят что-то странной,
Провинциальной и жеманной,
И что-то бледной и худой,
А впрочем очень недурной…

В последней строке привычное уже в пушкинскую эпоху вводное слово впрочем превращается в модальное наречие.
Значительно раздвигаются и синонимические рамки  именных полузнаменательных связок, причём в сочетании с глагольными связками:
Предметом став суждений шумных,
Несносно (согласитесь в том)
Между людей благоразумных
Прослыть притворным чудаком,
Или печальным сумасбродом,
Иль сатаническим уродом,
Иль даже Демоном моим.

В составном именном сказуемом отмечены и структурные элементы приложения с частицей как:
Свой слог на важный лад настроя,
Бывало, пламенный творец
Являл нам своего героя
Как совершенный образец.

Богат, хорош собою, Ленский
Везде был принят как жених…

Кто б ни был ты, о мой читатель,
Друг, недруг, я хочу с тобой
Расстаться нынче как приятель.

Лицо твоё как маков цвет…

Наряду с полузнаменательными связками,  разнообразно употребляются  знаменательные связки со значением движения, статуарности и бытийности в предложениях, содержащих переход от акциональной семантики к семантике состояния:
…В свои мечты погружена, 
Татьяна долго шла одна. Шла, шла…

Он оставляет раут тесный,
Домой задумчив едет он…

…Онегин жил анахоретом…

Татьяна долго в келье модной
Как очарована стоит.

                 Стоит Евгений
Как будто громом поражён.

Но кто это в толпе избранной
Стоит безмолвный и туманный?

…В дверях другой диктатор бальный
Стоял картинкою журнальной…

…И в молчаливом кабинете,
Забыв на время всё на свете,
Осталась наконец одна.
Ср.: Вообрази: я здесь одна…

Упрямо смотрит он: она
Сидит покойна и вольна.
А рядом читаем:
Княгиня перед ним, одна,
Сидит, не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает…

Каждая словоформа  в последнем предложении актуализируется обособлением, причём спрягаемая форма глагола сидит – простое глагольное сказуемое. Эта актуализация формирует четыре однородных сказуемых, где в ряду с простым глагольным находятся три составных именных. 
Иногда семантика  такого синкретичного сказуемого  совмещает несколько смысловых пластов, например, в следующем предложении оборот с релятивом как может квалифицироваться двояко – и как  сравнительный оборот, и как компонент составного именного сказуемого:
…Пошла, но только повернула
В аллею, прямо перед ней,
Блистая взорами, Евгений
Стоит подобно грозной тени,
И, как огнём обожжена,
Остановилася она.

Такая двоякая трактовка возможна по аналогии с предшествующим сказуемым, включающим в качестве именной части сравнительный компонент с предлогом – стоит подобно грозной тени. Кроме того, оборот как огнём обожжена испытывает двойную зависимость и от сказуемого, и от подлежащего (согласование в роде, числе и падеже).
Иногда составные именные сказуемые представляют собой метафоры, что приближает их к простым глагольным сказуемым:
Прямым Онегин Чильд Гарольдом
Вдался в задумчивую лень…
Пушкин актуализирует именные части сказуемых в катехизической структуре, когда на фоне актуального членения семантически выделяются именные части составных именных сказуемых, характеризующих подлежащее с разных сторон:
Кто ты, мой ангел ли хранитель,
Или коварный искуситель…
В половине таких употреблений инверсивно актуализируется лексически выраженная часть сказуемого, она препозитивна по отношению к связочному глаголу. Иногда характеризующие именные части сказуемых сгущаются, они по форме напоминают номинативные предложения   (гл. 7, ХХ1У):
И начинает понемногу 
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее – слава Богу –
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?
(Выделены сказуемые.)
Отметим архаичное употребление местоимения что в значении кто в функции сказуемого. Остальные именные словоформы, формируя ответы на вопрос что ж?  в функции сказуемого, занимают ту же позицию.
Чрезвычайно разнообразны связочные глаголы  в безличных предложениях.  Неглагольные связочные компоненты (имена состояния) часто совмещают и модальную, и эмоциональную семантику, так что иногда бывает трудно подобрать точный синоним с доминирующим значением:
Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь,
Так воспитаньем, слава богу,
У нас не мудрено блеснуть.

Всего, что знал ещё Евгений,
Пересказать мне недосуг…

Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей…

… Да, впрочем, другу моему
В том нужды было очень мало…

…поднять ей некогда…

    …Помилуй! и тебе не трудно
Там каждый вечер убивать?

…И вдруг недвижны очи клонит, 
И лень ей далее ступить.

Кому не скучно лицемерить,
Различно повторять одно,
Стараться важно в том уверить,
В чём все уверены давно,
Всё те же слышать возраженья,
Уничтожать предосужденья,
Которых не было и нет
У девочки в тринадцать лет!

Таким образом, в романе системно проявляется семантическое усложнение составного сказуемого как со стороны связочного компонента, так и со стороны  лексико-номинативной и инфинитивной маркированности.

Формирование новых грамматических значений
В романе отразился процесс переосмысления многих языковых форм, которые употребляются параллельно как компоненты разных грамматических классификаций. Наиболее ярко это проявилось  в параллельном употреблении словоформ, которые квалифицируются то как имена существительные, то как имена состояния, формирующие предикаты безличных предложений. Так проявляется синхронная переходность – «такое свойство языка, которое скрепляет языковые факты в целостную систему, отражая синхронные связи и взаимодействие между ними и обусловливая возможность диахронных преобразований».  При синхронной переходности в современной системе языка между оппозиционными (типичными) категориями (типами), разновидностями, разрядами наблюдается зона синкретизма с периферийными и промежуточными звеньями.
Понятия переходности и синкретизма не являются тождественными. «Переходность – универсальное свойство языка, которое, отражая системную взаимосвязь и взаимодействие между языковыми фактами, скрепляет их в целостную систему. Явления переходности в грамматическом строе современного русского языка обусловливают синтез дифференциальных структурных и семантических свойств (признаков, сем и т.д.) единиц, противопоставленных друг другу в системе языка, а синкретизм – это свойство языковых и речевых явлений, одно из проявлений и следствий явлений переходности». Однако эти явления постоянно переплетаются. Переходность и синкретизм – важнейшие факторы существования языка. Именно многочисленные периферийные переходные и синкретичные структуры «держат» систему языка.
Известно, что ядром имен состояния как части речи  являются слова на –о. Ср.: Он говорил ярко, свежо (наречие). Ваше выступление свежо, интересно (краткое прилагательное).  На улице свежо (имя состояния). Однако известны случаи перехода в имена состояния имён существительных на основе переосмысления их лексического значения, когда семантику предметности  абстрактного уровня затеняет семантика состояния. Наиболее частотно в этом аспекте параллельное употребление существительного пора в функции подлежащего или второстепенных членов предложения и имени состояния в роли составного именного сказуемого с нулевой связкой в безличном предложении. Здесь абстрактное лексическое значение словоформы не мешает, а способствует образованию функциональных омонимов – разных слов:
Когда же юности мятежной
    Пришла Евгению пора,
Пора надежд и грусти нежной, 
Monsieur  прогнали со двора…

Пора пришла, она влюбилась.

…И без меня пора придёт…

И в молчаливом кабинете
Ему припомнилась пора,
Когда жестокая хандра
За ним гналася в шумном свете,
Поймала, за ворот взяла
И в тёмный угол заперла.

Мир вам, тревоги прошлых лет!
В ту пору мне казались нужны
Пустыни, волн края жемчужны,
И моря шум, и груды скал,
И гордой девы идеал,
И безыменные страданья…

Порой дождливою намедни
Я, завернув на скотный двор…

Как часто летнею порою,
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою
И вод весёлое стекло
Не отражает лик Дианы,
Воспомня прежних лет романы…
Безмолвно упивались мы.

Имя состояния   пора  формируется, когда выступает в роли связочного компонента составного именного сказуемого:
Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора…
… Соседы шепчут меж собою:
Пора, пора бы замуж ей!..
Глядит – и видит, что пора
Давно уж ехать со двора.
Пора вставать: седьмой уж час…
Пристроить девушку, ей-ей,
Пора…
И пилигримке молодой
Пора, давно пора домой. 
…Прощай, Онегин, мне пора!
И наконец фазовый компонент пора, формируя составное глагольное сказуемое, может выступать при нескольких инфинитивах:
С изменой юности моей 
Пора мне сделаться умней, 
В делах и в слоге поправляться,
И эту пятую тетрадь
От отступлений очищать.

Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей,
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.

Функциональные омонимы легко обнаруживают связи друг с другом (общий фонемный состав, лексическая близость, наличие хотя бы одной общей семы). Но больше между ними различий: морфологических, синтаксических, лексических, и самое яркое различие то, что они относятся к разным частям речи. 
Такие же живые связи прослеживаются и в употреблении других лексем. Слово правда употребляется не только в роли подлежащего, но и сказуемого двусоставного предложения, то есть как существительное и как имя состояния:
Всех прежде вас оставил он;
И правда то, что в наши лета
Довольно скучен высший тон…
Семантика сказуемого несколько сглаживается, но не утрачивается в сложном бессоюзном предложении:
Я шлюсь на вас, мои поэты;
Не правда ль [то, что]: милые предметы,
Которым, за свои грехи,
Писали втайне вы стихи,
Которым сердце посвящали,
Не все ли, русским языком
Владея слабо и с трудом,
Его так мило искажали,
И в их устах язык чужой
Не обратился ли в родной?
Эта же словоформа может выступать как междометие:
А тот…  но после всё расскажем,
Не правда ль?
Словоформа правда довольно часто употребляется в функции вводного и вставного компонента  (см. в соответствующем разделе)  (гл. 8, ХLУШ):
                      Поздравим
Друг друга с берегом. Ура!
Давно б (не правда ли?) пора!
Подобный процесс наблюдаем, когда  употребляются  словоформы  жаль, лень, беда, праздник.  Они формируют сказуемые безличных предложений, актуализируя в них семантику состояния:
..И что ж? ты едешь: очень жаль.

Жаль, разъезжать нет мочи мне.

…Ей иль не видно, иль не жаль…

    И вот: по родственным обедам
Развозят Таню каждый день
Представить бабушкам и дедам
Её рассеянную лень.

Тоска любви Татьяну гонит,
И в сад идёт она грустить,
И вдруг недвижны очи клонит,
И лень ей далее ступить.

Но поздно; время ехать.
Теперь ревнивцу то-то праздник!

Отмечены случаи, когда субстантив наполняется предикативным значением, если используется  в сочетании с препозитивным инфинитивом в двусоставном предложении с оценочной семантикой:

Внушать любовь для них беда,
Пугать людей для них отрада.

Предикативное сочетание ещё не воспринимается как междометие:
Моей Татьяне всё равно. 
Отмечены случаи употребления наречий в роли предлогов:
Сюда, назло правописанью,
Стихи без меры, по преданью
В знак дружбы верной внесены…

Переосмысливаются обстоятельства, когда глагольная сема деепричастия исчезает и оно превращается в наречие образа действия:
…И молча обменённый взор
Ему был общий приговор.

Отмечены предложения переходной актуализированной структуры, которые регулярно употреблялись и в допушкинские эпохи, они характерны для русского разговорного синтаксиса: …Изящного не много тут.  Ср.: 
Нас было много на челне  
    Иные парус напрягали,
  Другие дружно упирал
  Вглубь мощны вёслы.
 Подлежащее в первом предложении выражено формой родительного падежа. В.В. Бабайцева, сравнивая две модели предложений: Было два парохода и Пароходов было два, подробно рассматривает и общность, и различие этих предложений. В логическом аспекте при наличии субъектно-предикатного членения в них по-разному выражены логические субъекты: два парохода и пароходов и предикаты. В первом предложении предикат выражен знаменательным глаголом быть, во втором – связочным глаголом и числительным. Структурно оба предложения двучленные, но  морфологический состав их предикативных основ различен: спрягаемый глагол + [числ. + сущ. 2 ед.ч.]  и сущ. 2  мн.  ч. +  [связочный глагол + числ.].
С семантической точки зрения первое предложение бытийное, второе квалификационное. Самые большие различия между ними наблюдаются в коммуникативном аспекте, так как тема-рематическое членение у них разное,  разные условия функционирования в тексте: предложение Было два парохода может начинать текст, имеет рамочный потенциал, а предложение Пароходов было два предполагает предшествующий контекст. Словоформа Пароходов воспринимается как данное, уже известное, как тема. 
Безошибочная интуиция Пушкина, Божественное чувство языка помогали ему гармонично вливать в художественную ткань романа  структуры родного языка, обладающие максимальной степенью  грамматически проявленной  и не проявленной сложности синкретизма.

Синкретичные определения
Специфической особенностью определений является то, что они не выполняют в предложении структурной функции, однако чрезвычайно важны в семантическом аспекте. Их основная роль – роль референтов –позволяет углубить и расширить семантику предложения. Нередко именно определения несут основную смысловую нагрузку. Синкретичные определения формируются на нескольких направлениях. В большей части употреблений синкретизм обусловлен двойной морфологической природой главного компонента – отглагольного существительного, обладающего наряду с семантикой предметности семой процессуальности. Здесь проявляется синкретизм на основе совмещения синтаксических связей и отношений. Даже синонимическая замена согласованного определения несогласованным даёт эффект присутствия не одного предмета, а двух: кожаный портфель – портфель из кожи, молочный пакет – пакет из-под молока.  Синкретичными в подавляющем большинстве случаев являются несогласованные определения. Они очень продуктивны и широко распространены в речи, так как богаче по семантике, чем согласованные определения. Значение определения совмещается у предложных и предложно-падежных словоформ  с объектным и обстоятельственным значениями, которые сформировались в глагольных словосочетаниях. Семантика несогласованных управляемых определений характеризуется многокомпонентностью. Они сочетают значения определения со значениями дополнения и обстоятельства, которые проявляются в разной степени. Синкретизм определения может обусловливаться наличием в роли поясняемого слова отглагольного существительного, которое  содержит в своём семном составе разные объёмы процессуальных компонентов. Так, существительные, образованные от прямо переходных глаголов, содержат сему процессуальности в максимальном объёме  и формируют, прежде всего, объектные синтаксические отношения, совмещённые с атрибутивными: ремонт (чего? какой?) дома, засолка (чего?  какая?) капусты.  Ближайшие синонимичные замены выявляют объектные отношения: ремонтировать дом (а не домашний ремонт), засолить капусту (а не капустная засолка). Вопрос чего? является не только падежным, формальным, но и смысловым, выявляющим отношения между действием и объектом действия. Атрибутивные отношения здесь обусловлены морфологической принадлежностью поясняемого слова-существительного, они более формализованы.
Второй уровень синкретизма наблюдается при поясняемом слове, выраженном  отглагольным существительным, образованном от глагола речи, мысли, чувства по непродуктивным традиционным моделям: разговор о сенокосе, мысль о дочери, любовь к матери и т.д. В них трудно выделить превалирующую сему, объектные и атрибутивные отношения уравновешиваются. Когда отглагольное существительное переосмысливается  и получает значение предмета (результата), оно теряет сему процессуальности, и синтаксические отношения превращаются в атрибутивные, между предметом и признаком предмета: сочинение  (чьё?) ученика, решение (чьё?) директора и т.д.
В романе  наиболее частотна вторая модель. Распространяемые существительные со значением речи, мысли, чувства обусловливают синкретизм зависимого компонента, совмещающего семантику  несогласованного определения и дополнения:
Их разговор благоразумный                разговор какой? о чём?
О сенокосе, о вине,
О псарне, о своей родне,
   Конечно, не блистал ни чувством,
Ни поэтическим огнём,
Ни остротою, ни умом,
Ни общежития искусством…

…К гостям усердие большое,
Варенье, вечный разговор
Про дождь, про лён, про скотный двор…
Взойдёт ли он, тотчас беседа
Заводит слово стороной
О скуке жизни холостой…
Онегин без труда узнал
Его любви младую повесть…              повесть  какую? о чём?
…И мысль об ней одушевила
Его цевницы первый стон.
…Но просто вам перескажу
Преданья русского семейства,
Любви пленительные сны
Да нравы нашей старины.

Показательно, что субстантив нравы не содержит семы процессуальности и поэтому формирует только атрибутивные отношения без других семантических оттенков: нравы чьи? старины (старинные).
Её тревожит сновиденье.
Не зная, как его понять,
Мечтанья страшного значенье
Татьяна хочет отыскать.
Я вспомню речи неги страстной,
Слова тоскующей любви… 
…Я, бывало,
Хранила в памяти не мало
Старинных былей, небылиц
Про злых духов и про девиц…
Неправильный, небрежный лепет,
Неточный выговор речей
По-прежнему сердечный трепет
Произведут в груди моей…
                                    …Я прочёл
Души доверчивой признанья,
Любви невинной излиянья.
Негодованье, сожаленье,
Ко благу чистая любовь
И славы сладкое мученье
В нём рано волновали кровь.
…Вся жизнь моя была залогом   залогом каким? чего? свидания ка-
Свиданья верного с тобой…      кого? с кем? 
…Ты видишь, дело о письме       дело какое?  о чём? о письме каком?
     К Онегину.                                кому? к Онегину
Татьяна верила преданьям
Простонародной старины,
И снам, и карточным гаданьям,
И предсказаниям луны.

Он был неглуп; и мой Евгений,
Не уважая сердца в нём,
Любил и дух его суждений,
И здравый толк о том о сём.

Я не предвижу возражений
На представление моё.
Мой бедный Ленский! За могилой
В пределах вечности глухой
Смутился ли, певец унылый,
Измены вестью роковой… вестью какой? о чём?
И я, в закон себе вменяя
Страстей единый произвол,
С толпою чувства разделяя,
Я музу резвую привёл
На шум пиров и буйных споров…
                      Про одно именье
Наследников сердитый хор
Заводит непристойный спор.
Привычка свыше нам дана;
Замена счастию она.
Характерным для пушкинского стиля является инверсивная препозиция зависимого определения-дополнения, ещё ярче актуализирующая его роль в предложении. Семантика отглагольных существительных, включая другие словообразовательные маркеры, может синонимически варьироваться, так расширяется круг номинативов, формирующих синкретичную синтаксическую семантику:
Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли… бытописания какого? чего?
…Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность… преданность какая? чему?
…Страстей игру мы знали оба…   игру какую? чем?
Вот наш Онегин сельский житель,
Заводов, вод, лесов, земель
Хозяин полный…                                хозяин чего? какой?
…Он был свидетель умилённый
Её младенческих забав…
…Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы…                 издатель чего? какой?
…Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум…
…Но я бороться не намерен
Ни с ним покамест, ни с тобой,
Певец Финляндки молодой!   певец какой? о ком?

Наблюдается  совмещение атрибутивного и объектного значений на фоне метафоризации, ещё более осложняющей семантику второстепенных членов предложения:
                           Я с вами знал
Всё, что завидно для поэта:
Забвенье жизни в бурях света,
Беседу сладкую друзей.

…Смутился ли певец унылый,
Измены вестью роковой…
Насыщенность синкретичными членами предложения бывает максимальной:
Быть может, в мысли нам приходит
Средь поэтического сна
Иная, старая весна
И в трепет сердце нам приводит
Мечтой о дальней стороне,
О чудной ночи, о луне…
В шести строках восемь синкретичных членов.  Среди них два дуплексива – два второстепенных члена с двойными синтаксическими связями. Оба однородных сказуемых содержат разную степень  синтаксической нерасчленённости.  Фразеологизация первого сказуемого допускает двойное толкование первых двух второстепенных членов: приходит в мысли кому? в мысли какие? наши. Словоформа нам может квалифицироваться и как субъектное дополнение, и как синкретичное определение. Обстоятельства средь сна,  в трепет имеют семантику состояния, в которой всегда присутствуют другие семы (локативные, образа действия и др.). Вторая словоформа нам зависит от второго однородного сказуемого и от обстоятельства состояния в трепет, кстати, и это обстоятельство может рассматриваться в составе сказуемого, выражающего состояние субъекта. Словоформа мечтой совмещает семантику дополнения и обстоятельства образа действия. От неё зависят три однородных синкретичных  несогласованных определения с объектной семантикой (мечтой какой? о чём?).
Отглагольное существительное, образованное от непереходного глагола, распространяется со стороны обстоятельственного признака предмета: признака по месту, времени, способа, цели, причины и т.д. Такое распространение возможно и при существительном неглагольной семантики. Сема  процессуальности отглагольного существительного  восполняется обстоятельственным значением, поэтому  так  разнообразны синкретичные определения с обстоятельственным значением:
– признак предмета по месту:
   …Луну, небесную лампаду,
Которой посвящали мы
Прогулки средь вечерней тьмы… прогулки какие? когда?
   Перескажу простые речи
Отца иль дяди-старика,
Детей условленные встречи    встречи какие? где?
У старых лип, у ручейка…
…Он вас пленит, я в том уверен,
Рисуя в пламенных стихах,
Прогулки тайные в санях…
– признак предмета по времени:
…Но дней минувших анекдоты
От Ромула до наших дней 
Хранил он в памяти своей 
Он умер в час перед обедом…
Я помню море пред грозою…
Онегин шкафы отворил;
В одном нашёл тетрадь расхода,
В другом наливок целый строй, 
Кувшины с яблочной водой
И календарь осьмого года.
Но эта важная забава
Достойна старых обезьян
Хвалёных дедовских времян…
 …Всё украшало кабинет
Философа в осьмнадцать лет.

– признак предмета по цели:

И щётки тридцати родов
И для ногтей и для зубов…
Верней нет места для признаний
И для вручения письма.
…Съезжались недруги и други,
Охотники до похорон… 

– признак предмета по образу действия сочленённого с ним сказуемого:

… Но я привык к его язвительному спору,
И к шутке с желчью пополам…

Семантика конкретного предмета, особенно одушевлённого, привносит в подобные словосочетания и третье значение – объекта:
Она глядит – и сердце в ней
Забилось чаще и сильней.
    В забвенье шепчет наизусть
Письмо для милого героя…   письмо какое?  для кого? с какой целью?
…Обычай деспот меж людей…

И здесь в одном предложении обнаруживаем пять синкретичных членов: 
   …На солнце иней в день морозный,
И сани, и зарёю поздной
Сиянье розовых снегов,      (сиянье какое? когда?)
И мглу крещенских вечеров   (мглу какую? когда?)

Синкретизм  в данном предложении обусловлен не только двойной морфологической природой определяемых субстантивов, но и эллипсисом глагольной формы.

Синкретизм определений, обусловленный эллипсисом
При эллипсисе  сказуемого его состав берёт на себя функции имплицитного предикатного центрального компонента, сохраняя и свою первичную функцию распространителей.  В результате в словоформе сочетаются два пласта значений, так как новое значение создаётся новыми синтаксическими связями и отношениями:
Везде высокие покои,
В гостиной штофные обои,
Царей портреты на стенах, 
И печи в пёстрых изразцах…

Портреты, которые висели на стенах – при стяжении обстоятельство места на стенах получает атрибутивное значение: портреты какие? где?
…страшные рассказы
Зимою в темноте ночей
Пленяли больше сердце ей.

Могу ли их себе представить
С «Благонамеренным» в руках!

Вдовы Клико или Моэта
Благословенное вино
В бутылке мёрзлой для поэта
На стол тотчас принесено.

…Трике,
К ней обратясь с листком в руке,
Запел, фальшивя.

Венка на ветви нет.

И вот уж с ним пред алтарём
Она стыдливо под венцом
Стоит с поникшей головою,
С огнём в потупленных очах,
С улыбкой лёгкой на устах.

Инверсивная позиция  словоформы под венцом сообщает ей атрибутивную семантику, при прямом порядке слов эта словоформа входит в состав сказуемого: стоит под венцом, сохраняя сему состояния.
И вдруг перед собою
С холма господский видит дом,
Селенье, рощу под холмом
И сад над светлою рекою.

…  (везут) варенье в банках.

…И прерывал его меж тем
Разумный толк без пошлых тем,    
Без вечных истин, без педантства…
Ср.:  толк, в котором не было пошлых тем, вечных истин и педантства.
А мне, Онегин, пышность эта,
Постылой жизни мишура,
Мои успехи в вихре света,
Мой модный дом и вечера,
Что в них?    
                            
Поясняемые члены имеют только значение предметности, зависимые слова конкретизируют определяемый предмет, сохраняя связи с опущенным сказуемым и поэтому влияя своей обстоятельственной семантикой  на осложнение синтаксических отношений.

Синкретизм, обусловленный двойной зависимостью члена предложения (дуплексив).
Второстепенные члены предложения с двойной связью  и разнонаправленными отношениями всегда синкретичны. В поэтическом тексте двойная зависимость члена предложения часто возникает по причине его инверсии, так как инверсия здесь максимально частотна, потому что  семантически информативна. Она в первую очередь актуализирует какой-либо компонент стиха. Обычно инверсивные члены предложения сочетают значения определения и обстоятельства: 
В саду служанки, на грядах,
Сбирали ягоды в кустах…
Словоформа в кустах позиционно зависит и от сказуемого и от дополнения: сбирали где? ягоды какие?
…С неизъяснимою красой
Он видит Ольгу пред собой.
Ольгу какую? видит перед кем? где? Словоформа пред собой зависит и от сказуемого и от дополнения, совмещая значения дополнения, обстоятельства места и определения.
Потух огонь на алтаре!..
 потух где? на чём?  огонь какой? 
Венка на ветви нет.      
 Венка какого?  нет где?
И вот уж с ним пред алтарём
Она стыдливо под венцом
Стоит с поникшей головою,
С огнём в потупленных очах,
С улыбкой лёгкой на устах.

Словоформа под венцом одновременно входит и в состав составного именного сказуемого со статуарной знаменательной связкой, и может квалифицироваться как обстоятельство состояния и как несогласованное определение (она какая? под венцом).  Обстоятельства образа действия с огнём, с улыбкой распространены синкретичными определениями с локативной семантикой в очах, на губах.
Самый частотный дуплексив в романе – словоформа один во всех формах и грамматических значениях.  Отмечены все возможные переходы  от именной части сказуемого к дуплексиву - распространителю:
Вообрази, я здесь одна…      
        И всё грустит она
Да бродит по лесам одна.

Во втором предложении появляется  оттенок количественной семантики, хотя словоформа осознаётся в составе сказуемого.
По-другому воспринимается словоформа одна в препозиции по отношению к спрягаемому глаголу:
…Татьяна в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит…
Препозитивное употребление синкретичной словоформы актуализирует её атрибутивную и количественную семантику. Атрибутивная семантика показывает на грамматическую связь с подлежащим, обстоятельственная меры – со сказуемым. Дуплексив не теряет синкретизма и в составе обособленного члена предложения:
Один среди своих владений,
Чтоб только время проводить,
Сперва задумал наш Евгений
Порядок новый учинить.

Отсутствие семы ограничения в дуплексиве доказывается присутствием ограничительно-выделительной частицы в придаточном предложении. Однако в препозиции дуплексива возможно присоединение третьего оттенка значения – выделительно-ограничительного:
                   Венка на ветви нет;
Один, под ним, седой и хилый
Пастух по-прежнему поёт
И обувь бедную плетёт.

Одна, печальна под окном,
Озарена лучом Дианы,
Татьяна бедная не спит
И в поле тёмное глядит.

Интерпозиция синкретичного количественного определения  ещё более функционально  приближает его к выделительно-ограничительной частице только:
 «Сосед наш неуч; сумасбродит;
Он фармазон; он пьёт одно
Стаканом красное вино…»
…Всегда, везде одно мечтанье,
Одно привычное желанье,
Одна привычная печаль.
…Все для мечтательницы нежной
В единый образ облеклись,
В одном Онегине слились.
Интерпозиция  актуализирует семантический компонент ограничения. Сама сема ограничения связана с семой количества– единственности. Здесь наблюдается позиционный синкретизм:
…Но в тёмном зеркале одна
Дрожит печальная луна…
Луна какая? дрожит в каком количестве? + только
…Онегин мой
Один уехал спать домой.
Приехав, он прямым поэтом
Пошёл бродить с своим лорнетом
Один над морем – и потом
Очаровательным пером (каким образом? чем?)
Сады одесские прославил.

Кстати, и словоформа только употребляется в тексте одновременно и как частица, и как компонент составного временного союза:
И нынче – Боже! – стынет кровь,
Как только вспомню взгляд холодный
И эту проповедь…

В качестве дуплексивов встречаются и другие словоформы:
…Бразды пушистые взрывая,
Летит кибитка удалая…
Кибитка какая? летит почему?

Свой пистолет тогда Евгений,
Не преставая наступать,
Стал первый тихо подымать.

В современном языке дуплексив первый чаще употребляется в форме творительного падежа (стал первым поднимать), который дифференцирует её зависимость именно от сказуемого, тогда как форма рода дуплексива зависит от подлежащего. Синтаксические дуплексивные связи могут ослабляться:
На красных лапках гусь тяжёлый,
Задумав плыть по лону вод,
Ступает бережно на лёд.
Гусь какой? ступает как? на лапках. Обстоятельство на лапках, находясь рядом с подлежащим, наполняется атрибутивным содержанием, одновременно относится к сказуемому, выражая  способ действия.
В одном предложении может быть несколько дуплексивов:
Но ныне… памятник унылый 
Забыт. К нему привычный след
Заглох. Венка на ветви нет;
Один, под ним, седой и хилый
Пастух по-прежнему поёт
И обувь бедную плетёт.

След какой? заглох где? Интересно, что в словоформе к нему, находящейся в сильной позиции (начинающей  предложение) в составе подлежащего, первичной семой является атрибутивная, так как постановка локативного вопроса от сказуемого противоречит форме направления движения (заглох к кому? – вряд ли возможно). Таким образом, позиционная актуализация может пересиливать объективно заложенные в предложении  синтаксические связи и отношения.
Венка какого? нет где? толкование зависимостей словоформы один см. выше.

Синкретичные  обстоятельства
Синкретичные обстоятельства могут совмещать несколько обстоятельственных значений или обстоятельственную семантику с  атрибутивной:
Так думал молодой повеса, 
Летя в пыли на почтовых, 
Всевышней волею Зевеса
Наследник всех своих родных.

Наследник (какой? по какой причине?) волею (по воле, потому что повелел Зевс)- семантика причины и соответствия.
Быть может, волею небес,
Я перестану быть поэтом…
Служив отлично-благородно,
Долгами жил его отец…

Жил как? при помощи чего? при каком условии? – словоформа долгами совмещает три обстоятельственных значения.
Кончаю! Страшно перечесть…
Стыдом и страхом замираю… – обстоятельство образа действия и следствия.
Она зари не замечает,
Сидит с поникшею главой…– обстоятельство образа действия и сопровождения.
    Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский на дуэль            
Звал  куда? с какой целью? на дуэль.
   Увы, на разные забавы
Я много жизни погубил! –
Обстоятельство цели и дополнение (погубил с какой целью?  на что?).
«Я влюблена», – шептала снова
Старушке с горестью она  (как? почему?)
Отмечены и другие случаи совмещения обстоятельственных значений.
Синкретизм целевых и причинных отношений:
Зачем у вас я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться я должна;
Что я богата и знатна,
Что муж в сраженьях изувечен,
    Что нас за то ласкает двор? 
Местоимение зачем, употребляющееся в функции причины, свидетельствует об архаической многозначности, нерасчленённости целевых и причинных синтаксических отношений, сохраняющихся в пушкинскую эпоху и встречающихся неоднократно:
Зачем вечор так рано скрылись? –
Был первый Оленькин вопрос.
Обстоятельства сопровождения, осложнённые другими видами обстоятельственной семантики.
Обстоятельство сопровождения, времени, образа действия:
     Онегин с первого движенья, 
К послу такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов.

Обстоятельства сопровождения, места и дополнения:
    Исчезла ревность и досада
Пред этой ясностию взгляда,
Пред этой нежной простотой,
Пред этой резвою душой!..

Обстоятельство сопровождения и цели.
    Потом, в отплату лепетанья,
Её сердечного признанья
Умильно требуют оне. 

Семантика сопровождения и причины:
Татьяна (русская душою,
Сама не зная, почему)
С её холодною красою
Любила русскую зиму.

Частотны редкие в художественном тексте обстоятельства состояния, чаще эти словоформы выступают в составе сказуемого с семантикой состояния. Обстоятельства состояния выражают состояние окружающей среды, обстановки, ситуации:
Татьяна в темноте не спит
И тихо с няней говорит.
                             Тобою
Среди тревог и в тишине,
Я насладился… и вполне
Довольно!
…Там у ручья в тени густой
Поставлен памятник простой.

Зимой, когда ночная тень
Полмиром доле обладает,
И доле в праздной тишине, 
При отуманенной луне,  
Восток ленивый почивает,
В привычный час пробуждена
Вставала при свечах она. 

И всё дремало в тишине
При вдохновительной луне.

Осталася во тьме морозной
Младая дева с ним сам-друг…

В окне сквозь мёрзлое стекло
Зари багряной луч играет…

Словоформы с предлогом при выражают не только состояние, но
и время, и условие (когда (если)  вставала луна, зажигали свечи).
…И на могиле при луне,
Обнявшись, плакали оне.

Пушкин использует и другую форму условного обстоятельства (с добавлением целевой семантики):
Стихи на случай сохранились,
Я их имею; вот они…

Реже обстоятельства состояния выражают психологическое состояние персонажа:
Он смотрит в сладком умиленье…

  В смятенье Таня торопилась,
Пока звезда ещё катилась,
Желанье сердца ей шепнуть.

    И там же надписью печальной
Отца и матери, в слезах, 
Почтил он прах патриархальный…

Погибнешь, милая; но прежде
Ты в ослепительной надежде
Блаженство тёмное зовёшь…

Ты в сновиденьях мне являлся…
… В душе твой голос раздавался…

Он стал чертить в душе своей
Карикатуры всех гостей.

   В тоске безумных сожалений
К её ногам упал Евгений…
                             Тобою,
Среди тревог и в тишине,
Я насладился… и вполне;
Довольно! 
И сердцем далеко носилась
Татьяна, смотря на луну…

В последнем примере семантика состояния совмещается со значением образа действия, может совмещаться  и с определительным значением:
…по сердцу я нашла бы друга…;
с семантикой времени и степени:
…До гроба ты хранитель мой…
К семантике образа действия присоединяется значение времени и условия:
          …в разборе строгом, 
       На тайный суд себя призвав,
Он обвинял себя во многом…
или условия, к которому присоединяется семантика образа действия:
Она вздрогнула и молчит;
И на Онегина глядит
Без удивления, без гнева…

Обстоятельства соответствия:
По тайной воле провиденья,
Восходят, зреют и падут…
…Душа в ней долго поневоле
Судьбою Ленского полна…

Совмещение обстоятельственного и объектного значений
Объектную семантику обусловливает принадлежность зависимого субстантива к конкретным, особенно одушевлённым, существительным, хотя чаще встречаются абстрактные существительные.
– значения образа действия  и объектное:
Но изменяет пеной шумной
Оно желудку моему…

– причинное и объектное  значения:
Благодарю за наслажденья,
За грусть, за милые мученья,
За шум, за бури, за пиры,
За все, за все твои дары;
Благодарю тебя.

    За что ж виновнее Татьяна?
За то ль, что в милой простоте
Она не ведает обмана
И верит избранной мечте?
За то ль, что любит без искусства,  
Послушная владенью чувства…

    – наиболее дифференцированно выражена локативная  и объектная  семантика, здесь максимально чётко прослеживается предметная отнесённость определяемого субстантива. Семантика конкретного предмета, выражаемая именем существительным,  обусловливает совмещение локативного и объектного значений:
…Татьяна пред окном стояла…
     Она его не подымает
И, не сводя с него очей,
От жадных уст не отымает
Бесчувственной руки своей…

А нынче! – что к моим ногам
Вас привело?
   Как с вашим чувством и умом
Быть чувства мелкого рабом!     

А ты, младое вдохновенье,
Волнуй моё воображенье,
Дремоту сердца оживляй,
В мой угол чаще прилетай,
Не дай остыть душе поэта,
Ожесточиться, очерстветь
И наконец окаменеть
В мертвящем упоенье света,
   Среди бездушных гордецов,
Среди блистательных глупцов.
Объектное и целевое  значения:
…Оно своей игрой и пеной
(Подобием того-сего)
Меня пленяло: за него
Последний бедный лепт, бывало,
Давал я. Помните ль, друзья?

Сейчас отдать я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот блеск, и шум, и чад
За полку книг, за дикий сад,
За наше бедное жилище,
За те места, где в первый раз,
Онегин, видела я вас,
Да за смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей…

В романе отмечены архаичные случаи управления, эти словоформы свидетельствуют именно о процессе становления нового русского языка:
По старине торжествовали
В их доме эти вечера…
Я шлюсь на вас, мои поэты…
…Четой
Идут за стол рука с рукой.
…А то, скучая наслажденьем,
Невольник хитрый из оков
Всечасно вырваться готов.

И позабыла речь Богов
Для скудных, странных языков,
Для песен степи, ей любезной…

К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам…

И долго, будто сквозь тумана,
Она глядела им вослед…

Некоторые архаичные формы с обстоятельственным значением  (преимущественно причинным) остались в современном разговорном стиле, уйдя из нормативного языка:
…Но, девы томной
Заметя трепетный порыв,
С досады взоры опустив,
Надулся он…  Оттого ли,
Что он и вправду тронут был,
Иль он, кокетствуя, шалил,
Невольно ль или из доброй воли,
Но взор сей нежность изъявил…

Любил методу он из чувства,
И человека растянуть
Он позволял не как-нибудь,
Но в строгих правилах искусства.

Наряду с многочисленными разнообразными формами выражения сравнения, находим архаичное употребление в сочетании с другими архаичными формами  (4, ХХШ):
Любви безумные страданья
Не перестали волновать
Младой души, печали жадной;
Нет, пуще страстью безотрадной
Татьяна бедная горит;
Её постели сон бежит;
Здоровье, жизни цвет и сладость,
Улыбка, девственный покой,
Пропало всё, что звук пустой,
И меркнет милой Тани младость:
Так одевает бури тень
Едва рождающийся день.

Очень часто рядом употребляются несколько разных форм, выражающих сравнение, или сравнение рядом с метафорой (7, ХLУП):
Но Таня, точно как во сне,
Их речи слышит без участья,
Не понимает ничего,
И тайну сердца своего,
Заветный клад и слёз, и счастья,
Хранит безмолвно между тем
И им не делится ни с кем.

На страницах романа широко представлена древняя грамматико-семантическая многозначность, когда одна словоформа выражает самые разные синтаксические значения. Чемпионом является субстантивная форма творительного падежа, отмеченная ещё А.А. Потебнёй, впервые описавшим десять значений творительного падежа. В одном контексте встречаем словоформу в творительном падеже, которая является разными членами предложения:
    Татьяна любопытным взором   как?
На воск потопленный глядит:
Он чудно вылитым узором    чем? как? каким состоянием?
Её что-то чудное гласит;
Из блюда, полного водою,  чем? – дополнение с семантикой вмещения
Выходят кольца чередою  как? – обстоятельство сравнения.
Глядит (как?) любопытным взором (с любопытством) – обстоятельство образа действия;
гласит узором – дуплексив, который может быть рассмотрен  в составе сказуемого и как синкретичное обстоятельство с семантикой дополнения; полного водою – дополнение со значением вмещения; выходят чередою – обстоятельство сравнения.
Совмещаться могут значения состояния и образа действия:
               Чтенью предалася
Татьяна жадною душой…
Значения состояния, образа действия и степени:
       С неизъяснимою красой
Он видит Ольгу пред собой.
Форма творительного падежа выражает семантику качественного признака;
…Кругла, красна лицом она… Ср.: красным лицом;
семантику образа действия и степени:
                                   …то из ушей
Златые серьги вырвет силой…
Семантику образа действия и меры:
Татьяна в оглавленье кратком
Находит азбучным порядком
Слова…
    В одном контексте нередки сочетания творительного падежа с разным значением:
…В сугробах снежных перед нею
Шумит, клубит волной своею
Кипучий, тёмный и седой
Поток, не скованный зимой…

Волной – синкретичное обстоятельство образа действия и сравнения с оттенком дополнения, зимой – наречие времени. Метафорическое обстоятельство  образа действия с оттенком орудийного дополнения и дополнение со значением косвенного объекта:
    Но вот багряною рукою
Заря от утренних долин
Выводит с солнцем за собою
Весёлый праздник именин.

…И вот с осанкой важной,
Куплетом мучимый давно,
Трике встаёт…

Одна словоформа может объединять семантику дополнения и обстоятельства:
                Люблю я час
Определять обедом, чаем
И ужином…
В какую бурю ощущений
Теперь он сердцем погружён!
                              …   За ним
Довольно мы путём одним
Бродили по свету.

Исчезла ревность и досада
Пред этой ясностию взгляда,
Пред этой нежной простотой,
Пред этой резвою душой!..

Рядом могут употребляться формы творительного падежа с позиции именной части сказуемого и синкретичного обстоятельства:

…Всем сердцем юношу любя,
Был должен оказать себя
Не мячиком предрассуждений,
Не пылким мальчиком, бойцом,
Но мужем с честью и с умом.

Иногда достаточно сложно однозначно квалифицировать семантическую принадлежность обстоятельства, тем более что актуализация того или иного компонента не зависит от грамматических и пунктуационных правил, которых   и не существовало в пушкинские времена. Часто пунктуационно показывается углубление семантики обстоятельств, но кем – автором или редакторами – неясно:
И кучера, вокруг огней,
Бранят господ и бьют в ладони…
Поэт в жару своих суждений
Читал, забывшись, между тем
Отрывки северных поэм…
Пунктуационная система во времена Пушкина только начинала складываться, особенно это касается знаков середины предложения.

Инфинитив в разных функциях
Морфологический синкретизм инфинитива обусловливает разнообразие его синтаксических функций. С.Я. Гехтляр пишет: «Особенности инфинитива обнаруживаются, в частности, в том, что актуальное семантическое содержание предложения с инфинитивом возникает на уровне высказывания, а сами элементы языка как системы средств, из которых высказывание строится, обладают лишь потенциальным семантическим содержанием…  Язык как функционирующее средство переводит присущую элементам способность к участию в выражении той или иной семантики (парадигматические свойства)  в актуальные синтагматические отношения. Таким образом, парадигматические отношения существуют у инфинитива с другими формами глагола (Встать! – Встань!), а применительно к предложениям инфинитивного класса их можно видеть в отношениях между типами и разновидностями (ср.: Выходить! – Вам выходить первому).  В романе инфинитив употребляется широко и разнообразно.  Выше было показано, насколько сгущенно он используется в функции составного глагольного сказуемого.
Нередко он выступает как подлежащее при составных именных сказуемых с семантикой оценки:
Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюблёнными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой всё ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!

…Внушать любовь для них беда,
Пугать людей для них отрада.

Инфинитив часто употребляется в функции обстоятельства цели:
Под вечер иногда сходилась (с какой целью?)
Соседей добрая семья,
Нецеремонные друзья,
И потужить, и позлословить,
И посмеяться кой о чем. 

…Сбежалась челядь у ворот
Прощаться с барами…

И вы, читатель благосклонный, 
В своей коляске выписной
Оставьте град неугомонный,
Где веселились вы зимой;
С моею музой своенравной
Пойдёмте слушать шум дубравный
Над безымянною рекой…

Дитя расчёта и отваги,
Идёт купец взглянуть на флаги,
Проведать, шлют ли небеса
Ему знакомы паруса,
Какие новые товары
Вступили нынче в карантин?

   Пускаюсь ныне в новый путь 
От жизни прошлой отдохнуть.

Инфинитив выступает в роли дополнения при выражении действия другого по отношению к субъекту действия сказуемого субъекта. В этом случае сказуемое выражается глаголами побуждения:
     Проходит время; между тем
Прикажут (что?) Ольге чай готовить.

Но тише! Слышишь? Критик строгий
Повелевает (что?) сбросить нам
Элегии венок убогий
И нашей братье рифмачам 
Кричит…

…Чьё сердце опыт остудил
И забываться запретил!
Примчались. Он слуге велит
Лепажа стволы роковые
Нести за ним, а лошадям
Отъехать в поле к двум дубкам.

Отмечены и переходные случаи, когда глагольная форма совмещает семантику и простого глагольного сказуемого, и связочного компонента:
                      …И, негодуя,
Поклялся Ленского взбесить
И уж порядком отомстить.
Инфинитив с синкретичным значением дополнения и обстоятельства цели:
Девчонки прыгают заранее;
Но кушать подали.

Пушкин употребляет разговорные имплицитные структуры, в которых семантика изъяснительного придаточного заменяется инфинитивом  глагола, который требует семантического восполнения:
Он думал Оленьку смутить,
Своим приездом поразить…
Ср.: Он думал, что Оленька смутится…
Реже инфинитив отмечен в функции определения:
…Оленька и мать
Велели звать, и нет причины
Тебе на зов не приезжать.
Причины какой? не приезжать.

…Покойно жизнь его катилась;
Под вечер иногда сходилась
Соседей добрая семья,
Нецеремонные друзья
И потужить, и позлословить,
И посмеяться кой о чём.

Значение определения совмещается с семантикой цели.
         Но прежде просит позволенья
Пустынный замок навещать,
Чтоб книжки здесь одной читать.
В одном предложении видим совмещение инфинитивов  в разной функции (дополнения и обстоятельства цели):
Спешит Онегин одеваться,
Слуге велит приготовляться
С ним вместе ехать и с собой
Взять также ящик боевой.
Спешит с какой целью?  велит что? приготовляться, приготовляться к чему?
Сгущение инфинитивных предложений в сочетании с рядами однородных членов выражает яркую экспрессию  (гл. 7, ХХУП): 
На суд взыскательному свету
Представить ясные черты
Провинциальной простоты,
И запоздалые наряды,
И запоздалый склад речей;
Московских франтов и Цирцей
Привлечь насмешливые взгляды!..

Выражение семантики сравнения
В романе необычайно богата палитра выражения сравнения: от словоформы до организации сложного синтаксического целого и текста.  Категория сравнения теснейшим образом связана с понятиями  «метафора», «модальность», «оценка». Синтаксическая категория сравнения формируется на пересечении двух категорий: метафоры (имплицитного сравнения с предикатной этимологией) и грамматической структуры с  маркером сравнения как. Метафора  традиционно определяется как «скрытое сравнение», то есть образованное на основе ассоциативного переноса значений по сходству без привлечения грамматических маркеров. Метафора включена как понятие в лексическую систему языка. Однако метафора, по верному замечанию Н.Д. Арутюновой, содержит скрытый потенциал предикативности: метафора – всегда оценка, всегда предикат. Понятие метафоры относится к когнитивному уровню языка. 
Сравнение грамматически маркировано при помощи лексических, морфологических и синтаксических средств,  но система маркеров существует в функционально-семантическом поле переходов: от союза к частице и от частицы к союзу.  На одной точке шкалы переходности – словоформа творительного падежа имени существительного в функции обстоятельства сравнения – на другой типовая модель микротекста с ведущей сравнительной семантикой. В системе сложноподчинённого предложения – синтаксической единице, в которой семантика сравнения маркирована максимально ярко, – в точке А предложения с семантикой полного тождества на основе сходства предметов, явлений, признаков, ситуаций: Марта смеялась тоненьким радостным смехом, как смеются благонравные дети (Ф. Сологуб),  на другом, в точке Б,  – сравнительно-сопоставительные фразеологизированные СПП: Чем ближе был дом, тем сильнее было колебание и раздумье  (Е. Чириков) и сравнительные СПП со значением противопоставления: Я решилась лучше пойти в монастырь и даже умереть, чем сделаться женою ненавистного человека  (В. Нарежный).
В грамматически маркированных сравнительных конструкциях одновременно выражается субъективная модальность. Говорящий оценивает достоверность излагаемого факта со своей точки зрения, одновременно оценивая  ситуацию. Так сравнение приближается к экспрессивным средствам языка, лексическим, морфологическим и особенно синтаксическим. Часто они бывают слиты воедино. Между словоформой и сложноподчинённым предложением существует множество конструкций переходного характера. Центр этой шкалы, зону АБ, занимает сравнительный оборот, содержащий имплицитный тавтологизированный предикат, который содержится в главном предложении и второй раз не повторяется: Лесов не был суеверен, разве что под конец войны, как [было суеверно – Л. Б.]  большинство фронтовиков…  (Г. Бакланов).  Возникновение имплицитных структур, имеющих метафорическую семантику, обусловлено эволюцией структур с семантикой сравнения, действием закона экономии языковых средств, в результате чего повторяющиеся фрагменты подвергаются элиминированию. Ядерные структуры – СПП – характеризуются наименьшей степенью метафоричности, или даже её отсутствием, так как сопоставление  в них носит предельно конкретный характер и они обладают максимальным набором дифференциальных категориальных форм. В имплицитных конструкциях, в которых реализуется наиболее обобщённое сопоставление, степень метафоризации наибольшая.
При рассмотрении оппозиционных понятий «сравнение» – «метафора» выявляется огромный переходный слой структур, в котором функционируют модели, совмещающие признаки сравнения и метафоры. Максимально проявляющийся здесь синкретизм можно объяснить противоборством тенденций использования языковых и речевых средств. Это тенденции к увеличению числа сем в средствах выражения мысли или, наоборот, к их количественному уменьшению, к становлению и развитию новых моделей, к замене одних моделей другими, к утрате языковых моделей, особенно дублирующих друг друга. Поэтому большинство сравнительных конструкций, особенно сложноподчинённых предложений, синкретично. Среди них чаще всего встречаются сравнительные СПП, осложненные семантикой причины, условия, отвергнутой цели. Не случайно так широко представлена система  разнообразных сравнительных конструкций в романе.
Здесь мы наблюдаем тонкие переходы от лексического сравнения к синтаксически выраженному сравнению. Метафорами буквально насыщена художественная ткань романа. Встречаются и фразеологизмы со сравнительным значением:
…Им квас как воздух был потребен…
Как тень она без цели бродит…
Поэта память пронеслась
Как дым по небу голубому…
…И, как огнём обожжена,
Остановилася она…
Здесь мы исследуем употребление синтаксических конструкций, среди которых представлены и традиционные фольклорные, и оригинальные авторские.  Прежде всего это фольклорная форма сравнения на базе параллельного сопоставления двух явлений, природного и субъектного, характерная для народной лирической песни и былины:
У ночи много звезд прелестных,
Красавиц много на Москве.
Переходную форму представляют структуры с лексически выраженным сравнением. Это предложения с глаголом-сказуемым походить в разных формах, а также однокоренным прилагательным в роли сказуемого: 
Как походил он на поэта,
Когда в углу сидел один…

Краткое прилагательное подобен  (подобно) ещё не перешло в предлог, здесь оно сказуемое:
Но ты, Бордо, подобен другу,
Который в горе и в беде,
Товарищ завсегда, везде,
Готов нам оказать услугу
Иль тихий разделить досуг.

Не тут-то было: как и прежде,
На встречу бедного певца
Прыгнула Оленька с крыльца,
   Подобна ветреной надежде,
Резва, беспечна, весела,
Ну точно так же, как была.

Переход к сравнительному предлогу уже обозначен нейтрализующей формой среднего рода, не согласующейся с подлежащим:
…За ним строй рюмок узких, длинных,
Подобно талии твоей,
Зизи, кристалл души моей,
Предмет стихов моих невинных,
Любви приманчивый фиал,
Ты, от кого я пьян бывал!

А далее видим сформировавшийся предлог с семантикой сравнения:
…Блистая взорами, Евгений
Стоит подобно грозной тени…
                  …Ныне злобно,
Врагам наследственным подобно,
Как в страшном, непонятном сне,
Они друг другу в тишине
Готовят гибель хладнокровно…

Встречается сравнение, выраженное при помощи форм сравнительной степени прилагательных:
…и голосок её звучит
Нежней свирельного напева…
…И, утренней зари бледней
И трепетней гонимой лани,
Она темнеющих очей
Не подымает…
Но ярче всех подруг небесных
Луна в воздушной синеве.

Среди союзных средств, оформляющих разные сравнительные конструкции (обстоятельства сравнения, сравнительные обороты, сравнительные придаточные предложения), чаще всего употребляется союз как, однако встречается и многозначный фольклорный союз что в сравнительном значении как синтаксический архаизм уже в пушкинскую эпоху:
…Здоровье,  жизни цвет и сладость,
Улыбка, девственный покой,
Пропало всё, что звук пустой…
Обстоятельства сравнения, в том числе компаративные, синонимически заменяются формой творительного падежа:
Как тень она без цели бродит… (Ср.: тенью)
…За ней он гонится как тень…

Поэта память пронеслась
Как дым по небу голубому…

Он иногда читает Оле
Нравоучительный роман,
В котором автор знает боле
Природу, чем Шатобриан.

…И вёрсты, теша праздный взор,
В глазах мелькают, как забор.
…Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.

…Вот села тихо и глядит,
Любуясь умной теснотою,
Мельканьем платьев и речей,
Явленьем медленным гостей
Перед хозяйкой молодою,
И тёмной рамою мужчин
  Вкруг дам как около картин.
Обстоятельства сравнения почти всегда здесь семантически осложняются, поэтому не всегда бывает адекватной их трансформация в форму творительного падежа. Ср.: вёрсты мелькают забором. 
Часто встречаются сравнительные обороты со сравнительными  союзами: 
Хандра ждала его на страже,
И бегала за ним она,
Как тень иль верная жена.
   Как на досадную разлуку,
Татьяна смотрит на ручей…
Она, как с давними друзьями,
С своими рощами, лугами
Ещё беседовать спешит.
  Как стих без мысли в песне модной,
Дорога зимняя гладка.
Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочёл её романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.

В сравнительных оборотах встречаются архаичные формы сравнения:
И долго, будто сквозь тумана,
Она глядела им вослед…
Довольно часто  сравнительный оборот осложняется другими компонентами синтаксического значения, например, атрибутивным:
…Невинной прелести полна,
В глазах родителей, она
Цвела, как ландыш потаенный,
Незнаемый в траве глухой
Ни мотыльками, ни пчелой.
Сравнительные обороты могут сгущаться, усиливая экспрессию:
Он пел любовь, любви послушный,
И песнь его была ясна,
Как мысли девы простодушной,
Как сон младенца, как луна
В пустынях неба безмятежных…
…Там упоительный Россини,
Европы баловень – Орфей,
Не внемля критике суровой,
Он вечно тот же, вечно новый,
Он звуки льёт – они кипят,
Они текут, они горят,
Как поцелуи молодые,
Все в неге, в пламени любви,
Как зашипевшего Аи
Струя и брызги золотые…
Семантика сравнительного оборота может раскрываться, конкретизироваться  более сложно, когда сравнительный оборот выступает в роли поясняемого в сложном бессоюзном предложении. В  структуре сложного бессоюзного предложения сравнительная семантика конкретизируется на нескольких семантических направлениях: как пояснение (объяснение) и как присоединение (см. соответствующий параграф)   (гл. 8, ХХ1Х):
Любви все возрасты покорны;
Но юным девственным сердцам
Её порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют –
И жизнь могущая даёт
И пышный цвет и сладкий плод.
Но возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мёртвый след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.
Последняя структура сравнения характерна для микротекста – цельной онегинской строфы (см. далее).
Достаточно частотны сложноподчинённые предложения с придаточными сравнительными  (гл.6, Ш) :
Его нежданным появленьем,
Мгновенной нежностью очей
И странным с Ольгой поведеньем
До глубины души своей
Она проникнута; не может
Никак понять его; тревожит
Её ревнивая тоска,
Как будто хладная рука
Ей сердце жмёт, как будто бездна
Под ней чернеет и шумит…

Она ушла. Стоит Евгений
Как будто громом поражён.
        Ах, он любил, как в наши лета 
Уже не любят; как одна
Безумная душа поэта
Ещё любить осуждена…

Сгущение сравнительных оборотов в сочетании со сравнительными придаточными предложениями превращается в мощное экспрессивное средство (гл. 2, ХШ):
Всегда скромна, всегда послушна,
Всегда как утро весела,
     Как жизнь поэта простодушна,
   Как поцелуй любви мила,
Глаза как небо голубые;
Улыбка, локоны льняные,
Движенья, голос, лёгкий стан,
Всё в Ольге… но любой роман
Возьмите…
Ряд характеризующих экспрессивных сравнений прерывается энтимемой и резким переходом, меняющим ритм стиха.  
Для романа характерно развёрнутое сравнение в форме отдельного предложения, оно всегда завершает строфу, то есть сравнение формирует микротекст. Здесь возможно разнообразие пунктуационных знаков. Такие структуры частотны, они пронизывают весь роман  (например,  гл. 2, ХУШ):
Пора пришла, она влюбилась.
Так в землю падшее зерно
Весны огнём оживлено.
Гл. 3, ХL:
Но в персях то же трепетанье.
И не проходит жар ланит,
Но ярче, ярче лишь горит…
Так бедный мотылёк и блещет
И бьётся радужным крылом,
Пленённый школьным шалуном;
Так зайчик в озиме трепещет,
Увидя вдруг издалека
В кусты припадшего стрелка.
Гл.6, ХХХП:
Тому назад одно мгновенье
В сем сердце билось вдохновенье,
Вражда, надежда и любовь,
Играла жизнь, кипела кровь, –
Теперь, как в доме опустелом,
Всё в нём и тихо и темно;
Замолкло навсегда оно.
Закрыты ставни, окна мелом
Забелены. Хозяйки нет.
А где, Бог весть. Пропал и след.
Такое развёрнутое сравнение часто  формирует структуру целой онегинской строфы  (гл. 4, Х):
В красавиц он уж не влюблялся,
А волочился как-нибудь;
Откажут – мигом утешался; 
Изменят – рад был отдохнуть,
Он их искал без упоенья,
А оставлял без сожаленья,
Чуть помня их любовь и злость.
Так точно равнодушный гость
На вист вечерний приезжает,
Садится; кончилась игра; 
Он уезжает со двора,
Спокойно дома засыпает
И сам не знает поутру,
Куда поедет ввечеру.
Гл. 6, ХХХ1:
На грудь кладёт тихонько руку
И падает. Туманный взор
Изображает смерть, не муку.
Так медленно по скату гор,
На солнце искрами блистая,
Спадает глыба снеговая.
Иногда такое текстовое сравнение оформляется как вторая смысловая часть многокомпонентного сложного бессоюзного предложения (гл.4, ХХШ):
Что было следствием свиданья?
Увы, не трудно угадать!
Любви безумные страданья
Не перестали волновать
Младой души, печали жадной;
Нет, пуще страстью безотрадной
Татьяна бедная горит;
Её постели сон бежит;
Здоровье, жизни цвет и сладость,
Улыбка, девственный покой,
Пропало всё, что звук пустой,
И меркнет милой Тани младость:
Так одевает бури тень
Едва рождающийся день.
Неоднократно подобная структура оформляет связи между микротекстами, представляя один из вариантов формирования несобственно-прямой речи. Эту структуру видим в начале романа (гл. 1, П):
Так думал молодой повеса,
Летя в пыли на почтовых,
Всевышней волею Зевеса
Наследник всех своих родных.
 В  главе 4  строфы 1-УШ передают переливы мыслей автора и героя. Оценки автора-повествователя сливаются с оценками Онегина – об этом говорит строфа 1Х:
Так точно думал мой Евгений.
Он в первой юности своей
Был жертвой бурных заблуждений
И необузданных страстей.
Иногда сравнение сочетается с параллелизмом, имитирующим на  фоне фольклорного параллелизма оригинальную  авторскую точку зрения (гл. 7, LП):
У ночи много звезд прелестных,
Красавиц много на Москве.
Но ярче всех подруг небесных
Луна в воздушной синеве.
Но та, которую не смею
Тревожить лирою моею,
Как величавая луна,
Средь жён и дев блестит одна.
Сравнение можно отнести к экспрессивным авторским средствам, так как оно обладает мощным субъективным потенциалом и представляет собой переходное поле между углублением семантизации текста  и системой экспрессивных синтаксических средств.
Экспрессивные  синтаксические средства
Выразительные (экспрессивные) средства фонетики, лексики,  морфологии, синтаксиса необычайно важны как в общении между людьми, так и в понимании художественного текста. Именно они формируют то, что называется смыслом художественного текста, ту неповторимую авторскую индивидуальность, что проявляется между строк, «за словом». Один из ярких лингвистов ХХ века Р.О. Якобсон, определяя систему функций языка и речи, выделил три функции, которые являются универсальными, то есть такими, которые присущи любым языкам во все исторические эпохи:
– функция сообщения информации,
– экспрессивно-эмотивная функция (то есть выражение говорящим или пишущим своего отношения к тому, о чём он говорит),
– призывно-побудительная функция, которая регулирует поведение адресата сообщения.
Современные лингвисты отдают приоритет экспрессивно-эмотивной функции как фону для выражения информации, формирующей содержательность речи, выражающей мысль.
Нетрудно заметить, что две последние функции у Р.О. Якобсона тесно связаны одна с другой: выражение чувства всегда имеет целью привлечение внимания собеседника к сообщаемому. Наиболее древней формой призывно-побудительной функции Р.О. Якобсон считает магическую функцию с той разницей, что в случае словесной магии адресат речи не собеседник, а нечто неведомое, возможно, высшая сила: Пусть скорее сойдёт этот ячмень, тьфу, тьфу, тьфу! (литовское заклинание). 
Осуществляя магическую функцию речи, то есть произнося заговоры, проклятия, клятвы, молитвы, славословия и т.д. в процессе религиозных мистерий, люди наделяли слово волшебной, магической силой, думали, что слово – это не условное обозначение некоторого предмета, а его часть, поэтому, например, произнесение ритуального имени может вызвать присутствие того, кто им назван. С точки зрения психологии и семиотики (теории знака) такое отношение к слову является субъективно-пристрастным, выражающим глубины личности говорящего. Это роднит религиозное восприятие священного слова и художественное (эстетическое) отношение к речи, сближает магическую функцию языка с его эстетической функцией . 
Человек говорящий выражает своё отношение к высказываемой мысли с тех пор, как он начал говорить. Это, прежде всего междометные слова-предложения: Ах! Увы! Т-с-с! и подобные. Русский язык необычайно богат синонимами, которые отличаются друг от друга тонкими экспрессивными оттенками значения: головка, головёнка, головушка, головища; толкать, толкнуть, толкануть  и т.д.
Все средства языка, а не только его лексика, могут быть экспрессивными, если говорящий ставит целью усилить свою оценку действительности. Используя языковые средства в речи, он наполняет их дополнительным к основному добавочным, коннотативным,  значением,  информативная функция языка усиливается экспрессивной функцией. Такие конструкции выражают экспрессивно окрашенную мысль. Например, структурно-семантический тип предложения сам по себе не обладает экспрессивностью, он нейтрален, но выбор лексического наполнения, сгущённое употребление определённых компонентов с целью их актуализации придаёт ему экспрессивность.
В научной литературе  впервые об экспрессивных средствах языка написала Е.М. Галкина-Федорук:  «Экспрессивность в речи - это усиление выразительности и изобразительности» . Е.М. Галкина-Федорук выделила разновидности экспрессивных языковых средств. Уже в первой статье по проблеме отмечены и лексические, и синтаксические экспрессивные средства. Экспрессивность может быть заложена как в отдельном слове, так и в предложении, что и демонстрируют нам междометия – слова-предложения.
Система экспрессивно-оценочных суффиксов возникла очень давно и наиболее полно проявляется  в фольклорных произведениях. Известно, насколько мощно в фольклоре развита система экспрессивных словообразовательных и формообразовательных средств. Деминутивы (слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами) характерны для языка фольклора, а также для художественных произведений, имитирующих устное народное творчество:
Из-за леса, леса тёмного
Поднималась красна зорюшка,
Рассыпала ясной радугой
Огоньки-лучи багровые,
В это утро вместе с солнышком
Уж из тех ли тёмных зарослей
Выплывала, словно зоренька,
Белоснежная лебёдушка,
Позади ватагой стройною
Подвигались лебежатушки,
И дробилась гладь зеркальная
На колечки изумрудные. (С. Есенин)

Экспрессивную роль в поэтическом тексте могут выполнять и приставки: 
Настанет день – печальный,  говорят! –
   Отцарствуют, отплачут, отгорят, –
Остужены чужими пятаками, – 
Мои глаза, подвижные, как пламя.  (М. Цветаева)
    Смерть – это так:
Недостроенный дом,
Недовзращенный сын,
Недовязанный сноп,
Недодышанный вздох,
Недокрикнутый крик.  (М. Цветаева) 

Эстетическая функция речи состоит в том, чтобы вызывать у слушателя (читателя) эстетические переживания: чувство притягивающей волшебной красоты слова, желание повторить его – вчитываться, вслушиваться в текст, сопереживая самому его звучанию и переливам тончайших нюансов смысла. 
Синтаксическая структура художественного произведения передаёт его ритм и экспрессию переносно-образного употребления лексики. Не случайно самые ранние фольклорные традиции, первые поэтические произведения восходят к магическим ритуалам. В основе магии и поэзии лежит метафора в широком смысле (собственно метафора, олицетворение, метонимия, сравнение, гипербола, литота и т.д.). В поэзии метафора – генератор смыслов, инструмент проникновения в тайны вещей, главный фактор поэтической выразительности. Но сама метафора имеет имплицитную синтаксическую этимологию, метафора предикатна по определению (Н.Д. Арутюнова).
Мощной экспрессивной силой обладает система синтаксических средств, формирующих разнообразные повторы в поэтическом тексте. Повторы – самое древнее средство передачи ритма и мелодики художественного произведения,  средства его связности, цельности. Повторы средствами языка отражают разнообразные ритмы, наполняющие мир. В фольклорных песнях, былинах мы встречаем прямую тавтологию, анафору, эпифору, повторы ключевых слов, строф-припевов, целых определяющих сюжетную линию композиционных фрагментов, целых сюжетных линий, например, в былине «Илья Муромец» и др.  Повторы строф организуют кольцевую композицию,  параллелизм, градацию, рефрен, антитезу, которые пришли позднее в структуру авторского художественного произведения. Внутри этих повторяющихся элементов мы видим повторы более частного композиционного характера: повторы синонимов и антонимов, восклицательных и вопросительных  предложений, риторических вопросов,  повторы союзов и связующих частиц, обращений, двойное и парное отрицание и т.д. Эти средства широко используются и в классической, и в современной поэзии.
Пушкин чрезвычайно разнообразно использует повторы, в том числе и лексические, вплоть до создания контекстуального оксюморона  (гл. 4, ХУШ): 
Врагов имеет в мире всяк,
Но от друзей спаси нас Боже!
Уж эти мне друзья, друзья!
Об них недаром вспомнил я.
Повторы идентичных лексем
Часто встречаются повторы лексем с самыми разными функциями. На первом месте по частотности отмечены местоименные компоненты в связующей функции. Уничижающая характеристика ретроградного московского общества достигается повтором местоимения всё, переходящего в омонимичную частицу, и местоименного наречия так тоже с частицей (гл. 7, ХLУ):
Но в них не видно перемены;
Всё в них на старый образец:
У тётушки княжны Елены
Всё тот же тюлевый чепец;
Всё белится Лукерья Львовна,
Всё то же лжёт Любовь Петровна,
Иван Петрович так же глуп,
Семен Петрович так же скуп,
У Пелагеи Николавны
Всё тот же друг мосье Финмуш,
   И тот же шпиц, и тот же муж;
А он, всё клуба член исправный,
Всё так же смирен, так же глух,
И так же ест и пьёт за двух.

Анафорические повторы могут захватывать несколько строф, создавая вихревое движение, углубляя экспрессию за счёт многочисленных параллельных повторов  – и синтаксических, и лексических.  С одной стороны, экспрессивную рамку создают восклицательные частицы как, структурирующие строфы. С другой стороны, наполняют это пространство многочисленные  повторы глагольных и именных частей составных сказуемых, выпукло, объёмно и в то же время динамично создающих  образ главного героя. Здесь экспрессивные средства формируют уже не предложение, а микротекст, максимально характеризующий героя, не описывая, а показывая его в действии  (гл. 1, Х, Х1, ХП):
Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным иль равнодушным!
Как томно был он молчалив,
Как пламенно красноречив,
В сердечных письмах как небрежен!
Одним дыша, одно любя,
Как он умел забыть себя!
Как взор его был быстр и нежен,
Стыдлив и дерзок,  а порой
Блистал послушною слезой!

Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять,
Пугать отчаяньем готовым,
Приятной лестью забавлять,
Ловить минуту умиленья,
Невинных лет предубежденья
Умом и страстью побеждать, 
Невольной ласки ожидать,
Молить и требовать признанья,
Подслушать сердца первый звук,
Преследовать любовь, и вдруг
Добиться тайного свиданья…
И после ей наедине
Давать уроки в тишине.

Как рано мог уж он тревожить
Сердца кокеток записных!
Когда ж хотелось уничтожить
Ему соперников своих,
Как он язвительно злословил!
Какие сети им готовил!
Но вы, блаженный мужья,
С ним оставались вы друзья…

Выделенные повторы показывают, насколько густо насыщен ими текст. Семантические центры-узлы во всех строфах – модальные связующие глаголы мог, умел – сглаживают прямую авторскую описательную характеристику, разворачивают её в сторону самопроявления персонажа в его деятельностном самовыражении.
Из трёх строф, содержащих характеристику героя, центральная, одиннадцатая, представляет собой простое предложение с тринадцатью однородными сказуемыми, последнее из которых парцеллированное, что ещё более акцентирует его иронично-озорную многозначительность.  Х и ХП строфы оформляются по текстовой модели, причём двенадцатая – неполная, составляет только половину строфы. Внутри главы, включаясь в её композицию, содержится отдельный энергетический сгусток, со своей собственной композицией, семантическим углублением, художественной наполненностью – это центральная часть главы – углублённая, развёрнутая  характеристика главного героя романа.
Пушкин широко использует анафоры, прежде всего, местоименные (гл. 1, ХLУ1):
Кто жил и мыслил, тот не может 
В душе не презирать людей;
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней:
Тому уж нет очарований,
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызёт.

С помощью анафоры актуализируются субъекты-подлежащие (за которыми стоит авторское  Я) главных предложений в составе СПП. 
Чаще повторы структурируют отдельные предложения или их компоненты.  Анафорически может актуализироваться связочный компонент составного глагольного сказуемого, выражающий сгусток эмоций при создании развёрнутой антитезы (гл. 6, ХХХШ):
Приятно дерзкой эпиграммой
Взбесить оплошного врага;
Приятно зреть, как он, упрямо
Склонив бодливые рога,
Невольно в зеркало глядится
И узнавать себя стыдится;
Приятней, если он, друзья,
Завоет сдуру: это я!
Ещё приятнее в молчанье
Ему готовить честный гроб
И тихо целить в бледный лоб
На благородном расстоянье;
Но отослать его к отцам
Едва ль приятно будет нам.

Анафора может сочетаться со сгущением восклицательных предложений (гл. 8, 1У):
   Но я отстал от их союза
И  вдаль бежал… Она за мной.
Как часто ласковая муза
Мне услаждала путь немой
Волшебством тайного рассказа!
Как часто по скалам Кавказа
Она Ленорой, при луне,
Со мной скакала на коне!
Как часто по брегам Тавриды
Она меня во мгле ночной
Водила слушать шум морской,
Немолчный шёпот Нереиды,
Глубокий вечный хор валов,
Хвалебный гимн отцу миров.

В восклицательных предложениях могут повторяться только их формальные компоненты (гл. 7, П):
Как грустно мне твоё явленье,
Весна, весна! пора любви!
Какое томное волненье
В моей душе, моей крови!
С каким тяжёлым умиленьем
Я наслаждаюсь дуновеньем
В лицо мне веющей весны
На лоне сельской тишины!
Анафора может распространяться на несколько строф, связывая их в единое идейно-тематическое целое (гл. 8, ХХ1У-ХХУ1):
Тут были дамы пожилые
В чепцах и розах, с виду злые;
Тут было несколько девиц,
Неулыбающихся лиц;
Тут был посланник, говоривший 
О государственных делах;
Тут был в душистых сединах
Старик, по-старому шутивший:
Отменно, тонко и умно,
Что нынче несколько смешно.
Переход в следующую строфу:
Тут был на эпиграммы падкий,
На всё сердитый господин:
На чай хозяйский слишком сладкий,
На плоскость дам, на тон мужчин,
На толки про роман туманный,
На вензель, двум сестрицам данный,
На ложь журналов, на войну,
На снег и на свою жену…
Следующая строфа:
Тут был Проласов, заслуживший
Известность низостью души…

Экспрессивность основной анафоры тут были усиливается десятью одинаковыми словоформами (на + вин. п.) со сложной синкретичной семантикой – это дополнения с обстоятельственным причинно-целевым значением.
Повторы могут структурировать катехизическую структуру строфы, например, в форме риторических вопросов-подсказок (гл. 3, ХХ1У):
За что ж виновнее Татьяна?
За то ль, что в милой простоте
Она не ведает обмана
И верит избранной мечте?
За то ль, что любит без искусства,
Послушная влеченью чувства,
Что так доверчива она,
Что от небес одарена
Воображением мятежным,
Умом и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцем пламенным и нежным?  

Здесь мы видим формирование причинных отношений в лирическом  тексте. Сложноподчинённые причинные предложения в первой трети Х1Х века в русской поэзии чрезвычайно редки, они совмещаются с объектной семантикой.
В гл. 6 (ХХХУ1) анафоры  актуализируют сгустки риторических вопросов, включающих  три ряда однородных членов и три характеризующих обращения:
Увял! Где жаркое волненье,
Где благородное стремленье
И чувств и мыслей молодых,
Высоких, нежных, удалых?
Где бурные любви желанья,
И жажда знаний и труда
И страх порока и стыда,
И вы, заветные мечтанья,
Вы, призрак жизни неземной,
Вы, сны поэзии святой!

Реже анафорические повторы выражены существительными в сочетании с субстантивированными местоимениями в форме парных повторов  (гл.7, УШ, 1Х, Х):
Увы! невеста молодая
Своей печали неверна.
Другой увлёк её вниманье,
Другой успел её страданье
Любовной лестью усыпить,
Улан умел её пленить,
Улан любим её душою…
И вот уж с ним пред алтарём
Она стыдливо под венцом
Стоит с поникшей головою,
С огнём в потупленных очах,
С улыбкой лёгкой на устах.

Лексические повторы другой – другой, улан – улан сопровождаются синтаксическими повторами одной словоформы с обстоятельственным значением и энтимемой.
Встречаются повторы в форме числительных, последние из которых в ряду тоже субстантивируются:
Страстей игру мы знали оба;
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба… 

Для Пушкина характерно совмещение нескольких экспрессивных синтаксических средств в одном предложении. Например, анафоры  сочетаются с развёрнутыми сравнениями, однородными членами, обособленными определениями и приложением (гл. 2, Х):
Он пел любовь, любви послушный,
И песнь его была ясна,
Как мысли девы простодушной,
Как сон младенца, как луна 
В пустынях неба безмятежных,
Богиня тайн и вздохов нежных;
Он пел разлуку и печаль,
И нечто, и туману даль,
И романтические розы;
Он пел те дальние страны,
Где долго в лоно тишины
Лились его живые слёзы;
Он пел поблёклый жизни цвет 
Без малого в осьмнадцать лет.

Структурирующая строфу анафора Он пел – сочетается с другими повторами: тремя сравнительными оборотами, пятью однородными дополнениями.
В гл. 5, строфе Х1У  анафора сочетается с эллиптическими предложениями, введёнными Пушкиным в структуру художественного текста, и с анжамбеманами (переходами, или переносами), семантически  углубляющими синтаксическую структуру (см. далее):
Татьяна в лес; медведь за нею;
Снег рыхлый по колено ей;
То длинный сук её за шею
Зацепит вдруг, то из ушей
Златые серьги вырвет силой;
То в хрупком снеге с ножки милой
Увязнет мокрый башмачок;
То выронит она платок;
Поднять ей некогда; боится,
Медведя слышит за собой,
И даже трепетной рукой
Одежды край поднять стыдится;
Она бежит, он всё вослед,
И сил уже бежать ей нет.

Ритм сложного бессоюзного предложения, включающего в себя сложноподчинённый блок с разделительными союзами то – то, создаёт впечатление динамичного действия, прерывистого дыхания убегающей Татьяны.
Пушкин создал текст, в котором системно проявились все виды синтаксической экспрессии на основе сгущения предложений разных типов и видов и их отдельных компонентов.
Сгущение восклицательных предложений
Чаще всего экспрессивные средства сочетаются, усиливая друг друга (гл. 8, ХХУШ):
Как изменилася Татьяна!
Как твёрдо в роль свою вошла!
Как утеснительного сана
Приёмы скоро приняла!
Кто б смел искать девчонки нежной
В сей величавой, в сей небрежной
Законодательнице зал?
И он ей сердце волновал!
Об нём она во мраке ночи,
Пока Морфей не прилетит,
Бывало, девственно грустит,
К луне подъемлет томны очи,
Мечтая с ним когда-нибудь
Свершить смиренной жизни путь!
Три первых восклицательных предложения строфы соединяются  с последующими восклицательными предложениями риторическим вопросом. Мелодика строфы актуализируется анафорами. Восклицательные предложения с восклицательными частицами выражают несобственно-прямую речь Онегина. Восклицательные предложения без восклицательных частиц выражают авторскую речь. Такие незаметные переходы от нарратива к авторской речи  в форме сочетаний восклицательных предложений отмечаются неоднократно:
    О, кто б немых её страданий
В сей быстрый миг не прочитал!
Кто прежней Тани, бедной Тани
Теперь в княгине б не узнал!
Сгущение вопросительных предложений
Пушкин открыл мощное экспрессивное средство, которые переняли у него русские поэты. Сгущение вопросительных предложений неоднократно используется им и в романе в стихах, и в лирике. Оно может распространяться на три строфы (глава 8, УП-1Х).  Это экспрессивное средство прослеживается на протяжении всего романа, начиная с первой главы  (Х1Х):
Мои богини! что вы? где вы?
Внемлите мой печальный глас:
Всё те же ль вы? другие ль девы,
Сменив, не заменили вас?
Услышу ль вновь я ваши хоры?
Узрю ли русской Терпсихоры
Душой исполненный полёт?
Иль взор унылый не найдёт
Знакомых лиц на сцене скучной,
И, устремив на чуждый свет
Разочарованный лорнет,
Веселья зритель равнодушный,
Безмолвно буду я зевать
И о былом воспоминать? 

В гл.8 (ХLШ-ХL1У) сгущение безглагольных вопросительных предложений  сочетается с анафорой:
     А только ль там очарований?
А разыскательный лорнет?
А закулисные свиданья?
А примадонна? а балет?
А ложа, где, красой блистая,
Негоциантка молодая,
Самолюбива и томна,
Толпой рабов окружена?

В ряду вопросительных предложений одно из них может усложняться (гл.1, ХХХ1):
Когда ж и где, в какой пустыне,
Безумец, их забудешь ты?
Ах, ножки, ножки! где вы ныне?
Где мнёте вешние цветы?
Взлелеяны в восточной неге,
На северном печальном снеге
Вы не оставили следов:
Любили мягких вы ковров
Роскошное прикосновенье.
Давно ли вас я забывал
И жажду славы и похвал
И край отцов и заточенье? 

Максимальное сгущение вопросительных предложений находим в восьмой главе. Они связывают тему музы в лирическом отступлении с сюжетной линией и создают впечатление полилога,  который углубляет авторскую характеристику героя (УП-1Х):
    Но это кто в толпе избранной
Стоит безмолвный и туманный?
Для всех он кажется чужим,
Мелькают лица перед ним,
Как ряд докучных привидений.
Что, сплин иль страждущая спесь
В его лице? Зачем он здесь?
Кто он таков? Ужель Евгений?
Ужели он?.. Так,  точно он.
– Давно ли к нам он занесён?

Всё тот же ль он или усмирился?
Иль корчит так же чудака?
Скажите: чем он возвратился?
Что нам представит он пока?
Чем ныне явится? Мельмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,
Иль маской щегольнёт иной,
Иль просто будет добрый малый,
Как вы да я, как целый свет?
По крайней мере мой совет:
Отстать от моды обветшалой.
Довольно он морочил свет…
– Знаком он вам? – И да и нет.

– Зачем же так неблагосклонно 
вы отзываетесь о нём?
За то ль, что мы неугомонно,
Хлопочем, судим обо всём,
Что пылких душ неосторожность
Самолюбивую ничтожность
Иль оскорбляет, иль смешит,
Что ум, любя простор, теснит,
Что слишком часто разговоры
Принять мы рады за дела,
Что глупость ветрена и зла,
Что важным людям важны вздоры
И что посредственность одна
Нам по плечу и не странна?

Автор-повествователь вступает в этот хор преимущественно недоброжелательных голосов, защищая Онегина. Здесь опять наблюдается процесс формирования подчинительного причинного союза (который, кстати, так и не вошёл в систему языка), в котором превалирует местоименный компонент с объектным значением. Интонационный рисунок бесконечных вопросительных предложений напоминает вихрь, взмывающий всё выше и выше. Это создаёт крайнее напряжение мелодики текста. 
На фоне повторов неоднократно  отмечено синкретичное совмещение целевых и причинных отношений:
Питая горьки размышленья,
Среди печальной их семьи,
Онегин взором сожаленья
Глядит на дымные струи
И мыслит, грустью отуманен:
Зачем я пулей в грудь не ранен?
Зачем не хилый я старик,
Как этот бедный откупщик?
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем не чувствую в плече
Хоть ревматизма? 

Часто отмечается одновременное сгущение восклицательных и вопросительных предложений (гл.8, ХХХШ):
Предвижу всё: вас оскорбит
Печальной тайны объясненье.
Какое горькое презренье
Ваш гордый взгляд изобразит!
Чего хочу? с какою целью
Открою душу вам свою?
Какому злобному веселью
Быть может, повод подаю!

У! как теперь окружена
Крещенским холодом она!
Как удержать негодованье
Уста упрямые хотят!
Вперил Онегин зоркий взгляд:  
Где, где смятенье, состраданье?
Где пятна слёз?.. Их нет, их нет!
На сем лице лишь гнева след…

Экспрессивное сгущение восклицательных и вопросительных предложений усиливается имплицитностью, тоже структурирующей сложное синтаксическое целое – недостающее звено связывает две части, расширяя и углубляя всю структуру: Вперил Онегин зоркий взгляд и  хочет увидеть, понять… Следующие вопросительные предложения могут осознаваться и как придаточные сложноподчинённого предложения, и как неотмеченная прямая речь:
Кого не утомят угрозы,
Моленья, клятвы, мнимый страх,
Записки на шести листах,
Обманы, сплетни, кольца, слёзы,
Надзоры тёток, матерей
И дружба тяжкая мужей!

Риторический вопрос совмещён с 11 однородными подлежащими.
Монолог Татьяны в строфах ХLШ-ХL1У  наполовину состоит из вопросительных предложений, сочетающихся с переносами, вскрывает её многолетние раздирающие душу вопросы, на которые она так и не получила ответа:
Онегин, я тогда моложе,
Я лучше, кажется, была,
И я любила вас; и что же?
Что в сердце вашем я нашла?
Какой ответ? Одну суровость.
Не правда ль? Вам была не новость
Смиренной девочки любовь?..

В строфе ХL1У вопросы сочетаются с ответами-предположениями:
Тогда – не правда ли? – в пустыне,
Вдали от суетной молвы,
Я вам не нравилась… что ж ныне
Меня преследуете вы?
Зачем у вас я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться я должна;
Что я богата и знатна,
Что муж в сраженьях изувечен,
Что нас за то ласкает двор?
Не потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен
И мог бы в обществе принесть
Вам соблазнительную честь?

Ярко представлено сгущение риторических вопросов  (гл. 4, ХХП):
Кого ж любить? Кому же верить?
Кто не изменит нам один?
Кто все дела, все речи мерит
Услужливо на наш аршин?
Кто клеветы на нас не сеет?
Кто нас заботливо лелеет?
Кому порок наш не беда?
Кто не наскучит никогда?
Призрака суетный искатель, 
Трудов напрасно не губя,
Любите самого себя,
Достопочтенный мой читатель!

С четвёртого предложения риторические вопросы получают собственно вопросительное значение.
Четвёртая глава насыщена риторическими вопросами, формирующими и несобственно-прямую, и прямую речь персонажей (строфа УШ):
Кому не скучно лицемерить,
Различно повторять одно,
Стараться важно в том уверить,
В чём все уверены давно,
Всё те же слышать возраженья,
Которых не было и нет
У девочки в тринадцать лет!
Кого не утомят угрозы,
Моленья, клятвы, мнимый страх,
Записки на шести листах,
Обманы, сплетни, кольца, слёзы,
Надзоры тёток, матерей
И дружба тяжкая мужей?

Так точно думал мой Евгений.
Риторические вопросы сопровождаются другими средствами экспрессивного синтаксиса, чаще всего сгущением однородных членов предложения. В главе 4, ХУ  три риторических вопроса в строфе сочетаются со вставным компонентом и переходом:
Что может быть на свете хуже
Семьи, где бедная жена
Грустит о недостойном муже
И днём и вечером одна;
Где скучный муж, ей цену зная
(Судьбу, однако ж проклиная),
Всегда нахмурен, молчалив,
Сердит и холодно-ревнив!
Таков я. И того ль искали
Вы чистой, пламенной душой,
Когда с такою простотой,
С таким умом ко мне писали?
Ужели жребий нам такой
Назначен строгою судьбой?

Таким образом, мелодика конца предложения является мощным экспрессивным средством в общей симфонии романа.

Сгущение однородных членов предложения
Расширение структурной схемы предложения – это употребление рядов однородных членов с характеризующей и экспрессивной функцией. В художественном описании автор рисует картину объективного мира, создавая свой художественный мир, выбирая из объективной реальности то, что видит именно он: многообразие и разнообразие подробностей и деталей окружающего мира, значимые для него признаки, увиденные и оцененные только самим автором. Из осколков, мазков, понятных и важных только ему, из отобранных рядов однородных членов предложения автор собирает своё волшебное зеркало, отображающее мир.
Поражает удивительное разнообразие союзных средств, связывающих однородные члены предложения. Это не только сочинительные союзы-инварианты  и, а, но.  Частотны и союзы, употребляющиеся гораздо реже (ни – ни, разделительные):
Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых Армид,
Иль розы пламенных ланит,
Иль перси, полные томленьем…

…Ни сплетни света, ни бостон,
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто не трогало его,
Не замечал он ничего.
В одном ряду могут соединяться разные синтаксические единицы:
Я думал уж о форме плана 
И как героя назову…

Сгущение однородных подлежащих
Формы выражения подлежащего разнообразны: существительные, личные местоимения, субстантивированные формы прилагательных и причастий,  инфинитивы.  Подлежащих, выраженных синтаксически нечленимыми сочетаниями, немного:
Мы все глядим в Наполеоны…
Роман насыщен предложениями с однородными подлежащими. Самое большое количество подлежащих – 22 – находим  в седьмой главе:
Мелькают мимо будки, бабы,
Мальчишки, лавки, фонари,
Дворцы, сады, монастыри,
Бухарцы, сани, огороды,
Купцы, лачужки, мужики, 
Бульвары, башни, казаки,
Аптеки, магазины моды,
Балконы, львы на воротах,
И стаи галок на крестах.

Они передают сбивчивый ритм мчащегося по ухабам возка.  Нарочитое смешение большого и малого, протяжённого и единичного, одушевлённых предметов и пространственных городских примет создают многомерное впечатление вбирающего в себя путешественников большого города, содержат скрытую иронию – сопоставление несопоставимого.
Сгущение однородных подлежащих наблюдается и при отрицании:
Ни охлаждающая даль,
Ни долгие лета разлуки,
Ни музам данные часы,
Ни чужеземные красы,
Ни шум веселий, ни науки
Души не изменили в нём,
Согретой девственным огнём.

Но чаще встречаются однородные подлежащие с обобщающим словом. Они составляют одну из характерных черт идиостиля  Пушкина:
Я с вами знал
Всё, что завидно для поэта:
  Забвенье жизни в бурях света,
  Беседу сладкую друзей.

Ряд однородных подлежащих может значительно продолжаться (гл. 7, Х1Х):
Татьяна взором умиленным
Вокруг себя на всё глядит,
И всё ей кажется бесценным,
Всё душу томную живит
Полумучительной отрадой:
И стол с померкшею лампадой,
И груда книг, и под окном
Кровать, покрытая ковром,
И вид в окно сквозь сумрак лунный,
И этот белый полусвет,
И лорда Байрона портрет,
И столбик с куклою чугунной
Под шляпой с пасмурным челом,
С руками, сжатыми крестом.

Каждое подлежащее имеет свой состав, включающий синкретичные члены предложения. Семь распространённых и осложнённых подлежащих создают эмоционально и экспрессивно насыщенную, объёмную картину восприятия Татьяной впечатления от жилища любимого. Это позволяет не только описать комнату Онегина, но и охарактеризовать и его самого, и Татьяну, и автора, оценивающего ситуацию. Однородные подлежащие  распространяются членами предложения, характерными для состава элиминированного сказуемого. Оказавшись в непосредственной близости к подлежащему, обстоятельства получают признаки несогласованных определений, причем эти синкретичные определения, могут в свою очередь распространяться и усложняться.
Обычно обобщающее слово препозитивно:
Меж ими всё рождало споры 
И к размышлению вело:
Племён минувших договоры,
Плоды наук, добро и зло,
И предрассудки вековые,
И гроба тайны роковые,
Судьба и жизнь в свою чреду,
Всё подвергалось их суду.

В данном предложении видим и препозитивное, и постпозитивное обобщающие слова. Реже обобщающее слово занимает постпозицию.  В одном ряду  сочетаются одиночные и распространённые подлежащие:
                …Ярый смех 
Раздался дико; очи всех
Копыты, хоботы кривые,
Хвосты хохлатые, клыки,
Усы, кровавы языки,
Рога и пальцы костяные,
Всё указует на неё,
И всё кричит: моё! моё!

Иногда функцию обобщающего слова может выполнять частица при сказуемом:
     Прогулки, чтенье, сон глубокий,
Лесная тень, журчанье струй,
Порой беглянки черноокой
Младой и свежий поцелуй,
Узде послушный конь ретивый,
Обед довольно прихотливый,
Бутылка светлого вина,
Уединенье, тишина:
Вот жизнь Онегина святая;
И нечувствительно он ей
Предался, красных летних дней
В беспечной неге не считая,
Забыв и город, и друзей,
И скуку праздничных затей.

Ряды однородных подлежащих при обобщающем слове незаметно превращаются в предикативные единицы, и перед нами появляется усложнённое сложное бессоюзное предложение (гл. 7, ХLУ):
Но в них не видно перемены;
Всё в них на старый образец:
У тётушки княжны Елены
Всё тот же тюлевый чепец;
Всё белится Лукерья Львовна,
Всё то же лжёт Любовь Петровна,
Иван Петрович так же глуп,
Семен Петрович так же скуп,
У Пелагеи Николавны
Всё тот же друг мосье Финмуш,
И тот же шпиц, и тот же муж;
А он, всё клуба член исправный,
Всё так же смирен, так же глух,
И так же ест и пьёт за двух.
 Местоимение в роли обобщающего слова всё, актуализированное многочисленными повторами, постепенно превращается в омонимичную частицу, поддерживается повтором местоимения тот же.
Иногда однородные подлежащие, имеющие при себе обобщающее слово, выступают в текстовой функции  и начинают осознаваться как номинативный ряд, когда обобщающее слово в роли подлежащего содержится в отдельном предложении. В строфе ХХШ главы 1 заявляется тема:
Всё украшало кабинет
Философа в осьмнадцать лет.

В строфе ХХ1У она развивается:
Янтарь на трубках Цареграда,
Фарфор и бронза на столе,
И, чувств изнеженных отрада,
Духи в гранёном хрустале;
Гребёнки, пилочки стальные,
Прямые ножницы, кривые,
И щётки тридцати родов
И для ногтей и для зубов.

Семантическое усложнение рядов однородных подлежащих развивается по двум разнонаправленным векторам. Во-первых, образование каждым однородным подлежащим центра предикативной единицы в  составе сложного бессоюзного предложения при повторах лексически одинаковых рематических частей (гл.8, ХХ1У):
Тут был однако цвет столицы,
И знать, и моды образцы,
Везде встречаемые лицы,
Необходимые глупцы;
Тут были дамы пожилые
В чепцах и в розах, с виду злые;
Тут было несколько девиц,
Неулыбающихся лиц;
Тут был посланник, говоривший
О государственных делах;
Тут был в душистых сединах
Старик, по-старому шутивший:
Отменно тонко и умно,
Что нынче несколько смешно.
Во-вторых, наблюдается формирование номинативных рядов, переходной структуры между простым и сложным предложениями.

Формирование номинативных рядов
Однородные подлежащие в романе постепенно начинают формировать ряды номинативных предложений, которые оформятся в русской лирике через тридцать – сорок лет у А. Фета: Шёпот, робкое дыханье, трели соловья… В романе наблюдаются тончайшие переходы от многочисленных однородных подлежащих с единым составным именным сказуемым:
     Прогулки, чтенье, сон глубокий,
Лесная тень, журчанье струй,
Порой белянки черноокой
Младой и свежий поцелуй,
Узде послушный конь ретивый,
Обед довольно прихотливый,
Бутылка светлого вина,
Уединенье, тишина:
Вот жизнь Онегина святая…
к разным вариантам семантического усложнения. Или это семь распространённых подлежащих при одном обобщающем слове-субстантиве с родовой семантикой:
Не видя тут ни капли толку,
Глядит она тихонько в щёлку.
И что же видит?.. за столом
Сидят чудовища кругом:
Один в рогах с собачьей мордой,
Другой с петушьей головой,
Здесь ведьма с козьей бородой,
Тут остов чопорный и гордый,
Там карла с хвостиком, а вот
Полужуравль и полукот.

Постпозитивное распространение однородных подлежащих позволяет осознавать каждое из них как компонент предикативной основы. Вся структура может квалифицироваться как многокомпонентное бессоюзное предложение с ведущей пояснительно-объяснительной семантикой, вторую смысловую часть которого формирует сложное бессоюзное предложение, включающее семь простых. Неуловимое семантическое усложнение структуры и простого, и сложного предложений пронизывает весь текст.
Ряд многочисленных однородных подлежащих постепенно отделяется от обобщающего слова, начинает осознаваться как ряд номинативных предложений. Детерминант там, заявляющий тему эллиптического предложения, семантически соотносится не с блоком субстантивов, а с каждым из них по отдельности, имплицитно выражая каждый раз  предикативный признак бытийности:
Её привозят и в Собранье.
Там теснота, волненье, жар,
Музыки грохот, свеч блистанье,
Мельканье, вихорь быстрых пар
Красавиц лёгкие уборы,
Людьми пестреющие хоры,
Невест обширный полукруг – 
Всё чувства поражает вдруг.

В «Русской грамматике» такая структура квалифицируется и как номинативные предложения с детерминантом. Похожая структура отмечена в главе пятой (ХХУ):
С утра дом Лариной гостями
Весь полон; целыми семьями
Соседы съехались в возках
В кибитках, в бричках и в санях.
В передней толкотня, тревога;
В гостиной встреча новых лиц,
Лай мосек, чмоканье девиц,
Шум, хохот, давка у порога,
Поклоны, шарканье гостей,
Кормилиц крик и плач детей.

Все однородные подлежащие выражены отглагольными существительными, сгущение подлежащих выражает имплицитную процессуальность. Возникает впечатление звучащей, движущейся картины, различных действий, происходящих в одном месте. Это не статуарный, застывший мир описания, это мир движения. Каждое подлежащее нагружается собственной предикатной семой.
Однородные подлежащие могут оформлять неполное предложение, предсказывая предикативность, которая может быть выражена в дальнейшем контексте:
Зато любовь красавиц нежных
Надёжней дружбы и родства:
Над нею и средь бурь мятежных
Вы сохраняете права.
Конечно так.  Но вихорь моды,
Но своенравие природы,
Но мненья светского поток…
А милый пол, как пух, легок.

Параллельно идентичные структуры уже употребляются без обобщающего слова (гл. 1, ХХ1У):
Янтарь на трубках Цареграда,
Фарфор и бронза на столе,
И чувств изнеженных отрада,
Духи в гранёном хрустале;
Гребёнки, пилочки стальные,
Прямые ножницы, кривые,
И щётки тридцати родов
И для ногтей, и для зубов.

Такое предложение вполне может анализироваться как номинативный ряд с бессоюзной и сочинительной связью.
Ряды однородных подлежащих могут не только распространяться, но и осложняться (гл. 5, ХХУ1), причём сказуемое при них употребляется в форме единственного числа, то есть каждый номинатив, выраженный именем собственным, осознаётся как центр отдельного предложения с элиминированным собственным сказуемым:
С своей супругою дородной
Приехал толстый Пустяков;
Гвоздин, хозяин превосходный,
Владелец нищих мужиков;
Скотинины, чета седая
С детьми всех возрастов, считая
От тридцати до двух годов;
Уездный франтик Петушков,
Мой брат двоюродный, Буянов
В пуху, в картузе с козырьком
(Как вам, конечно, он знаком),
И отставной советник Флянов,
Тяжёлый сплетник, старый плут,
Обжора, взяточник и шут.

В этом же контексте видим ряд номинативных предложений, передающих активное движение, они уже осознаются как отдельные предложения, так как существительные, формирующие их, – отглагольные, содержат яркую процессуальную семантику:
Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,
Людская молвь и конский топ!

Шум, хохот, беготня, поклоны,
Галоп, мазурка, вальс…

Этот номинативный ряд выражает динамичное повествование.
Бессказуемные подлежащие в ряду однотипных частей сложного бессоюзного предложения с лексически выраженными повторами осознаются как центры отдельных номинативных предложений:
…И ножку чувствую в руках,
Опять кипит воображенье,
Опять её прикосновенье
Зажгло в увядшем сердце кровь,
Опять тоска, опять любовь!

В шестой главе перед нами уже сформированный ряд номинативных предложений (фрагмент несобственно-прямой речи Онегина):
Конечно, быть должно презренье
Ценой его забавных слов,
Но шёпот, хохотня глупцов…
И вот общественное мненье!
Пружина чести, наш кумир!

Пушкин наметил пути развития номинативных рядов, формирующихся из рядов однородных подлежащих. Эта структура развивалась в языке художественной литературы на протяжении Х1Х века. В современном языке прозы и поэзии встречаем словоформы в именительном падеже, которые могли бы быть однородными подлежащими по отношению к подлежащему базовой части, но оформляются как отдельные предложения, как микротекст:
Опять утрами – лучезарный иней
на грядках, на перилах, на траве.
Оцепененье.
Воздух тёмно-синий.
Ни ласточки, ни тучки в синеве.
Сияющая обнажённость рощи,
лиловых листьев плотные пласты.
Наверно, нет
пронзительнее, проще
и одухотворённей красоты. (В. Тушнова).

Однородные подлежащие превратились в мощное экспрессивное средство актуализации уже не в составе предложения, а в тексте. Импульс к его созданию тоже дал Пушкин. В.В. Бабайцева пишет: «В этих текстах доминируют свойства номинативных бытийных предложений  с наглядно-чувственной основой, актуализированной на письме авторскими многоточиями. Актуализация субстантивных фрагментов осуществляется и их грамматической и графической изоляцией».  Вектор текстовой актуализации берёт начало в пушкинском романе.

Сгущение однородных сказуемых
Однородные сказуемые  в романе также чрезвычайно разнообразны и по типам, и по способам выражения вспомогательных частей составных сказуемых. Достаточно частотны фразеологизированные сказуемые.
Сгущение однородных простых глагольных сказуемых является средством создания максимально насыщенной в пространстве и времени картины  жизни персонажа:
Она езжала по работам,
Солила на зиму грибы,
Вела расходы, брила лбы,
Ходила в баню по субботам,
Служанок била осердясь –
Всё это мужа не спросясь.

В романе наблюдается  сгущение однородных сказуемых от четырёх до 13:           
 Monsieur l’Abbe, француз убогий,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.

Сгущение простых глагольных сказуемых используется не только в нарративе, оно  может формировать динамичное авторское медитативное рассуждение философского плана (гл. 2, ХХХУШ):
Увы! на жизненных браздах
Мгновенной жатвой поколенья,
По тайной воле провиденья,
Восходят, зреют и падут;
Другие им вослед идут…
Так наше ветреное племя
Растёт, волнуется, кипит
И к гробу прадедов теснит.
Придёт, придёт и наше время,
И наши внуки в добрый час 
Из мира вытеснят и нас!

Пушкин сгущает простые глагольные сказуемые, в одной строфе несколькими мазками очерчивая всю жизнь обычного человека  (гл. 6,  ХХХУШ – ХХХ1Х):
А может быть и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.
Прошли бы юношества лета:
В нём пыл души бы охладел.
Во многом он бы изменился,
Расстался б с музами, женился,
В деревне счастлив и рогат
Носил бы стёганый халат;
Узнал бы жизнь на самом деле,
Подагру б в сорок лет имел,
Пил, ел, скучал, толстел, хирел,
И наконец в своей постеле
Скончался б посреди детей,
Плаксивых баб и лекарей.
Ещё более экспрессивны сгущения составных глагольных сказуемых при наличии одной связки. Такое сгущение мы видим в Х-ХП строфах первой главы. Строфа организуется анафорическими восклицательными частицами, оформляющими четыре восклицательных предложения. Первое предложение десятой строфы включает 11 однородных, хотя и разнотипных, сказуемых  с единой модальной связкой:
Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным иль равнодушным!

Следующее предложение включает три однородных составных именных сказуемых:
Как томно был он молчалив,
Как пламенно красноречив,
В сердечных письмах как небрежен!

В третьем предложении строфы вводится новое подлежащее взор:
Одним дыша, одно любя, 
Как он умел забыть себя!
Как взор его был быстр и нежен,
Стыдлив и дерзок, а порой
Блистал послушною слезой!

Строфа создана по принципу кольцевой композиции. Во внешних кольцах, организуемых сгущением восклицательных частиц, содержатся сгустки сказуемых-характеристик. Это позволяет сделать текст максимально насыщенным. Одиннадцатая строфа содержит 13 однородных сказуемых при одном связочном модальном глаголе умел. Эти сказуемые включают и глагольные, и именные компоненты:
Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять,
Пугать отчаяньем готовым,
Приятной лестью забавлять,
Ловить минуту умиленья,
Невинных лет предубежденья
Умом и страстью побеждать,
Невольной ласки ожидать,
Молить и требовать признанья,
Подслушать сердца первый звук,
Преследовать любовь, и вдруг
Добиться тайного свиданья…

Состав последнего однородного парцеллированного сказуемого наполняется особым смыслом:
И после ей наедине
Давать уроки в тишине!
 Эти же характеристики распространяются и на половину двенадцатой строфы, но синтаксически они оформляются по-другому.  В 34 строках содержится полная и разносторонняя характеристика главного героя. 
Чрезвычайно экспрессивны ряды однородных составных именных сказуемых в составе повторяющихся вопросительных предложений  (гл. 8, УШ):
Скажите: чем он возвратился?
Что нам представит он пока?
Чем ныне явится? Мельмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,
Иль маской щегольнёт иной?

За позицией именной части сказуемого чем следуют шесть вариантов этикеток, повторяющих эту позицию. Сгущение однородных составных именных сказуемых превращается в мощное характеризующее средство не прямых авторских характеристик, а опосредованных предикатных признаков, которые излучает сам объект описания  (гл. 8, Х1У): 
Она была не тороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора наглого для всех,
Без притязаний на успех,
Без этих маленьких ужимок,
Без подражательных затей…

Акциональные внешние предикативные признаки искусно переплетаются с внутренними, не поддающимися беглому взгляду. Автор как бы проникает  сквозь внешний облик внутрь своей героини, углубляя её характеристику. Квалификативно-оценочный семантический потенциал составного именного сказуемого позволяет создавать тонкую, многогранную семантическую структуру, в которой сконденсирован многослойный смысл (гл. 8, ХХХУ1):
Он меж печатными строками 
Читал  духовными глазами
Другие строки.  В них-то он
Был совершенно углублён.
То были тайные преданья
Сердечной, тёмной старины,
Ни с чем не связанные сны,
Угрозы, толки, предсказанья,
Иль длинной сказки вздор живой,
Иль письма девы молодой.

В одном предложении часто сочетаются сказуемые разных типов, это приводит к семантическому усложнению отношений между ними.  Приём характеристики персонажа через его действия, «полный отчёт» о внешних проявлениях  его жизни позволяет Пушкину ненавязчиво, но полно и тонко – опосредованно – характеризовать своего героя. Предложение с однородными сказуемыми нередко составляет почти целую онегинскую строфу (гл. 1, ХХ1):
Всё хлопает. Онегин входит,
Идёт меж кресел по ногам,
Двойной лорнет, скосясь, наводит
На ложи незнакомых дам;
Все ярусы окинул взором,
Всё видел; лицами, убором
Ужасно недоволен он;
С мужчинами со всех сторон
Раскланялся, потом на сцену
В большом рассеянье взглянул,
Отворотился – и зевнул.

Блоки простых глагольных сказуемых с акциональной семантикой связывает составное именное сказуемое недоволен с семантикой состояния. Последующие четыре сказуемых выражают результат этого состояния-оценки. Соединительная связь между однородными сказуемыми усложняется семантикой  результата, следствия.  Так неуловимо углубляется общая семантика предложения, размываются границы между простым и сложным предложением, горизонтальная сочинительная связь превращается в подчинительную, парадигматическую.
Составные сказуемые могут сочетаться с простыми глагольными, причём ключевая глагольная лексема  актуализируется повтором, до предела сгущая интенсивность действия  (гл. 8, ХХХУ):
Стал вновь читать он без разбора.
Прочёл он Гиббона, Руссо,
Манзони, Гердера, Шамфора,
Мадам de Staёl, Биша, Тиссо,
Прочёл скептического Беля,
Прочёл творенья Фонтенеля,
Прочёл из наших кой-кого,
Не отвергая ничего…

Однородные сказуемые могут отделяться точкой, распределяться по двум рядом стоящим предложениям, второе из которых двусоставное неполное, осложнённое пояснительной конструкцией, приближающейся к пояснительному предложению  (гл. 1, УП):
Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить, 
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живёт, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.

Пояснительные предложения редко встречаются в художественном тексте, тем более поэтическом, но поэт использует эту структуру уместно, говоря о научных трудах по экономике.
Пушкин создал новый тип текста, исключающий почти полностью прямые авторские оценки. Характеристика персонажа даётся опосредованно, через его действия, привычки, проявления «натуры», «взгляд снаружи», извне, через оценки окружающих, не совпадающие или совпадающие с авторскими. Именно сгущение однородных сказуемых, актуализация их компонентов является основой такого текста. 
Сгущение однородных сказуемых в сочетании с анафорами часто используется как средство создания тонкой иронии в её классическом понимании:
…К тому ж они (красавицы) так непорочны,
Так величавы, так умны,
Так благочестия полны,
Так осмотрительны, так точны,
Так неприступны для мужчин…

Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О рождестве их навещать
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они…

Саркастически исчерпывающая характеристика Зарецкого основана на антонимическом и даже парадоксальном столкновении составов многочисленных однородных сказуемых в сочетании с однородными придаточными предложениями,   таким образом прямая авторская оценка выражена опосредованно (гл. 6, У-УП),:
Бывало, он трунил забавно,
Умел морочить дурака
И умного дурачить славно,
Иль явно, иль исподтишка,
Хоть и ему иные штуки
Не проходили без науки,
Хоть иногда и сам впросак
Он попадался, как простак.
Умел он весело поспорить,
Остро и тупо отвечать,
Порой расчётливо смолчать,
Порой расчётливо повздорить,
Друзей поссорить молодых
И на барьер поставить их,

Иль помириться их заставить,
Дабы позавтракать втроём,
И после тайно обесславить
Весёлой шуткою, враньём.

Два односубъектных предложения перенасыщены однородными сказуемыми, дающими исчерпывающую характеристику бретёру. За этими «привычными» действиями, повседневным образом жизни – нескончаемые ряды известных Пушкину людей, тех уездных и столичных бонвиванов, которых он слишком хорошо знал.
Однородные именные сказуемые в двусоставных неполных оценочных (характеризующих) предложениях помогают создать несобственно-прямую речь персонажа:
И начинает понемногу
Моя  Татьяна понимать
Теперь яснее – слава Богу –
Того, по ком она вздыхать 
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он? 

Катехизическая структура, в которой восполняется рематическая часть, позволяет осознать оценки-характеристики как сказуемые.
Пушкин тонко чувствует и валентный потенциал различных частей речи, прежде всего глаголов речи, мысли, чувства и движения.  Динамизм создаётся и за счёт сгущения однородных дополнений при глаголах состояния, в том числе эмоционального:
Люблю я бешеную младость,
И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки…

…проснувшись рано,
В окно увидела Татьяна
Поутру побелевший двор,
Куртины, кровли и забор,
На стёклах лёгкие узоры,
Деревья в зимнем серебре,
Сорок весёлых на дворе
И мягко устланные горы
Зимы блистательным ковром.

Если же употребляется глагол движения, ряд однородных дополнений  создаёт впечатление стремительности:
               …мигом обежала
Куртины, мостики, лужок,
Аллею к озеру, лесок,
Кусты сирен переломала,
По цветникам летя к ручью… 

Сгущение однородных второстепенных членов предложения
Выше говорилось о том, насколько частотны фразеологизмы, в том числе и библеизмы,  в функции сказуемого, но они встречаются и в роли второстепенных членов предложения:
Его нежданным появленьем,
Мгновенной нежностью очей
И странным с Ольгой поведеньем
До глубины души своей
Она проникнута…
…И молча он повесил нос.
…Враги стоят, потупя взор.
…Запретный плод вам подавай,
А без того вам рай не рай.

Синкретичные дополнения с обстоятельственным значением
В тексте чаще отмечена актуализация рематической части предложений – состава сказуемого, причём предпочтение отдаётся однородным дополнениям с обобщающими словами  и без обобщающих слов. В роли обобщающего слова может выступать родовое наименование, не отмеченное пунктуационно как обобщающее слово (гл. 7, ХХХ1):
Обоз обычный, три кибитки
Везут домашние пожитки,
Кастрюльки, стулья, сундуки,
Варенье в банках, тюфяки,
Перины, клетки с петухами,
Горшки, тазы и cetera,
Ну, много всякого добра…

Этикетки с родовой семантикой  могут быть отмечены  как обобщающие слова: 
Он из Германии туманной 
Привёз учёности плоды:
Вольнолюбивые мечты,
Дух пылкий и довольно странный,
Всегда восторженную речь
И кудри чёрные до плеч.

Сочинительная связь выражается чаще всего соединительными и разделительными союзами:
То видит он врагов забвенных,
Клеветников, и трусов злых,
И рой изменниц молодых,
И круг товарищей презренных,
То сельский дом – и у окна
Сидит она… и всё она!

Ряды однородных дополнений включают синкретичные компоненты  (гл. 8, ХL1Х):
Чего бы ты за мной
Здесь ни искал в строфах небрежных,
Воспоминаний ли мятежных,
Отдохновенья ль от трудов, 
Живых картин, иль острых слов,
Иль грамматических ошибок,
Дай бог, чтоб в этой книжке ты
Для развлеченья, для мечты,
Для сердца, для журнальных сшибок  
Хотя крупицу мог найти!
Член предложения от трудов имеет атрибутивно-объектно-причинную семантику. Четыре словоформы с предлогами для совмещают семантику объекта и цели.
Разделительные союзы соединяют  однородные обстоятельства с объектной семантикой:
Везде Онегина душа
Себя невольно выражает
То кратким словом, то крестом,
То вопросительным крючком.
Значительный перевес сгущения однородных дополнений показывает, насколько динамичен, семантически сгущён деятельностный потенциал романа.
Сгущение однородных определений
Реже актуализирующую роль берут на себя однородные характеризующие определения  (гл. 8, ХХУП):
Но мой Онегин вечер целый
Татьяной занят был одной,
Не этой девочкой несмелой,
Влюблённой, бедной и простой,
Но равнодушною княгиней,
Но неприступною богиней
Роскошной царственной Невы.

Точные квалификации и оценки Татьяны принадлежат не только автору, они формируют несобственно-прямую речь Онегина. Нередко в одном предложении или в рядом расположенных простых предложениях совмещаются несколько рядов однородных членов, расширяющих границы изображаемого  (гл. 7, ХLУШ):
Татьяна вслушаться желает
В беседы, в общий разговор;
Но всех в гостиной занимает
Такой бессвязный, пошлый вздор;
Всё в них так бледно, равнодушно;
Они клевещут даже скучно;
В бесплодной сухости речей,
Расспросов, сплетен и вестей
Не вспыхнет мысли в целы сутки,
Хоть невзначай, хоть наобум;
Не улыбнётся томный ум,
Не дрогнет сердце хоть для шутки.
В многокомпонентном предложении с ведущей противительной связью вторая смысловая часть представляет собой усложнённое бессоюзное предложение. Нанизывание фактов-характеристик осуществляется за счёт сочетания пяти рядов однородных членов предложений, создаёт бесконечную нудную перечислительную интонацию, точно совпадающую с настроением автора-повествователя.
Сочетания рядов однородных членов предложения, наоборот, могут передавать взволнованно-возвышенную интонацию искренней исповеди героини (гл. 8, ХLУ1): 
А мне, Онегин, пышность эта,
Постылой жизни мишура,
Мои успехи в вихре света,
Мой модный дом и вечера,
Что в них?  Сейчас отдать я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот блеск, и шум, и чад
За полку книг, за дикий сад,
За наше бедное жилище,
За те места, где в первый раз,
Онегин, видела я вас,
Да за смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей…
Вопросительное предложение, начинающее строфу, осложнено пятью однородными подлежащими, оно стилизовано разговорной формой. Второе предложение-ответ включает три ряда однородных членов: четыре однородных дополнения, пять однородных синкретичных дополнения с целевой семантикой. Два из членов этого ряда являются опорными словами, от которых зависят придаточные предложения, последнее из них осложнено двумя однородными подлежащими. Предметный фон строфы максимально расширен, включает разные этапы жизни героини, а точнее, всю её жизнь.
Максимума сгущение однородных второстепенных членов предложения достигает в восьмой, самой экспрессивной, главе. Нередко это синкретичные члены предложения:
…И  наконец окаменеть
В мертвящем упоенье света
Среди бездушных гордецов,
   Среди блистательных глупцов,

Среди лукавых, малодушных,
Шальных, балованных детей,
Злодеев и смешных и скучных,
Тупых привязчивых судей,
Среди кокеток богомольных,
Среди холопьев добровольных,
Среди вседневных, модных сцен,
Учтивых, ласковых измен,
Среди холодных приговоров
Жестокосердой суеты,
Среди досадной пустоты
Расчётов, дум и разговоров,
В сём омуте, где с вами я
Купаюсь, милые друзья.

Синкретичные члены предложения совмещают объектную  семантику с обстоятельственной семантикой состояния. Нередки сочетания рядов синкретичных однородных членов:
То были тайные преданья
Сердечной, тёмной старины,
Ни с чем не связанные сны,
Угрозы, толки, предсказанья,
Иль длинной сказки вздор живой,
Иль письма девы молодой.

Хоть не являла книга эта
Ни сладких вымыслов поэта,
Ни мудрых истин, ни картин,
Но ни Вергилий, ни Расин,
Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека,
Ни даже Дамских Мод Журнал
Так никого не занимал:
То был, друзья, Мартын Задека,
Глава халдейских мудрецов,
Гадатель, толкователь снов.

Так создаётся беспредельное семантическое расширение в ограниченных рамках структуры.

Многообразие неполных предложений
Создание эллиптических структур

«Сжатие и опрощение синтаксических конструкций», а точнее, эллипсис, считается одним из новых явлений в строе современного русского языка. «При эллипсисе какого-либо члена предложения (подчиняющей словоформы) оставшаяся часть берёт на себя функции эллиптированной (опущенной), сохраняя и свою первоначальную функцию. В результате подчинённая словоформа приобретает в какой-то мере большую самостоятельность в составе предложения.  Её семантика обогащается, так как старое значение наполняется новым содержанием, появившимся в связи с установлением новых синтаксических связей и отношений. Эллиптическое предложение отличается от неполного предложения тем, что  не нуждается в восполнении опущенного предиката, так как предикат семантически восполняется за счёт ограниченности своей семантики. Это или глагол быстрого (мгновенного) движения, или глагол местонахождения. Несомненно, в русском разговорном языке существовали структуры Он – в лес и до Пушкина. В художественном тексте  их использует в своих баснях, например,  И.А. Крылов: 
Псари кричат: «Ахти, ребята, вор!»
   И вмиг ворота на запор.   (Волк на псарне.)
Но только Пушкин ввёл эллиптические предложения в художественный поэтический и прозаический текст:
Татьяна в лес,
Медведь за нею.
Заметим, что тире на месте опущенного сказуемого пока нет. Оно появится позднее. В то же время он использует самые разнообразные неполные предложения, которые создают движущийся, мгновенно меняющийся мир, и  внешний, и особенно внутренний.  Неполные предложения часто экспрессивны, паузы на месте опущенных членов предложения сочетаются с актуализированными авторскими паузами:
Блажен, кто ведал их волненья
И наконец от них отстал;
Блаженней тот, кто их не знал,
Кто охлаждал любовь – разлукой,
Вражду – злословием;
Порой зевал с друзьями и женой…

Неполные предложения могут сплавляться в сложносочинённое  предложение со значением быстрого результата:
Вошёл – и пробка в потолок…
Часто сочетание глагольных и безглагольных конструкций определяет нерв происходящего действия. Интонационно и мелодически «рваная» структура предложения передаёт трепетание души, высшее эмоциональное напряжение персонажа, стремящегося к цели:
Он в залу; дальше: никого.
Княгиня перед ним, одна
Сидит…
Быстрое движение создаётся и сочетанием неполных предложений, усечённых сказуемых, выраженных глагольными междометиями, самих междометий, имплицитно представляющих ситуацию, однородных членов, переходов.  Например, в гл. 3 (ХХХУШ) читаем:
    «Ах!» – и легче тени
Татьяна прыг в другие сени,
С крыльца на двор, и прямо в сад,
Летит, летит; взглянуть назад
Не смеет; мигом обежала
Куртины, мостики, лужок,
Аллею к озеру, лесок,
Кусты сирен переломала,
По цветникам летя к ручью,
И, задыхаясь, на скамью

Упала…
В тексте романа часто встречаются бессказуемные предложения с постпозитивным обстоятельственным распространителем:
Вот мой Онегин на свободе…
Письмо Татьяны предо мною…
Пошла – и что ж? Медведь за ней!
                   Татьяны именины
В субботу.

Но ещё чаще встречается  препозитивный детерминантный распространитель, выражающий тему высказывания:
Там будет бал, там детский праздник.
У каждого свой ум и толк…
Везде, везде перед тобой
Твой искуситель роковой.
Пред ними лес…
Вдруг меж дерев шалаш убогий;
Кругом всё глушь…
И в шалаше и крик и шум;
Медведь промолвил: «Здесь мой кум…»

Препозитивное и постпозитивное обстоятельства могут стоять рядом, в соседних предложениях:
…Дыханье замерло в устах,
И в слухе шум, и блеск в очах…
Здесь представлены все три варианта: полное предложение и два неполных, интерпретируемых по-разному.
Опомнилась, глядит Татьяна:
Медведя нет; она в сенях;
За дверью крик и звон стакана,
Как на больших похоронах…

Предложения типа Она в сенях квалифицируются или как двусоставные неполные с опущенным сказуемым, выраженным глаголом местонахождения, или как эллиптические.  Предложения типа:  За дверью крик анализируются по-разному.  До публикаций Н.Ю. Шведовой о детерминантных распространителях его считали двусоставным неполным. В Грамматике–70 и «Русской грамматике» Н.Ю. Шведова относит такие предложения к односоставным именным с детерминантным распространителем-темой, которая соотносится с ремой, выраженной подлежащим и нулевым сказуемым.  Оба типа таких предложений можно считать и эллиптическими,  переходными от двусоставных к односоставным предложениям, так как неполнота их вследствие отсутствия сказуемого не мешает им быть семантически полными.  Выбор глагола-сказуемого ограничен – не более двух-трёх синонимов одной лексико-семантической группы. 
Иногда при одном детерминантном распространителе видим три подлежащих, актуализированных повторами:
Всегда, везде одно мечтанье,
Одно привычное желанье,
Одна привычная печаль.

Строфа ХХ главы второй буквально перенасыщена средствами экспрессии.  Оценочная лексика поддерживается структурой восклицательного предложения, переходом, развёрнутым сравнительным предложением и повторами в первой части строфы:
Ах, он любил, как в наши лета
Уже не любят; как одна
Безумная душа поэта
Ещё любить осуждена:
Всегда везде одно мечтанье
Одно привычное желанье,
Одна привычная печаль.

Вторая часть строфы построена на основе анафоры, вводящей  шесть однородных распространённых подлежащих:
Ни охлаждающая даль,
Ни долгие лета разлуки,
Ним музам данные часы,
Ни чужеземные красы,
Ни шум веселий, ни науки
Души не изменили в нём,
Согретой девственным огнём.

Иногда детерминантный обстоятельственный распространитель формирует бесспорно двусоставное  неполное предложение, опущенное сказуемое которого восстанавливается из предшествующего полного предложения:
Гвоздин, Буянов, Петушков
И Флянов, не совсем здоровый,
На стульях улеглись в столовой,
А на полу (улёгся) мосье Трике,
В фуфайке, тёплом колпаке.

Эллиптические предложения не являются ни двусоставными, ни односоставными, так как хотя сказуемое в них явно опущено, но восстанавливать его не требуется: семантика опущенного глагола ясна – это глагол быстрого движения, практически достаточно двух-трёх синонимов:
Татьяна в лес; медведь за нею… (бросилась, кинулась, побежала).
В главе 8 находим сгущение эллиптических предложений, сочетающихся с неполными предложениями и переносами (ХХХШ):
Ответа нет. Он вновь посланье.
Второму, третьему письму
Ответа нет. В одно собранье
Он едет; лишь вошёл… ему
Она навстречу. Как сурова!
Его не видит, с ним ни слова…

Эллипсис может сочетаться с самыми разными синтаксическими экспрессивными  средствами, например,  с однородными подлежащими и обособленными приложениями в их составе:
    Пред ним roast-beef окровавленный,
И трюфли, роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет,
И Страсбурга пирог нетленный
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым.

В романе отражён процесс формирования эллиптических предложений, вернее, введения их в художественный поэтический текст. На месте опущенного сказуемого с семантикой быстрого движения встречаются и глагольные междометия в роли сказуемого:
Вдруг топот!.. Кровь её застыла.
Всё ближе! скачут… и на двор
Евгений! «Ах» – и легче тени
Татьяна прыг в другие сени,
С крыльца на двор, и прямо в сад,
Летит, летит… 

Пушкин окончательно закрепил в синтаксисе русской художественной прозы и поэзии вихрь бессказуемных предложений:
Он в залу; дальше: никого.
Дверь отворил он… 
Таким образом, в романе намечены векторы развития разнообразных видов неполных предложений в их эстетической функции, активно развивавшихся впоследствии.

Переходы, углубляющие семантику текста
Прерванный  текст
Пушкин создал экспрессивный прерванный текст. Перебив ритма стихотворной ткани, осложняющий её семантику, встречается в фольклорных произведениях и в их стилизациях, например у П. Ершова в сказке «Конёк-Горбунок». Но художественную систему семантического усложнения прерванного текста создал именно Пушкин. Многообразны используемые им умолчания, энтимемы, переходы (переносы). 
 Энтимема –  элементарный приём умолчания, обозначаемый многоточием. В роли энтимем могут выступать  начальные слова нет и да в прерванном тексте (in thymos – в уме). Понятие и термин введены  В.В. Бабайцевой.  Всякое умолчание является энтимемой. Самые важные, сокровенные  мысли, не всегда чётко проговариваемые автором, акцентируются после энтимемы.  Энтимема семантически углубляет текст. Это то место, которое нужно расшифровывать.  Шесть стихотворений А.С. Пушкина начинаются со слова нет и только одно со слова да:
Нет, я не Байрон, я  другой…  
                    Нет, нет, не должен я, не смею, не могу…
Нет, я не льстец, когда царю…
         Нет, не тебя так пылко я люблю…
В стихотворении «Памятник» нет  встречается в начале строфы:
Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживёт и тленья убежит…
Чему «нет»? Вулкану противоречивых чувств, противостоящих «пустыне мрачной» чужих глаз и ушей, непониманию, насмешке, унижению враждебной посредственностью… Поэт знает себе цену, но вынужден отстаивать себя как поэта всю свою творческую жизнь. За этим нет скрывается трагедия гения, преждевременно уведшая его в могилу.
Роман «Евгений Онегин» насыщен элементами, характеризующими прерванный текст.  Умолчания  встречаются чаще всего:
А та, с которой образован
Татьяны милый идеал…
Её сестра звалась Татьяна…
Умолчание предваряет появление новой и для автора, и для русской литературы героини.
Разнообразны энтимемы, пронизывающие текст романа. В начале романа они чаще встречаются в авторских отступлениях:
Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых армид,
Иль розы пламенных ланит,
Иль перси, полные томленьем;
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей!

…А нынче всё мне тёмно, Таня:
Что знала, то забыла. Да,
Пришла худая череда!

Увы, на разные забавы
Я  много жизни погубил!

Однако они нередки и при характеристике персонажей (гл. 2, Х1Х):
          Но шумом бала утомлённый
И утро в полночь обратя,
Спокойно спит в тени блаженной
Забав и роскоши дитя.
Нет: рано чувства в нём остыли;
Ему наскучил света шум…
На элементарном уровне функцию прерванного текста выполняет союз но, нередко начинающий строфы, выступая в текстовой функции, объединяя несколько строф  единой микротемой  (гл. 2, ХУП):
Но чаще занимали страсти
Умы пустынников моих.
Ушед от их мятежной власти,
Онегин говорил о них
С невольным вздохом сожаленья.
Блажен, кто ведал их волненья
И наконец от них отстал;
Блаженней тот, кто их не знал,
Кто охлаждал любовь разлукой,
Вражду – злословием; порой
Зевал с друзьями и женой,
Ревнивой не тревожась мукой,
И дедов верный капитал
Коварной двойке не вверял.

Прерванный текст сочетается со сгущением экспрессивных средств во второй части строфы: лексико-синтаксическими повторами, сгущением однородных сказуемых, неполными предложениями.
Встречаются  и менее частотные противительные союзы, например, с семантикой замещения  (гл.2, Х1Х):
Зато и пламенная младость
Не может ничего скрывать.
Вражду, любовь, печаль и радость
Она готова разболтать.

Сочетания энтимем создают многоаспектный, разновекторный поток авторских размышлений, позволяют расцвечивать его самыми разными художественными приёмами.  Союз но помогает расширять  объём и направленность сюжетной линии, делая временные пробросы в план прошлого (гл.2, ХХХ1У):
Но муж её любил сердечно,
В её затеи не входил,
Во всём ей веровал беспечно,
А сам в халате ел и пил;
Покойно жизнь его катилась;
Под вечер иногда сходилась
Соседей добрая семья,
Нецеремонные друзья,
И потужить, и позлословить,
И посмеяться кой о чём…

Три однородных инфинитивных определения максимально насыщены предикативной семантикой, раскрывающейся формой придаточного предложения: друзья, которые могли и потужить, и позлословить, и посмеяться кой о чём.
Временное расширение возможно и в авторских отступлениях. Союз но может структурировать композиционный центр строфы  в сочетании с другими формами выражения прерванного текста, например, с умолчаниями (гл. 1, ХХХ1У):
Мне памятно другое время!
В заветных иногда мечтах
Держу я счастливое стремя…
И ножку чувствую в руках;
Опять кипит воображенье,
Опять её прикосновенье
Зажгло в увядшем сердце кровь,
Опять тоска, опять любовь!..
Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей;
Они не стоят ни страстей,
Ни песен, ими вдохновенных:
Слова и взор волшебниц сих
Обманчивы… как ножки их.

 Энтимема, выраженная союзом но, начинает вектор нового сюжетного развития (гл.4, Х1):
Но получив посланье Тани,
Онегин живо тронут был;
Язык девических мечтаний
В нём думы роем возмутил;
И вспомнил он Татьяны милой
И бледный цвет и вид унылый;
И в сладостный безгрешный сон
Душою погрузился он.
Союз но недаром выступает в роли самой частотной энтимемы. Он выражает общую идею предельности, обрыва общего линейного повествования и направления его по другому руслу. Эта инвариантная семантика, антонимичная соединительному союзу и, наиболее отчётливо проявляется в тексте, когда объект повествования характеризуется всесторонне, с разных позиций и точек зрения, то есть союзу но всегда предшествует контекст. Недаром союз но оформляет ведущую сочинительную связь в многокомпонентных предложениях с разными типами связи.  Форма прерванного текста даёт  широкие возможности лёгкого ассоциативного перехода к различным волнующим повествователя темам. Актуализируя семантику ограничения, автор выражает ограничение общности различиями, полноту проявления признаков частным признаком, эмоциональное и моральное ограничение восприятия ситуаций, сопоставительное ограничение и т.д. Таким образом, система противительных союзов является основой  многообразного творческого разворота сюжета.
Энтимема может быть выражена междометием, чаще с негативной семантикой.  Для  Пушкина характерно сочетание энтимемы с развёрнутым сравнением. В строфе ХХХУШ главы второй находим сочетание умолчания, энтимемы и развёрнутого сравнения в форме отдельного предложения:
И там же надписью печальной
Отца и матери, в слезах,
Почтил он прах патриархальный…
Увы! на жизненных браздах
Мгновенной жатвой поколенья,
По тайной воле провиденья,
Восходят, зреют и падут;
Другие им вослед идут…
Так наше ветреное племя
Растёт, волнуется, кипит
И к гробу прадедов теснит.
Часто встречается энтимема, выраженная словом нет. Энтимемы могут разрывать стих, совмещаться с переходом:
…Незримый, ты мне был уж мил,
Твой чудный взгляд меня томил,
В душе твой голос раздавался
Давно… нет, это был не сон!
Письмо Онегина к Татьяне (глава 8) тоже насыщено умолчаниями, энтимемами, сопровождаемыми восемью однородными инфинитивными подлежащими:
      Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюблёнными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой всё ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!

В четвёртой главе энтимемами начинаются 14, 21, 22, 24, 30, 32, 35, 40, 46 строфы; содержат энтимемы 16, 19, 23, 34 строфы.
Иногда энтимема совмещается с функцией перехода:
…Глаза как небо голубые;
Улыбка, локоны льняные,
Движенья, голос, лёгкий стан,
Всё в Ольге… но любой роман
Возьмите и найдёте, верно,
Её портрет: он очень мил,
Я прежде сам его любил…

Помимо комбинаций сюжетных мотивов, приемов, сочетаний ключевых знаков, фигур, параллелизмов и повторов, в художественном тексте обнаруживаются собственно грамматические средства, осуществляющие и композиционно-синтаксическую, и выразительно-эстетическую функцию. Композиция текста организуется “образом автора”, его подвижной позицией во времени и пространстве по отношению к творимому им миру, она создаётся синтаксической структурой текста. Стихотворный текст Пушкина одновременно и семантически плотный, и воздушный. Синтаксические средства «разрыва» текста углубляют семантику, вводят читателя в подтекст, в недосказанное, в то, что надо расшифровать, додумывать, разворачивать в ассоциативные ряды.  Переходом как композиционным средством Пушкин пользуется рано, и не только в романе, но и  в лирике.  Особенно ярко структурно-композиционный потенциал перехода проявляется в стихотворении “Арион” (1827):
Нас было много на челне;
Иные парус напрягали;
Другие дружно упирали
В глубь мощны  веслы. В тишине
На руль склонясь, наш кормщик умный
В молчанье правил грузный челн;
А я – беспечной веры полн – 
    Пловцам я пел… Вдруг лоно волн
Измял с налету вихорь шумный…
Погиб и кормщик и пловец! – 
Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под скалою.

Переосмысливая античную легенду об Арионе, поэт насыщает стихотворение энергией напряжения, все элементы в нем заряжены противоположно, существуют в динамическом равновесии. Динамическое натяжение живого пульсирующего мира создаётся антитезами, которые совмещаются переходами, семантически углубляющими поэтический шифр.  Небольшое стихотворение – 15 строк – представляет собой амальгаму антитез: композиционной, семантической, смысловой.
Дружная команда в едином порыве труднейшей физической работы противостоит напряжённому молчанию кормщика – у него своя работа – мыслительная, интеллектуальная. Они вместе, но и разъединены. Первый переход обозначает это разъединение – одиночество кормщика.
Общему страшному напряжению, и физическому, и интеллектуальному, противостоит Певец – он вне этого напряжения, он естественен и радостен, как птица на ветке, потому что он – «таинственный певец», он несёт слово небес, поэтому  у него нет сомнений  ни в цели, ни в процессе пути.
Композиционно стихотворение включает две части, противопоставленные одна другой. Граница между ними выражена  основным переходом, определяющим композиционный центр:
… Пловцам я пел… Вдруг лоно волн
Измял с налету вихорь шумный…
Невыносимое, напряженное противостояние стихии возможно только тогда, когда команда осознает себя единым организмом. Каждый занят важным делом, и Певец – тоже: он несет Слово о друзьях Вечности и таинственно спасен именно поэтому. Певец ясно осознает свою таинственную миссию, подчеркивая ее антитезой во второй части, в ее смысловом центре:
Погиб и кормщик и пловец! – 
Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою…
Смена ритма в смысловом центре стихотворения позволяет проникнуть в его глубину сокровенную. Первая часть включает два смысловых центра. Первый из них оформляется тоже рваной строкой:
… Другие дружно упирали
В глубь мощны веслы. В тишине
На руль склонясь, наш кормщик умный
В молчанье правил грузный челн…
Строка о Кормщике – самая длинная в стихотворении, она содержит девять стоп. Но девять стоп содержат и другие стихи. За счёт чего графически раздвигается эта строка? Она заканчивается многозначительным эпитетом умный.  Это слово выходит за графический рисунок стихотворения, стоит как бы отдельно.  В следующем стихе мы видим оксюморон грузный челн (чёлн, челнок по своей природе не может быть грузным). Образ “таинственного” беспечного Певца противостоит именно этим двум словам, и, наверное, именно здесь заложена загадка стихотворения, его провидческий потенциал.
Несмотря на сверхнапряжение, “ум” Кормщика бессилен справиться не только с “вихрем шумным”, он недостаточен и для того, чтобы противостоять стихии  в ее временном “мирном” состоянии. «Челн», грузный, неповоротливый, неприспособленный к плаванию в бурных водах жизни, обречен на гибель изначально. С помощью чистого  racio, заёмного европейского ума, затейливых соблазнительных теорий государственного переустройства  русской жизни не перевернуть. Она подчиняется только таинственному, иррациональному, недоступному холодному аналитическому уму. Это стихия сердца и любви. Так, казалось бы, нейтральный эпитет “умный” приобретает отрицательное оценочное значение, причем не прямое, а какое-то “нутряно”-пророческое. На своем горьком почти двухсотлетнем опыте мы убедились, что заёмный рациональный западный ум не приносит добрых плодов на нашей почве, скольких бы огромных жертв ни приносилось ради великой прельстительной, “теоретически обоснованной” цели.
Действительно животворящим источником является в этом мире только “таинственная” сила, изначальное предназначение. Певец ясно осознает, почему и для какой цели он “на берег выброшен волною” и четко формулирует свою главную гражданскую миссию в мире: “Я гимны прежние пою”.  Гимны о ком и кому? Интересно, как античная аллегория сплавляется с библейской и евангельской символикой. Переосмысливается и сюжет античной легенды-мифа, и целеустановка, и мораль. Слово “гимны” употребляется в своем первичном значении: в Древней Греции – торжественная хвалебная песнь в честь богов и героев, – а рядом стоит слово “риза” – из другого культурного слоя, оно еще раз подчеркивает Божественную избранность Певца. Его эмоциональное состояние выражено не впрямую, а опосредованно:
…И ризу влажную мою
      Сушу на солнце под скалою.
Почему влажную, а не мокрую от морской воды? Потому что эпитет влажную ассоциируется с влагой слез.
Петь дело закланных на алтаре Свободы друзей – призванность высшей идее, священная обязанность Певца. И мы знаем, что в истории русской литературы, русской культуры именно Пушкин донес до следующих поколений жертвенный и светозарный образ “звезды пленительного счастья”, он передал нам тот духовный импульс, который невозможно высказать, но можно ощутить душой, готовой к жертве ради ближнего. То есть не только лирический герой стихотворения, но и сам реальный Александр Сергеевич Пушкин полностью выполнил свою священную миссию, ради которой был “на берег выброшен грозою”. “Дело декабристов” для Поэта не просто попытка политического противостояния самовластью – это высшее проявление коллективного духовного жертвенного подъема, мощного импульса чистой духовной энергии осознающей себя свободной личности. Команда челна – истинные Иваны Царевичи, русский национальный идеал благороднейших бескорыстных страдальцев за правду, за справедливость.  Позднее этот образ отражён Ф.М. Достоевским как страшная пародия на этот духовно выродившийся идеал в образе Ставрогина.
Дав оценку “делу декабристов”, “страшно далеких от народа”, поэт-пророк предсказал будущие печальные итоги прочих этапов ещё не народившегося “русского освободительного движения”. Но нет пророка в своем отечестве…
При переходах (переносах) возникают внутристиховые паузы. Чем ближе они к краю стиха, тем больше разрушается его единство. В.Е. Холшевников указывает на некоторые функции переходов: «Они могут прозаизировать стих, передавать ощущение задумчивого размышления, свободного диалога, подчеркивать важные для поэта слова и строчки, обозначить место перелома в развитии лирической темы, выделить концовку».  Однако Пушкин использует переходы несравнимо разнообразнее.  От главы к главе переходы, семантически углубляющие текст, нарастают лавинообразно:
глава 1 – 4; глава П – 8; глава Ш – 12;  глава 1У – 9; глава У – 57; глава У1 – 50; глава УП – 44; глава УШ – 59. Только по числу переходов можно судить о внутренней динамике сюжета: кульминация – глава У, драматическая развязка – глава УШ.  
Переходы используются с разными целями, например, когда нужно передать быструю смену ситуаций, динамизм событий:
Вот наш герой подъехал к сеням;
Швейцара мимо он стрелой
Взлетел по мраморным ступеням,
Расправил волоса рукой,
Вошёл. Полна народу зала…– 

цель достигнута – герой в своей стихии.
Переход организуется на основе вопросно-ответной структуры, вводя говорную интонацию:
Что ж мой Онегин? Полусонный
В постелю с бала едет он…
Иногда переход осознаётся как средство актуализации второстепенного члена предложения, нагружающее его элементами предикативной семантики:
И снова преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он  – с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой…

Пушкин виртуозно использует переходы в разных типах речи. Переход возможен при описании:
Всё было тихо; лишь ночные
Перекликались часовые;
Да дрожек отдалённый стук
С Мильонной раздавался вдруг;
Лишь лодка, вёслами махая,
Плыла по дремлющей реке:
И нас пленяли вдалеке
Рожок и песня удалая…

Переход помогает услышать эту мнимую тишину, наполненную звуками ночного города. Широта и ласкающая взгляд прелесть пейзажа тоже включает переход, когда читатель поспевает за взглядом любующегося  своим достоянием  нового хозяина:
Господский дом уединенный,
Горой от ветров огражденный,
Стоял над речкою.  Вдали
Пред ним пестрели и цвели
Луга и нивы золотые,
Мелькали сёла;  здесь и там
Стада бродили по лугам…

Переход отображает границу между описанием и повествованием в одной строфе (1, ХХ):
Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена,
Стоит Истомина; она
Одной ногой касаясь пола,
Другою медленно кружит,
И вдруг прыжок, и вдруг летит,
Летит, как пух из уст Эола;
То стан совьёт, то разовьёт,
И быстрой ножкой ножку бьёт.
Это характерный пушкинский приём, который он постоянно использует,  описывая – характеризует героев в действии, и особенно свою любимую героиню  (гл. 2, ХХУ1, ХХУП):
Задумчивость, её подруга
От самых колыбельных дней,
Теченье сельского досуга
Мечтами украшала ей.
Её изнеженные пальцы
Не знали игл;  склонясь на пяльцы,
Узором шёлковым она
Не оживляла полотна.

Но куклы даже в эти годы
Татьяна в руки не брала;
Про вести города, про моды
Беседы с ними не вела.
И были детские проказы
Ей чужды: страшные рассказы
Зимою в темноте ночей
Пленяли больше сердце ей.

Переходы интонационно расцвечивают ряды однородных сказуемых, создавая эффект разнообразия и многоаспектности сюжетного движения, смена ритма и мелодики актуализирует  многогранность повествования, рисует живую объёмную картину, вмещающую большое количество людей (гл.1, ХХ1):
Всё хлопает. Онегин входит,
Идёт меж кресел по ногам,
Двойной лорнет, скосясь, наводит
На ложи незнакомых дам;
Все ярусы окинул взором,
Всё видел: лицами, убором
Ужасно недоволен он;
С мужчинами со всех сторон
Раскланялся, потом на сцену
В большом рассеянье взглянул,
Отворотился – и зевнул.

Неуловима ироничная авторская оценка самоуверенного юнца.
Переход может семантически углублять антитезу при описании персонажей:
Они сошлись.  Волна и камень,
Стихи и проза, лёд и пламень
Не столь различны меж собой.

Переход имитирует свободную разговорную речь в лирических отступлениях, он совпадает с концом синтагмы, чтобы сделать полный вдох для продолжения вдохновенной речи  (гл. 2, ХХ1У):
Её сестра звалась Татьяна…
Впервые именем таким
Страницы нежного романа
Мы своевольно освятим.
И что ж? оно приятно, звучно;
Но с ним, я знаю, неразлучно
Воспоминанье старины
Иль девичьей! Мы все должны
Признаться: вкусу очень мало
У нас и в наших именах
(Не говорим уж о стихах)…

Переходы в сочетании  с энтимемами и умолчаниями помогают создать впечатление лёгкого трепетания девичьей души в унисон с трепетанием просыпающейся природы. Впервые в русской литературе настолько органично душевное состояние героини вписано в пейзаж (гл. 3, ХХХП):
Татьяна то вздохнёт, то охнет;
Письмо дрожит в её руке;
Облатка розовая сохнет
На воспалённом языке.
К плечу головушкой склонилась.
Сорочка лёгкая спустилась
С её прелестного плеча…
Но вот уж лунного луча
Сиянье гаснет. Там долина
Сквозь пар яснеет. Там поток
Засеребрился;  там рожок
Пастуший будит селянина.
Вот утро: встали все давно,
Моей Татьяне всё равно.
Интересно, что повтор переходов, сопровождаемый лексическими повторами, рисует не состояние Татьяны, а фон, создавая двойное отражение её настроения.
Чаще переходы используются в динамичном повествовании. В главах 5 и 8 некоторые строфы перенасыщены переходами, семантически углубляющими и сюжетную линию, и авторские ассоциативные отступления, создавая эффект непосредственного присутствия автора в сюжете  (гл. 5, Х1Х):
И страшно ей; и торопливо
Татьяна силится бежать:
Нельзя никак; нетерпеливо
Метаясь, хочет закричать:
Не может; дверь толкнул Евгений:
И взорам адских привидений
Явилась дева; ярый смех
Раздался дико; очи всех,
Копыты, хоботы кривые,
Хвосты хохлатые, клыки,
Усы, кровавы языки,
Рога и пальцы костяные,
Всё указует на неё,
И все кричат: моё! моё!

Пять переходов в 14 строках точно передают кошмарную фантасмагорию вещего сна – ещё более реального, чем явь. Скачущая структура строфы выражает смещения и сна и яви, судорожную смену пугающих картин, замирание сердца героини, её прерывающееся дыхание  (ХХ1):
Спор громче, громче; вдруг Евгений
Хватает длинный нож, и вмиг
Повержен Ленский; страшно тени
Сгустились; нестерпимый крик
Раздался… хижина шатнулась…
И Таня в ужасе проснулась…
Глядит, уж в комнате светло;
В окне сквозь мёрзлое стекло
Зари багряный луч играет;
Дверь отворилась. Ольга  к ней,
Авроры северной алей
И легче ласточки влетает;
«Ну, – говорит, – скажи ж ты мне,
Кого ты видела во сне?»

Пять переходов рядом завершают максимальное нервное напряжение ужасного сна. Татьяна в реальности, но бьющееся сердце не успокоилось – она испуганно реагирует на неожиданное появление Ольги.
Следующие строфы ХХУШ, ХХ1Х, ХХХ, ХХХШ, ХХХУ1 содержат от трёх до пяти переходов. Они создают драматургию  праздничного обеда, полифонию голосов довольных гостей и состояние чуть живой Татьяны (ХХХ):
Сажают против Тани,
И утренней луны бледней
И трепетней гонимой лани,
Она темнеющих очей
Не подымает; пышет бурно
В ней страстный жар; ей душно, дурно;
Она приветствий двух друзей
Не слышит, слёзы из очей
Хотят уж капать; уж готова
Бедняжка в обморок упасть;
Но воля и рассудка власть
Превозмогли. Она два слова
Сквозь зубы молвила тишком
И усидела за столом.

Здесь пять переходов сочетаются с разностопными стихами, передающими разные  – прямо противоположные – ритмы, характеризующие  персонажей.
Строфа ХХХШ – это уже не описание и не повествование об именинном обеде. Действие буквально протекает перед нашими глазами: оно драматургично. Мы успевает следить сразу за двумя персонажами:
Освободясь от пробки влажной,
Бутылка хлопнула; вино
Шипит; и вот с осанкой важной,
Куплетом мучимый давно,
Трике встаёт; пред ним собранье
Хранит глубокое молчанье.
Татьяна чуть жива; Трике,
К ней обратясь с листком в руке,
Запел, фальшивя. Плески, клики
Его приветствуют. Она
Певцу присесть принуждена;
Поэт же скромный, хоть великий,
Её здоровье первый пьёт
И ей куплет передаёт.

Такую же перенасыщенность переходами наблюдаем в восьмой главе. Строфы ХХ1-ХХП о состоянии Онегина после встречи с Татьяной:
Он оставляет раут тесный,
Домой задумчив едет он:
Мечтой то грустной, то прелестной
Его встревожен поздний сон.
Проснулся он; ему приносят
Письмо: князь N покорно просит
Его на вечер.  «Боже! к ней!..
О буду, буду!» – и скорей
Марает он ответ учтивый.
Что с ним? в каком он странном сне!
Что шевельнулось в глубине
Души холодной и ленивой?
Досада? суетность? иль вновь
Забота юности – любовь?

Онегин вновь часы считает,
Вновь не дождётся дню конца,
Но десять бьёт; он выезжает,
Он полетел, он у крыльца,
Он с трепетом к княгине входит;
Татьяну он одну находит,
И вместе несколько минут
Они сидят. Слова нейдут
Из уст Онегина. Угрюмый,
Неловкий, он едва-едва
Ей отвечает.  Голова
Его полна упрямой думой,
Упрямо смотрит он: она
Сидит покойна и вольна.

Недаром Пушкин рядом повторяет: упрямой, упрямо. В это мгновение главное чувство Онегина – уязвлённая гордость, амбиции прежнего бонвивана-охотника за «прекрасными ножками», досада на упущенные возможности. Татьяна любящей провидческой душой инстинктивно  чувствует это.
Далее в строфах отмечаются максимально по три перехода и только в ответе Татьяны их четыре (строфа ХLУП) в сочетании с умолчаниями, вводными сочетаниями  и вставным  вопросительным предложением:
А счастье было так возможно,
Так близко!.. но судьба моя
Уж решена… неосторожно,
Быть может, поступила я:
Меня с слезами заклинаний
Молила мать; для бедной Тани
Все были жребии равны…
Я вышла замуж.  Вы должны,
Я вас прошу меня оставить;
Я знаю: в вашем сердце есть
И гордость и прямая честь.
Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.

Таким образом,  монолог Татьяны тоже драматизирован – читатель слышит живую речь героини с её неповторимыми интонациями, сбивчивым ритмом измученной, изболевшейся души. Переходы создают впечатление «перехваченного горла», когда сказать нужно так много, но стоит ли?
Синтаксический анализ романа заставляет задуматься о результатах  стиховедческих исследований. Считается, что «Средний показатель открытости строфоидов… высок в ХУШ веке и в начале Х1Х в. и сильно падает после 1820-х г.г.: фразы стремятся закончиться вместе со строфоидом, а не перекидываться в следующий, замкнутость и обособленность строфоида возрастает, членение текста на строфоиды становится чётче…».  Многоаспектное формирование прерванного поэтического текста у Пушкина  в 20-30-годы показывает, что не всё так просто.
Формы прерванного текста создают мелодически разнообразную, естественную «разговорность» текста. И это не единственные признаки, вкрапления разговорного стиля в  романе.

Влияние разговорной  речи
Стилизация разговорной речи
Разговорные лексемы, словоформы, синтаксические конструкции буквально рассыпаны в тексте романа, вкраплены в художественный контекст и часто не осознаются современным читателем как разговорные и даже просторечные – «не режут глаз», особенно в начале ХХ1 века. Современники  Пушкина чутко чувствовали разговорные вкрапления. Целая дискуссия была развёрнута по поводу слова девчонки, которое встречаем впервые в главе 5  (гл. 8, ХХУШ):
Кто б смел искать девчонки нежной
В сей величавой, в сей небрежной
Законодательнице зал?
Сочетание разговорного слова с архаичной формой указательного местоимения – один из компонентов многочисленных скрытых антитез, «напояющих» роман живой жизнью.
Лексемы с разговорной окраской довольно редки, чаще они используются в разговорных усечённых вариантах: 
У ней и бровь не шевельнулась;
Не сжала даже губ она.
Можно отметить различные междометия в их разговорных вариантах:
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась
Иль стала вдруг бледна, красна…
Они обусловлены характером персонажа:
«И, полно, Таня! в эти лета
Мы не слыхали про любовь…»
«…Дитя моё, господь с тобою…»
Гораздо чаще разговорные компоненты оформляются грамматически, и особенно синтаксически: неполные структуры разного вида  (см. выше), междометные сказуемые, фразеологизмы и синтаксически нечленимые сочетания в роли разных членов предложения, наметившиеся к стяжению придаточные предложения:
Она его не замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
В главе 8 перед нами предстаёт имитация самого разговорного строя речи в максимальном объёме, причём одновременно речи богатой, сложно структурируемой, образной, полной достоинства – такой, какую автор хотел бы слышать из уст своей любимой героини, «русской душою»  (гл.8, ХLУ1):
А мне, Онегин, пышность эта,
Постылой жизни мишура,
Мои успехи в вихре света,
Мой модный дом и вечера,
Что в них? Сейчас отдать я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот блеск, и шум, и чад
За полку книг, за дикий сад,
За наше бедное жилище,
За те места, где в первый раз,
Онегин, видела я вас,
Да за смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей…
Разговорные компоненты сочетаются с развёрнутыми рядами однородных членов предложения, с изящными и точными метафорами.
Иногда целые строфы имитируют живой разговор, обращённый к непосредственному собеседнику (гл. 4, ХLШ):
В глуши что делать в эту пору?
Гулять? Деревня той порой
Невольно докучает взору
Однообразной наготой.
Скакать верхом в степи суровой?
Но конь притупленной подковой
Неверный зацепляя лёд,
Того и жди что упадёт.
Последнее простое глагольное осложнённое сказуемое тоже имеет ярко выраженную разговорную окраску. Оно образовалось в результате стяжения сложноподчинённого предложения с придаточным изъяснительным.  Простые осложнённые сказуемые встречаются довольно часто и в форме повтора, и в форме осложнения спрягаемой глагольной формы частицами.
Среди них встречаются сказуемые, выраженные фразеологизмами:
Прямым Онегин Чильд Гарольдом
Вдался в задумчивую лень…
…два раза заглянул, а там
Уж к ним и носу не покажешь.
Не видя тут ни капли толку,
Глядит она тихонько в щёлку.
Осталася во тьме морозной
Младая дева с ним сам-друг…
…Татьяна чуть жива лежит.
Когда блистательная дама
Мне свой in-quarto подаёт,
И дрожь и злость меня берёт,
И шевелится эпиграмма
Во глубине моей души,
А мадригалы им пиши!
Встречаются сказуемые, выраженные глагольными междометиями и инфинитивами, заменяющими спрягаемые формы глаголов-сказуемых:
Татьяна ах! а он реветь…
Довольно часто отмечены инфинитивные предложения, характерные для разговорной речи:
…мне стало страшно – так и быть…
С Татьяной нам не ворожить.
Частотны разговорные формы безличных предложений:
…Поднять ей некогда; боится…
…И сил уже бежать ей нет.
И Тане уж не так ужасно…
Перу старинной нет охоты
Марать летучие листы…
Разговорные формы встречаются в составе второстепенных членов предложения:
Он был не глуп; и мой Евгений,
Не уважая сердца в нём,
Любил и дух его суждений,
И здравый толк о том о сём.
И поделом: в разборе строгом,
На тайный суд себя призвав,
Он обвинял себя во многом:
Во-первых, он уж был неправ,
Что над любовью робкой, нежной
Так подшутил вечор небрежно.
Разговорные компоненты отмечены в составе обособленных членов предложения:
И, чтоб её рассеять горе,
Разумный муж уехал вскоре
В свою деревню, где она,
Бог знает кем окружена,
Рвалась и плакала сначала,
С супругом чуть не развелась;
Потом хозяйством занялась,
Привыкла и довольна стала.
Восклицательные предложения – непременный элемент при имитации прямой и косвенной речи, диалога, полилога:
Вошёл… Ах, новость, да какая!
Музыка будет полковая!
Полковник сам её послал.
Какая радость: будет бал!
Девчонки прыгают заранее…
                «Ах, творец! –
Кричит хозяйка: – наконец!»
Широко распространены вводные компоненты с разговорной стилистической окраской:
А где, бишь, мой рассказ несвязный?
Бывало, пушка зоревая
     Лишь только грянет с корабля,
     С крутого берега сбегая,
     Уж к морю отправляюсь я.

Фейерверк разговорных конструкций пронизывает почти каждую строфу. Особенно частотны разговорные элементы в авторских отступлениях:
Признаться: то-то б одолжил!
Не правда ль? я тебя слыхала… 
А точно: силой магнетизма
Стихов российских механизма
Едва в то время не постиг
Мой бестолковый ученик.
Я знаю: дам хотят заставить
Читать по-русски.  Право страх! 
Я слово дал, и что ж? ей-ей
Теперь готов уж отказаться.
А что? Да так. Я усыпляю
Пустые, чёрные мечты…
Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
А что ж Онегин? Кстати, братья!
Терпенья вашего прошу…
…Пошла – и что ж? Медведь за ней!
О страх! Нет,  лучше и верней
В глуши лесов остаться ей.
Исследуя язык Пушкина, Г.О. Винокур заметил: «Не подлежит никакому сомнению, что так называемая «простонародная»  стихия русского языка представляла собой для Пушкина лишь основу литературного языка, но не исчерпывала его целиком и не подменяла его собой. Пушкина влекло к народной речи не пристрастие к экзотике, областной, «мужицкой» лексике и грамматике, а правильное убеждение в том, что основным материалом для создания общенационального русского языка должна послужить речь народная». Эти постоянные столкновения разностилевых языковых компонентов, «взрывающие» современное состояние языка, создающие неповторимый эстетический эффект, и рождали новый язык. Тайная мера гения создавала гармонию нового стиха, нового языка.

Осложнённые предложения
Обособленные члены предложения как экспрессивное
 синтаксическое средство 

В русской грамматике традиционно простые предложения, осложнённые обособленными определениями и обстоятельствами, обладающими полупредикативностью, начиная с Х1Х века, считают потенциально бипредикативными.  Причастные и деепричастные обороты в функции обособленных определений и обстоятельств обладают изначальным синкретизмом, так как и причастие, и деепричастие совмещают категориальные признаки двух частей речи – глагола и прилагательного, глагола и наречия. В последнее время некоторые исследователи квалифицируют обособленные члены предложения, и особенно их сгущение, как одно из средств отражения авторских интенций. Например, Г.Н. Манаенко, опираясь на теорию речевых актов, отстаивает мысль, что «особенность коммуникативных интенций состоит в том, что формы их выражения весьма разнообразны и не всегда стандартны». В самом деле, лексико-грамматическое значение осложняющего компонента семантически «надстраивает» объективно заданную структурную схему предложения с точки зрения автора. Автор  может актуализировать обособленное определение или обстоятельство, обособив его, но может интонационно слить его в единую синтагму с предшествующими компонентами. Текст романа «Евгений Онегин» демонстрирует многочисленные примеры таких авторских вариаций. Несмотря на то что пунктуационные нормы к 30-м годам Х1Х века ещё не установились, и по свидетельствам пушкинистов, автор знаки препинания середины предложения не очень жаловал, академические издания романа отражают некоторые системно проявляющиеся пунктуационные особенности изданий 30-х годов Х1Х века:
И хлебник, немец аккуратный,
В бумажном колпаке, не раз
Уж отворял свой васисдас.

Как женщин, он оставил книги,
И полку, с пыльной их семьёй,
Задёрнул траурной тафтой.
Они сидят в потёмках двое;
Они в саду, рука с рукой,
Гуляют утренней порой.

Сюда, назло правописанью,
Стихи без меры, по преданью
В знак дружбы верной внесены,
Уменьшены, продолжены.

Да вот в бутылке засмолённой,
Между жарким и блан-манже,
Цимлянское несут уже…
                        …их читает
Он вслух, в лирическом жару,
Как Дельвиг пьяный на пиру.

Простая дева,
С мечтами, сердцем прежних дней,
Теперь опять воскресла в ней.

Определения, дополнения, обстоятельства, обычно не выделяемые согласно пунктуационным правилам, нагружаются максимальным смыслом, выделяются интонационно, углубляя содержание предложения.
Иногда, наоборот, Пушкин не актуализирует явно обособленные определения, сливая их в единую синтагму с близлежащими словами, он вольно творит ритм своей онегинской строфы:
                             …весёлый
Мелькает, вьётся первый снег,
Звездами падая на брег.

…И Тане уж не так ужасно,
И любопытная теперь
Немного растворила дверь…

И уж заранее зевал,
Приготовляясь, денег ради,
На вздохи, скуку и обман
(И тем я начал свой роман);
Но, прилетев в деревню дяди
Его нашёл уж на столе
Как дань готовую земле.
 
Он из Германии туманной
Привёз учёности плоды:
Вольнолюбивые мечты,
Дух пылкий и довольно странный,
Всегда восторженную речь
И кудри чёрные до плеч.

Он мыслит: «Буду ей спаситель.
Не потерплю, чтоб развратитель
Огнём и вздохов и похвал
Младое сердце искушал;
Чтоб червь презренный, ядовитый
Точил лилеи стебелёк;
Чтобы двухутренний цветок
Увял ещё полураскрытый».

 На красных лапках гусь тяжёлый,
Задумав плыть по лону вод,
Ступает бережно на лёд,
Скользит и падает; весёлый
Мелькает, вьётся первый снег,
Звездами падая на снег.

Пушкин часто употребляет такие адъективные обороты, состоящие из нераспространённых словоформ и  распространённые зависимыми словоформами.  Чрезвычайно свободно он обращается и с деепричастиями в роли различных обстоятельств, особенно одиночных. В большинстве случаев, например, обстоятельство молча не выделяется, то есть переосмысливается как наречие образа действия:
Он молча поклонился ей…
Все чувства в Ленском помутились,
И молча он повесил нос.
 Не осознаётся сема процессуальности и в других случаях:
…Татьяна ах! а он реветь,
И лапу с острыми когтями
Ей протянул; она скрепясь
Дрожащей ручкой оперлась
И боязливыми шагами
Перебралась через ручей…
Одна и та же словоформа в разных предложениях осознаётся по-разному: 
        …Дымясь из раны кровь текла (гл. 6).
В главе 7 (ХУ) читаем:
…Уж  за рекой, дымясь, пылал
Огонь рыбачий.
В гл. 5, ХХУШ:
Теснятся барышни к Татьяне;
Мужчины против; и, крестясь,
Толпа жужжит, за стол садясь.
В пушкинском тексте впервые в русской литературе обособленные члены предложения сгущаются, собираются  в блоки с экспрессивной семантикой, ярко акцентируя нюансы смысла, нужные автору, то есть используются  как средство отражения авторской интенции.
Сгущение обособленных определений
Более чем в половине случаев обособленные определения выражаются краткими формами причастий и прилагательных, что придаёт тексту особый динамизм даже при описании:
         Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена,
Стоит Истомина…

Краткие формы обособленных определений могут сочетаться с полными:
…Аи любовнице подобен,
Блестящей, ветреной, живой,
И своенравной, и пустой…

Частотны и обособленные определения, выраженные полными формами:
Прямым Онегин Чильд Гарольдом
Вдался в задумчивую лень:
Со сна садится в ванну со льдом,
И после, дома целый день,
Один, в расчёты погружённый,
Тупым киём вооружённый,
Он на бильярде в два шара,
Играет с самого утра.

Господский дом, уединённый,
Горой от ветра ограждённый,
Стоял над речкою.

В одном ряду с обособленными определениями с синкретичным обстоятельственным причинным значением могут стоять обособленные обстоятельства, выраженные деепричастными оборотами с семантикой образа действия:
Привычкой жизни избалован,
Одним на время очарован,
Разочарованный другим,
Желаньем медленно томим,
Томим и ветреным успехом,
Внимая в шуме и тиши
Роптанье вечное души,
Зевоту подавляя смехом:
Вот как убил он восемь лет,
Утратя жизни лучший цвет.

Единый ряд однородных членов предложения показывает, что в данном случае для автора важнее семы процессуальности, а не атрибутивности и не адвербиальности. Происходит максимальное сгущение предикативного смысла в минимуме стихотворного объёма.  Пропозитивно перед нами многокомпонентное сложное предложение, структурно – простое, осложнённое пятью обособленными определениями и тремя обособленными обстоятельствами. Обособленные определения и обстоятельства, наполняясь предикатными семами, делают прямое авторское описание опосредованным, сглаживают его, создавая синкретичный тип текста – между повествованием и описанием, текста, отличающегося максимальной информативностью. Интуитивно Пушкин (или редактор?) понимает переходность этой структуры, выбирая двоеточие перед сочетанием вот как с вмещающей функцией.
В одном предложении могут сочетаться согласованные и несогласованные обособленные и однородные определения. Несогласованные определения у Пушкина почти всегда синкретичны, например, атрибутивная семантика совмещается с семантикой обоснования и состояния:
Но был ли счастлив мой Евгений,
Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед,
Среди вседневных наслаждений?

В одном предложении Пушкин свободно сочетает однородные необособленные и обособленные определения:
В сугробах снежных перед нею
Шумит, клубит волной своею
Кипучий, тёмный и седой
Поток, не скованный зимой.

Большая часть обособленных определений выражена нераспространёнными и распространёнными  краткими причастиями и прилагательными. Это придаёт тексту некоторый оттенок архаики, но и живой динамизм. Часто встречаются почти полностью перешедшие в современном языке в прилагательные краткие страдательные причастия настоящего времени. Согласованных полных обособленных определений сравнительно мало, в основном Пушкин употребляет краткие формы обособленных определений, что усиливает их предикативность, приближает к придаточным предложениям. Препозитивные обособленные определения почти всегда осложнены обстоятельственным значением, чаще всего причинным:
Довольный праздничным обедом,
Сосед сопит перед соседом…
Ещё прозрачные, леса
Как будто пухом зеленеют…
Мгновенным холодом облит,
Онегин к юноше спешит…

Встречается осложнение препозитивными  обособленными определениями с уступительной семантикой:
…Грустный, охладелый,
Я все их помню, и во сне
Они тревожат сердце мне.

Атрибутивная семантика обособленных определений может осложняться таксисной, выражая, наряду с определительной семантикой, действие,  совершающееся после действия сказуемого:
Он умер в час перед обедом,
Оплаканный своим соседом,
Детьми и верною женой
Чистосердечней, чем иной.

Таким образом, атрибутивная семантика впитывает предикатные элементы, переводя предложение из статуса простого в статус сложного не структурно, а имплицитно семантически.

Характеризующая роль
обособленных приложений
Роман насыщен обособленными приложениями. Автор их употребляет сразу по два – три – четыре. Часто наблюдаем сгущение обособленных приложений в характеризующей функции:
Театра злой законодатель,
Непостоянный обожатель
Очаровательных актрис,
Почётный гражданин кулис,
Онегин полетел к театру…

Одно приложение тоже может нести глубокий смысловой потенциал:

Дитя сама, в толпе детей
Играть и прыгать не хотела…

Синкретизм древней  апплицирующей связи, совмещающей в своей этимологии атрибутивность и предикативность, позволяет на чрезвычайно малом пространстве текста дать максимально разностороннюю характеристику персонажам. С помощью разных по структуре приложений в сочетании с несогласованными определениями Пушкин создаёт приём развёрнутой, но экономной по использованию языковых средств  характеристики  (гл. 2, У1): 
В свою деревню в ту же пору
Помещик новый прискакал
И столь же строгому разбору 
В соседстве повод подавал:
По имени Владимир Ленский,
С душою прямо геттингенской,
Красавец, в полном цвете лет,
Поклонник Канта и поэт.

Гл. 5, ХХУП:
С семьёй Панфила Харликова
Приехал и мосье Трике,
Остряк, недавно из Тамбова,
В очках и рыжем парике.

В ряду приложений обособленное несогласованное определение не теряется и не выглядит чем-то инородным, морфологически не противоречит приложениям. Такие развёрнутые характеристики, одновременно экономные, но полные, Пушкин использует и далее (гл. 4):
      Вперёд, вперёд, моя исторья!
Лицо нас новое зовёт.
В пяти верстах от Красногорья,
Деревни Ленского, живёт
И здравствует ещё доныне
В философической пустыне
Зарецкий, некогда буян,
Картёжной шайки атаман,
Глава повес, трибун трактирный,
Теперь же добрый и простой
Отец семейства холостой,
Надёжный друг, помещик мирный
И даже честный человек…

Приложение используется и в функции  глубинной ключевой метафоры, в которой сосредоточен весь сюжетный смысл романа (гл. 7):
Но Таня, точно как во сне,
Их речи слышит без участья,
Не понимает ничего,
И тайну сердца своего,
Заветный клад и слёз, и счастья,
Хранит безмолвно между тем
И им не делится ни с кем.

Гл. 6
                       Хладнокровно,
Ещё не целя, два врага
Походкой твёрдой, тихо, ровно
Четыре перешли шага,
Четыре смертные ступени.

Характеризующие приложения возможны и в авторских отступлениях  (гл. 5, ХLП):
…Припрыжки, каблуки, усы
Всё те же;  их не изменила
Лихая мода, наш тиран,
Недуг новейших россиян.

(Оказывается, понятию новый русский не одна сотня лет.)
Иногда  приложения  наполняются дополнительной обстоятельственной семантикой, например, времени и причины:
Чуть отрок, Ольгою пленённый,
Сердечных мук ещё не знав,
Он был свидетель умилённый 
Её младенческих забав.

Отмечено и приложение с союзом-частицей  как  (гл. 3, Х1):
Свой слог на важный лад настроя,
Бывало, пламенный творец
Являл нам своего героя
Как совершенный образец.

Сгущение обособленных обстоятельств

Пушкин широко использует обособленные обстоятельства, выраженные деепричастными оборотами, и одиночными деепричастиями. Деепричастные обороты встречаются гораздо чаще (гл.6):
Опершись на плотину, Ленский
Давно нетерпеливо ждал.
Враги стоят, потупя взор…
Ещё не целя, два врага
Четыре перешли шага…

Особенно ярко коммуникативная роль деепричастных оборотов проявляется в динамичном повествовании  в сочетании со сгущением глаголов движения  и шире – активного действия (гл. 5, ХL1,  ХLШ):
К минуте мщенья приближаясь,
Онегин, втайне усмехаясь,
Подходит к Ольге.  Быстро с ней
Вертится около гостей,
Потом на стул её сажает,
Заводит речь о том о сём;
Спустя минуты две потом
Вновь с нею вальс он продолжает…

Буянов, братец мой задорный,
К герою нашему подвёл
Татьяну с Ольгою;
Проворно Онегин с Ольгою пошёл;
Ведёт её, скользя небрежно,
И наклонясь ей шепчет нежно
Какой-то пошлый мадригал,
И руку жмёт – и запылал
В её лице самолюбивом
Румянец ярче.
Тот после первого привета,
Прервав начатый разговор,
Онегину, осклабя взор,
Вручил записку от поэта.

Сгущая эти языковые средства, автор максимально точно передаёт состояние героя или героини, причём в одном ряду могут стоять обстоятельства, выраженные деепричастиями и деепричастными оборотами и предложно-падежные формы существительных в роли обстоятельств:
Сквозь слёз не видя ничего,
Едва дыша, без возражений,
Татьяна слушала его.

Такое сочетание разных осложнений и создаёт семантическую многомерность текста. Кульминация главы 6, трагический момент, предшествующий убийству, подробно воспроизводит происходящее, словно в рапиде на киноплёнке (ХХХ):
«Теперь сходитесь». 
                                    Хладнокровно,
Ещё не целя,  два врага
Походкой твёрдой, тихо, ровно
Четыре перешли шага,
Четыре смертные ступени.
Свой пистолет тогда Евгений,
Не преставая наступать,
Стал первый тихо подымать.
Вот пять шагов ещё ступили,
И Ленский, жмуря левый глаз,
Стал также целить – но как раз
Онегин выстрелил…

Повествование сочетается с авторской оценкой, выраженной в обособленном приложении. Деепричастные обороты семантически расширяют действия, непреклонно следующие одно за другим.
Обособленные обстоятельства в сочетании с другими осложнениями создают сложный таксисный фон предшествующего, настоящего и последующего планов повествования по отношению друг к другу (гл. 6, ХL1):
Под ним  (как начинает капать
Весенний дождь на злак полей) 
Пастух, плетя свой пёстрый лапоть,
Поёт про волжских рыбарей;
И горожанка молодая,
В деревне лето провождая,
Когда стремглав верхом она
Несётся по полям одна,
Коня пред ним остановляет,
Ремённый повод натянув,
И, флёр от шляпы отвернув,
Глазами беглыми читает
Простую надпись – и слеза 
Туманит нежные глаза.

Всё это может происходить и перед отъездом Татьяны в Москву, и после окончания романа. 
Обособленные обстоятельства усиливают динамизм изображаемой картины, одновременно передавая различное эмоциональное состояние персонажей, так как выражены лексемами с эмоциональной семантикой:
Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь;
Его лошадка, снег почуя,
Плетётся рысью как-нибудь;
Бразды пушистые взрывая,
Летит кибитка удалая…

Уединяясь от всех далёко,
Они над шахматной доской,
На стол облокотясь, порой
Сидят, задумавшись далёко.

Но та, сестры не замечая,
В постеле с книгою лежит,
За листом лист перебирая,
И ничего не говорит.

Слезами горько обливаясь,
Старушка,  с дочерью прощаясь,
Казалось, чуть жива была,
Но Таня плакать не могла…

Так незаметно совмещаются лексико-грамматические признаки описания и повествования. Иногда обособленные обстоятельства, выражающие эмоциональное состояние персонажа, употребляются параллельно со сказуемыми и  обстоятельствами активного действия в одном предложении:
И вот с холма Татьяна сходит,
Едва дыша;  кругом обводит
Недоуменья полный взор…
И входит на пустынный двор,
К ней, лая, кинулись собаки.

Деепричастные обороты широко употребляются и в авторских отступлениях (гл. 7, Ш):
Или, не радуясь возврату
Погибших осенью листов,
Мы помним горькую утрату,
Внимая новый шум лесов…

Сочетание основных действий с второстепенными, акциональных глагольных форм и глаголов состояния помогает экономно, но глубоко и разносторонне показать многообразие и разнообразие сюжетного нарратива, выстраивать динамичное повествование с незаметными вкраплениями авторских характеристик.
Выше уже говорилось, насколько легко Пушкин переосмысливает процессуальность деепричастия, высвечивая в них наречные семы, второстепенная предикативность в таких случаях сглаживается, деепричастия воспринимаются как обстоятельства чаще всего образа действия:
Меж гор, лежащих полукругом,
Пойдём туда, где ручеёк
Виясь бежит зелёным лугом
К реке сквозь липовый лесок.

Младые грации Москвы 
Сначала молча озирают
Татьяну с ног до головы;
Её находят что-то странной,
Провинциальной и жеманной,
И что-то бледной и худой,
А впрочем очень недурной…
Предложения, включающие утратившие предикативность деепричастия, могут быть достаточно сильно осложнёнными  (гл.8, ХХУ1):
 В дверях другой диктатор бальный
Стоял картинкою журнальной,
Румян как вербный херувим,
Затянут, нем и недвижим,
И путешественник залётный,
Перекрахмаленный нахал,
В гостях улыбку возбуждал
Своей осанкою заботной,
И молча обменённый взор
Ему был общий приговор.

Четыре обособленных определения со сравнением квалификативной семантики сочетаются с ярко оценочным приложением. Их сгущение противостоит одинокому второстепенному члену молча, которое зависит от определения, выраженного  причастием, углубляя антитезу.
Обособленные обстоятельства с отыменными предлогами несмотря на, вопреки, в случае и т.д. не отмечены, так как соответствующие производные предлоги образовались позднее.

Пояснительные,  присоединительные и уточняющие члены предложения

Известно, что в школьной практике уточняющие, поясняющие и присоединяющиеся члены предложения не дифференцируются, и на это есть свои причины. Значения уточнения и пояснения пересекаются.  Уточняющий член предложения, чаще всего обстоятельство места, времени и образа действия, вступает с уточняемым одноименным обстоятельством в родо-видовые отношения:
…Вас непрестанно змий зовёт
К себе, к таинственному древу…

Кстати, в этом примере уточняемый член предложения к себе имеет синкретичную семантику дополнения-обстоятельства. Уточняющее обстоятельство отвечает на вопросы куда именно? к кому именно? Но на этот же вопрос отвечают и поясняющие члены предложения. Уточняемый член синкретичен, он объединяет семантику дополнения и обстоятельства места. Для текста романа характерны такие сочетания синкретичных и однозначных уточняющих членов, иногда в их ряд включается и придаточное предложение (7, LШ):
                      …Меж тем,
Между двух тёток, у колонны,
Не замечаема никем,
Татьяна смотрит и не видит,
Волненье света ненавидит;
Ей душно здесь… она мечтой
Стремится к жизни полевой,
В деревню, к бедным поселянам,
В уединённый уголок,
Где льётся светлый ручеёк,
К своим цветам, к своим романам
И в сумрак липовых аллей,
Туда,  где он являлся ей.

Фрагмент включает два блока уточняющих членов, обнаруживающих совмещение локативной и объектной семантики. Интересно, что придаточные предложения в одном ряду с однородными членами  квалифицируются как однозначно локативные.
 Отмечены и  уточняющие обстоятельства места:
         Тогда – не правда ли? – в пустыне,
Вдали от суетной молвы,
Я вам не нравилась…

В саду служанки, на грядах,
Сбирали ягоды в кустах…

Уточняющую функцию выполняет и ряд однородных членов предложения при обобщающем слове  (гл. 7, Х1Х):
Татьяна взором умиленным
Вокруг себя на всё глядит,
И всё ей кажется бесценным,
Всё душу томную живит
Полумучительной отрадой:
И стол с померкшею лампадой,
И груда книг, и под окном
Кровать, покрытая ковром,
И вид в окно сквозь сумрак лунный,
И этот бледный полусвет,
И лорда Байрона портрет,
И столбик с куклою чугунной
Под шляпой, с пасмурным челом,
С руками, сжатыми крестом.
Блок, включающий семь однородных подлежащих, соединённых повторяющимся союзом и, уточняет и одновременно поясняет  обобщающие слова. В словарях термины «уточнение» и «пояснение» нередко объясняются при помощи их синонимической замены. Однако семантическая разница между этими понятиями существует.
Поясняющий член предложения маркируется союзом то есть, который имеет этимологию предикативной основы с семантикой тождества: Это есть то / То есть это. 
В романе отмечено только одно предложение с этим союзом, да и то оно имеет переходный статус (гл. 1, УП):
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатее,
И чем живёт, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.

Моносубъектное предложение включает несколько форм сказуемых, относящихся к одному лицу-субъекту, поэтому может трактоваться и как простое, осложнённое однородными сказуемыми, и как сложное союзное, причём второй вариант анализа ближе к истине, так как пояснительные отношения представляют собой семантику особого типа, не соотносящуюся ни с подчинением, ни с сочинением.
 Семантика тождества может выражаться союзом или в пояснительной функции. Отмечено одно поясняющее сказуемое с союзом или в пояснительной функции:
То был приятный, благородный
Короткий вызов, иль картель…

Зато довольно часто встречается союз или в разделительной функции. В следующем предложении однородные подлежащие по форме напоминают поясняющие члены, но не являются ими:
…И стал теперь её кумир
Или задумчивый Вампир,
Или Мельмот, бродяга мрачный,
Иль вечный жид, или корсар,
Или таинственный Сбогар.

Семантика уточнения и пояснения сливается, совмещается уже в вопросе, который может быть обращён и уточняющему, и к поясняющему члену предложения:  а именно где?  когда?  как?  что? какой?  что сделал? 
Поясняющий член предложения очень близок и к приложению. Но приложение – древнейшее субстантивное  определение, употреблявшееся в текстах, когда ещё не было прилагательных,  – присоединяется  аппозитивно, без участия союзов, как аппликация.  Поясняющие  члены предложения образовались не ранее середины Х1Х века, прежде всего в процессе формирования научного и публицистического стилей, и всегда содержат при себе союзы.
Гораздо чаще Пушкин использует для выражения семантики пояснения сложное бессоюзное предложение (см. далее).
Присоединительные члены предложения почти не встречаются, хотя отмечено присоединение актуализированное, оторванное от базовой части предложения  (гл.7, У):
И вы, читатель благосклонный,
В своей коляске выписной
Оставьте град неугомонный,
Где веселились вы зимой;
С моей душою своенравной
Пойдёмте слушать шум дубравный
Над безыменною рекой – дуплексив
В деревне, где Евгений мой
Отшельник праздный и унылый,
Ещё недавно жил зимой
В соседстве Тани молодой,
Моей мечтательницы милой,
Но где его теперь уж нет…
Где грустный он оставил след.
 
Система релятивов с семантикой присоединения (особенно, в особенности и т.д.) развилась в художественном тексте позже, а в поэтической форме речи употребляется редко и в современных текстах.

Вставные компоненты

В тексте романа вставные компоненты появляются сразу, взрывом, без подготовки предшествующими художественными текстами.  В произведениях допушкинской и пушкинской эпох в таком количестве они не отмечены.  Часто вставные компоненты помогают автору расширить сюжетное и лирическое поля, минимумом языковых средств создают тот самый «образ автора», впервые представший в русском (поэтическом!) романе. Часто они актуализируют эмоциональный фон сцены.  Пушкин, интуитивно понимая всемогущество круглых скобок, пишет:
А что? Да так. Я усыпляю
Пустые, чёрные мечты;
Я только в скобках замечаю, 
Что нет презренной клеветы,
На чердаке вралём рождённой
И светской чернью ободрённой,
Что нет нелепицы такой,
Ни эпиграммы площадной,
Которой бы ваш друг с улыбкой,
В кругу порядочных людей,
Без всякой злобы и затей,
Не повторял стократ ошибкой;
А впрочем, он за вас горой:
Он вас так любит… как родной!

Уже здесь мы видим, насколько свободно в сознании поэта сочетаются категории вставочности и вводности, усиливая эффект авторского присутствия.
Структурно представлены все вставные конструкции, хотя вставные слова в тексте романа почти не отмечены.  Чаще всего встречаются  вставные сочетания слов. Почти все они, наряду с дополнительной информацией, которую определяет и дозирует автор, выражают и эмоциональную оценку, потому что сочетаются  с вводными компонентами или просто лексемами с оценочным значением:
…Но целью взоров и суждений
В то время жирный был пирог
(к несчастию, пересолённый)…
Онегин был по мненью многих
(Судей решительных и строгих)
Учёный малый, но педант…
Быть может (лестная надежда!),
Укажет будущий невежда
На мой прославленный портрет…
Оно сверкает Иппокреной; 
Оно своей игрой и пеной
(Подобием того - сего)
Меня пленяло…

Встречаются вставные простые предложения разного состава (двусоставные, определённо-личные, безличные, инфинитивные):
Так люди (первый каюсь я)
От делать нечего друзья.

…Враги его, друзья его
(Что,  может быть, одно и то же)
Его честили так и сяк.

…Или (но это кроме шуток),
Тоской и рифмами томим,
Бродя над озером моим,
Пугаю стадо диких уток…

                        …а Татьяне
И дела нет (их пол таков)…

Руссо (замечу мимоходом)
Не мог понять, как важный Грим
Смел чистить ногти перед ним…

Печально
(Как говорится, машинально)
Татьяна молча оперлась,
Головкой томною склоняясь…

…Но  (правил нет без исключений)
Иных он очень отличал
И вчуже чувство уважал.
                         
Души неопытной волненья
Смирив со временем (как знать?),
По сердцу я нашла бы друга…

Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.

Иногда вставная конструкция вписывается в грамматический строй предложения, грамматически зависит от других членов, но автор актуализирует её, нагружает особым смыслом, выделяя скобками «от себя»:
Татьяна (русская душою,
Сама не зная, почему)
С её холодною красою  
Любила русскую зиму…

…Где каждый, вольностью дыша,
Готов охлопать entrechat,
Обшикать Федру, Клеопатру,
Моину вызвать (для того,
Чтоб только слышали его).

…И человека растянуть
Он позволял не как-нибудь,
Но в строгих правилах искусства,
По всем преданьям старины
(Что похвалить мы в нём должны).

Под ним (как начинает капать
Весенний дождь на злак полей)
Пастух, плетя свой пёстрый лапоть, 
Поёт про волжских рыбарей…

Видимо, Пушкин интуитивно чувствует слабость связей присоединительных придаточных предложений и особую смысловую нагрузку авторского комментария.  В других случаях такое же присоединительное придаточное предложение не актуализируется:
…Тут был в душистых сединах
Старик, по-старому шутивший:
Отменно, тонко и умно,
Что нынче несколько смешно.
Встречаются и вставные сложные предложения, союзные и бессоюзные:
В саду служанки, на грядах,
Сбирали ягоды в кустах
И хором по наказу пели
(Наказ, основанный на том,
Чтоб барской ягоды тайком
Уста лукавые не ели
И пеньем были заняты:
Затея сельской остроты!)

  …Вечерняя находит мгла…
(Люблю я дружеские враки
И дружеский бокал вина
Порою той, что названа
Пора меж волка и собаки,
А почему, не вижу я.)
Теперь беседуют друзья.

Так он писал темно и вяло
(Что романтизмом мы зовём,
Хоть романтизма тут нимало
Не вижу я; да что нам в том?)

Но вот уже трещат морозы
И серебрятся средь полей…
(Читатель ждёт уж рифмы розы;
На, вот возьми её скорей!)

Она казалась верный снимок
Du comme il faut…  (Шишков, прости:
Не знаю, как перевести.)
Иногда вставное сложное предложение начинается в одной строфе, а заканчивается в другой (гл.8, ХУ):
Никто б не мог её прекрасной
Назвать; но с головы до ног
Никто бы в ней найти не мог
Того, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовётся vulgar. (Не могу…
строфа ХУ1:
Люблю я очень это слово,
Но не могу перевести;
Оно у нас покамест ново,
И вряд ли быть ему в чести.
Оно б годилось в эпиграмме…)
Но обращаюсь к нашей даме.

Вставные конструкции помогают выразить авторское  Я, дифференцировать многоаспектность понятия «образ автора», выразить множественность точек зрения.

Вводные компоненты
Использование Пушкиным вводных компонентов разной структуры создаёт полную иллюзию современного языка. В романе представлена уже сформировавшаяся система вводных компонентов, но существует эта система пока только в исследуемом произведении, а не в окружающей жизни.  Отмечены все современные семантические группы вводных компонентов.
Выражение уверенности / неуверенности
Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы, 
Где, может быть, родились вы…

Наряду с вводным сочетанием употребляется и омонимичное сказуемое:
А может быть и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.

Быть может, на беду мою,
Красавиц новых поколенье,
Журналов вняв молящий глас,
К грамматике приучит нас…

Тут, верно, клятвы вы прочтёте
В любви до гробовой доски…

…И, верно б, согласились вы,
Что Нина мраморной красою
Затмить соседку не могла,
Хоть ослепительна была.

И одновременно употребляются омонимичные сочетания в составе предикативных основ:
А счастье было так возможно,
Так близко…

Он вас пленит, я в том уверен.

Широко представлены и синкретичные вводные компоненты:
Не правда ль: милые предметы,
Которым, за свои грехи,
   Писали втайне вы стихи…

Вводное слово совмещает признаки семантики неуверенности и логического оформления мысли.
Выражение эмоций
Это самая немногочисленная группа вводных компонентов.
Быть может, на беду мою,
Красавиц новых поколенье,
Журналов вняв молящий глас,
К грамматике приучат нас…

Указание на источник высказываемой мысли
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О рождестве их навещать
Или по почте поздравлять…

Онегин был по мненью многих 
(Судей решительных и строгих)
Учёный малый, но педант…

Сочетание по мненью многих осознаётся автором грамматически связанным с другими членами предложения.
Татьяна, по совету няни,
Сбираясь ночью ворожить,
Тихонько приказала в бане
На два прибора стол накрыть…

    А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж и так мой	 бедный слог
Пестреть гораздо б меньше мог
Иноплеменными словами…

Иных уж нет, а те далече,
Как Сади некогда сказал.

Как я сказал, Зарецкий мой,
Под сень черёмух и акаций
От бурь укрывшись наконец,
Живёт, как истинный мудрец…

Так, полдень мой настал, и нужно
Мне в том сознаться, вижу я.

В Москву, на ярмонку невест!
Там, слышно, много праздных мест.

Способы логического оформления мыслей
И поделом: в разборе строгом,
На тайный суд себя призвав,
Он обвинял себя во многом:
Во-первых, он уж был неправ,
Что над любовью робкой, нежной
Так подшутил вечор небрежно.
А во-вторых: пускай поэт
Дурачится;  в осьмнадцать лет
Оно простительно.

… Подобный английскому сплину, 
Короче, русская хандра
Им овладела понемногу…

Всё это ныне обветшало,
Не знаю, право, почему;
Да, впрочем, другу моему
В том нужды было очень мало…

…По крайней мере, звук речей
Казался иногда нежней…

…Итак,  писала по-французски…

… А впрочем, он за вас горой: 
Он вас так любит… как родной!

А что ж Онегин? Кстати, братья!
Терпенья вашего прошу…

Тут был, однако, цвет столицы,
И знать и моды образцы,
Везде встречаемые лица,
Необходимые глупцы…

В такой альбом, мои друзья,
Признаться, рад писать и я…

   Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыни,
Чтоб эпиграфы разбирать…

Как видим, самые частотные вводные слова современного языка свободно используются Пушкиным.
Переходные структуры
Интуитивно Пушкин осознавал систему выражения субъективной модальности как живую и переходную. Одни и те словоформы воспринимаются им то как модальные обстоятельства, то как вводные слова, грамматически не связанные с другими членами предложения, часто  один омокомплекс в разных случаях интерпретируется по-разному. Текст романа предоставляет возможности проследить процесс тончайших переливов степеней грамматической зависимости членов предложения – от обстоятельства образа действия – к модальному обстоятельству – и вводному компоненту: кстати, может быть,  (см. выше), конечно, точно:
         Мы время знаем
В деревне без больших сует:
Желудок верный нам брегет;
И кстати я замечу в скобках,
Что речь веду в моих строфах
Я столь же часто о пирах,
О разных кушаньях и пробках…
Выделенное предложение вполне можно оформить как вводное, но Пушкин включает его в грамматическую структуру зависимостей, а это в свою очередь влияет на грамматический статус слова кстати.
Эти скобки и их безграничные возможности выражения авторского «я» неоднократно упоминаются в грамматически зависимых частях многокомпонентных предложений:
Я только в скобках замечаю,
Что нет презренной клеветы,
На чердаке вралём рождённой
И светской чернью ободрённой,
На эпиграммы площадной,
Которой бы ваш друг с улыбкой,
В кругу порядочных людей
Без всякой злобы и затей,
Не повторил стократ ошибкой…
Параллельно употребляются и словоформы конечно, но в роли составного именного сказуемого, именная часть которого выражена кратким прилагательным, эта словоформа воспринимается не столь гармонично, как в функции вводного слова со значением выражения уверенности:
Над нею и средь бурь мятежных
Вы сохраняете права.
Конечно так.
Чуть ниже читаем:
Конечно, вы не раз видали
Уездной барышни альбом…

Тот же процесс происходит и с омокомплексом верно. Выше был приведён пример с вводным словом, рядом читаем:
Но наш герой, кто б ни был он,
Уж верно был не Грандисон,

где слово верно выступает в роли модального обстоятельства, не потерявшего этимологических связей с формой краткого прилагательного.
Её находят что-то странной,
Провинциальной и жеманной,
И что-то бледной и худой,
А впрочем очень недурной…
Признаться: то-то б одолжил!
А точно: силой магнетизма
Стихов российских механизма
Едва в то время не постиг
Мой бестолковый ученик.

В двух последних случаях выделенные слова выступают в роли сказуемых. И сразу же видим семантическое осложнение:
Стремит Онегин? Вы заранее
Уж угадали; точно так:
Примчался к ней, к своей Татьяне
Мой неисправленный чудак.

Словоформа точно, актуализирующая дейксис, сближается с частицей, намечая путь к междометию.
Похожие переходные процессы наблюдаются и при употреблении словоформ  поверьте, позвольте, простите  – они пока осознаются как члены предложения (гл.4, 1):
Поверьте (совесть в том порукой),
Супружество нам будет мукой…

Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам от меня,
         Что значит именно родные.

Невольно, милые мои,
Меня стесняет сожаленье;
Простите мне: я так люблю
Татьяну милую мою!

Встречаются переходные конструкции между вводной и вставной:
Тогда – не правда ли? – в пустыне,
Вдали от суетной молвы,
Я вам не нравилась…

Ура!
Давно б (не правда ли?) пора!
Система вводных компонентов предстаёт как живая, меняющаяся, незакрытая, вбирающая в себя всё новые элементы.
Обращения
Поражает разнообразие характеризующих обращений. Они используются в основном в двух функциях.
Эмоциональные:
Волшебный край! Там в стары годы,
Сатиры смелой властелин,
Блистал Фонвизин, друг свободы
И переимчивый Княжнин…

характеризующие:
Причудницы большого света!
Всех прежде вас оставил он…

Обращения могут осложняться приложениями, согласованными обособленными определениями и придаточными предложениями (гл. 4, ХХХ):
Но вы, разрозненные томы
Из библиотеки чертей,
Великолепные альбомы,
Мученье модных рифмачей,
Вы, украшенные проворно
Толстого кистью чудотворной
Иль Баратынского пером,
Пускай сожжёт вас Божий гром!

И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений.
Прими ж мои благодаренья,
Поклонник мирных Аонид,
О ты, чья память сохранит
Мои летучие творенья,
Чья благосклонная рука
Потреплет лавры старика!

Прощай, свидетель падшей славы,
Петровский замок.

Пушкин активно использует сгущение обращений, создавая мощный экспрессивный фон собственных размышлений для развивающегося сюжета:
Цветы, любовь, деревня, праздность,
Поля! я предан вам душой.
Сердечный друг, желанный друг,
Приди, приди: я твой супруг!..

В главе 7,  строфах  1У-У наблюдаем сгущение одиночных обращений и обращений, осложнённых обособленными приложениями в характеризующей функции:
Вот время: добрые ленивцы,
Эпикурейцы, мудрецы,
Вы, равнодушные счастливцы,
Вы, школы Левшина птенцы,
Вы, деревенские Приамы,
И вы, чувствительные дамы,
Весна в деревню вас зовёт,
Пора тепла, цветов, работ,
Пора гуляний вдохновенных
И соблазнительных ночей.

Яркая экспрессия создаётся семью обращениями, четыре из которых анафорические, формирующие риторическую фигуру, мелодически схожую с периодом. Обращения вы осложнены распространёнными приложениями.  Подлежащее весна тоже осложнено двумя обособленными приложениями, включающими ряды однородных членов. Кстати, на протяжении всего романа наблюдаем употребление омонимичных форм слова пора. На наших глазах оно из существительного с темпоральной  семантикой превращается в слово состояния (см. выше).  Здесь пора – несомненно, существительное.
При каждом обращении может быть несколько характеризующих приложений.  Такое экспрессивное сгущение осложнённых обращений, сопровождаемое лексическими повторами,    встречается неоднократно, (гл. 7, ХХУШ):
Простите, мирные долины,
И вы, знакомых гор вершины,
И вы, знакомые леса,
Прости, небесная краса,
Прости, весёлая природа;
Меняю милый, тихий свет
На шум блистательных сует…
Прости ж и ты, мой спутник странный,
И ты, мой верный идеал,
И ты, живой и постоянный,
Хоть малый труд.                 
Обращения очерчивают ареал интересующих автора окружающих предметов, выстраивая объёмный живой мир вокруг него. В авторских отступлениях проскальзывают признания в том, что роман писался без напряжения, с удовольствием и радостью – с  волшебной лёгкостью гения.           
Формирование именительного представления
В тексте романа отмечаем процесс формирования  именительного представления – мощного экспрессивного синтаксического средства. Уже в главе первой встречаем риторическую фигуру, занимающую целую строфу (гл.1, ХУШ):
Волшебный край! Там в стары годы,
Сатиры смелой властелин,
Блистал Фонвизин, друг свободы,
И переимчивый Княжнин;
Там Озеров невольны дани
Народных слёз, рукоплесканий
С младой Семёновой делил.
Там наш Катенин воскресил 
Корнеля гений величавый;
Там вывел колкий Шаховской
Своих комедий шумный рой,
Там и Дидло венчался славой,
Там, там по сению кулис
Младые дни мои неслись.

Анафорический повтор местоименного наречия там содержит вторичную номинацию, которая соотносится с открывающей тему строфы конструкцией волшебный край. Пушкин употребляет именительный представления нечасто, но очень ярко. Именительный представления  в характеризующей функции прямой речи максимально наполнен экспрессией:
Другой!..  Нет, никому на свете 
Не отдала бы сердца я!

Враги! Давно ли друг от друга
Их жажда крови отвела?
Давно ль они часы досуга,
Трапезу, мысли и дела
Делили дружно?

Отмечено классическое сочетание обращения и именительного представления:
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!
Москва… как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нём отозвалось!
Личное местоимение второго лица сигнализирует о предшествующем  обращении. В первом случае Москва – обращение. Вторичная номинация с указательным местоимением и личное местоимение третьего лица во втором предложении указывают на именительный представления.
Рядом с этими структурами Пушкин свободно употребляет номинативные предложения в рамочной функции, открывающие микротекст (гл. 5, П):
Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь…
Таким образом, в романе намечено структурно-семантическое разнообразие именных предложений и сходных с ними по структуре конструкций.

Контаминированное осложнение простого предложения
Осложнения различной синтаксической природы могут сочетаться в одном предложении, например, в главе 1 контаминированное осложнение даётся сгустком в соседних строфах  (ХLУП – LП):
Как часто летнею порою,
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою
И вод весёлое стекло
Не отражает лик Дианы,
Воспомня прежние романы,
Воспомня прежнюю любовь,
Чувствительны, беспечны вновь,
Дыханьем ночи благосклонной
Безмолвно упивались мы!

Главное предложение сложноподчинённой конструкции осложнено двумя обособленными обстоятельствами и двумя обособленными определениями. Контаминация является одним из средств семантического  усложнения предложения, так как формально простое предложение включает пять пропозиций.
Читаем далее:
     С душою, полной сожалений,
И опершися на гранит,
Стоял задумчиво Евгений,
Как описал себя пиит.

Сочетания в одном предложении обособленных полупредикативных определений и обстоятельств  отмечается довольно часто:
Заметив, что Владимир скрылся,
Онегин, скукой вновь гоним,
Близ Ольги в думу погрузился,
Довольный мщением своим.
 Друзья мои, вам жаль поэта:
Во цвете радостных надежд,
Их не свершив ещё для света,
Увял!
Контаминированное осложнение может содержать одна из смысловых  частей усложнённой многокомпонентной структуры, например, сложного бессоюзного предложения   (гл. 1, L1,  LП):
У каждого свой ум и толк:
Евгений, тяжбы ненавидя,
Довольный жребием своим,
Наследство предоставил им,
Большой потери в том не видя
Иль предузнав издалека
Кончину дяди-старика.
 
Прочтя печальное посланье,
Евгений тотчас на свиданье
Стремглав по почте поскакал
И уж заранее зевал,
Приготовляясь, денег ради,
На вздохи, скуку и обман
(И тем я начал свой роман);
Но прилетев в деревню дяди,
Его нашёл уж на столе,
Как дань готовую земле.

Как видно из примеров, Пушкин предпочитает сочетания обособленных определений и обстоятельств, синкретично углубляющих предикативность простых предложений,  сгущающих повествование и вообще стирающих грань между повествованием и описанием.  В строфе LП сложносочинённое предложение осложнено особенно разнообразно. Первая его часть включает два однородных сказуемых, от каждого из которых зависит обособленное обстоятельство, выраженное деепричастными оборотами, внутри последнего мы видим три однородных синкретичных члена предложения, совмещающих семантику дополнения и обстоятельства цели, осложнение завершает вставное предложение. Вторая часть ССП также осложнена обособленным обстоятельством, выраженным деепричастным оборотом, и сравнительным оборотом.
Согласованное обособленное определение может сочетаться в одном ряду  с определением, максимально наполненным семантикой предикативности, так как его организующее слово выражено краткой формой прилагательного или причастия  (гл. 3, ХХП):
Заметив, что Владимир скрылся,
Онегин, скукой вновь гоним,
Близ Ольги в думу погрузился,
Довольный мщением своим.

Сочетая ряды однородных сказуемых в простых осложнённых предложениях  с моносубъектными сложносочинёнными и сложноподчинёнными предложениями, Пушкин добивается максимально сгущённого действия «на малом формате» строфы. Виртуозно использует он и обособленные обстоятельства, выраженные деепричастными оборотами – второстепенные сказуемые (гл. 7, Ш):
Или, не радуясь возврату
Погибших осенью листов,
Мы помним горькую утрату,
Внимая новый шум лесов;
Или с природой оживлённой
Сближаем думою смущённой
Мы увяданье наших лет,
Которым возрожденья нет?

Контаминация экспрессивных средств
Сгущение средств контаминированного осложнения обладает экспрессивным эффектом, когда точка зрения автора актуализируется без прямого включения авторского «я», а с помощью только языковых средств. Кроме того, с помощью контаминации усиливается смысловой вес полупредикативных обособленных членов, имплицитно выраженная предикативность высвечивается в оппозиции с неполупредикативными обособленными членами, и предложение становится максимально пропозитивным. При одной глагольной спрягаемой форме простого глагольного сказуемого может быть до восьми обособленных членов предложения, причём семы предикативности в обособленных определениях усиливаются, так как используются их краткие формы. Так создаётся максимально сгущённое экспрессивное описание, включающее характерологические детали через деятельностный фон жизни персонажа, совмещающий внешнее и внутреннее, известное лишь автору-повествователю   (гл. 4, 1Х): 
Привычкой жизни избалован,
Одним на время очарован,
Разочарованный другим,
Желаньем медленно томим,
Томим и ветреным успехом,
Внимая в шуме и в тиши
Роптанье вечное души,
Зевоту подавляя смехом:
Вот как убил он восемь лет,
Утратя жизни лучший цвет.
Сгущение предикативных сем само становится экспрессивным средством, тем более что семь из восьми обособленных членов актуализируются позиционно.
Контаминироваться могут обособленные члены предложения, несущие  дополнительную экспрессивную нагрузку (гл. 6, ХХХУ1):
Увял! Где жаркое волненье,
Где благородное стремленье
И чувств и мыслей молодых,
Высоких, нежных, удалых?
Где бурные любви желанья,
И жажда знаний и труда,
И страх порока и стыда,
 И вы, заветные мечтанья,
Вы, призрак жизни неземной,
Вы, сны поэзии святой!
Сгущение вопросительных эмоционально окрашенных предложений с анафорическими вопросительными местоимениями сочетается  с другими повторами, с тремя рядами однородных членов, тремя обособленными определениями, тремя обращениями, при каждом из которых есть обособленное характеризующее приложение. Экспрессивная синтаксическая структура наполнена точными метафорами и эпитетами.
Удивительно, до чего актуально сейчас, в начале ХХ1 века, это обращение к молодёжи, ставшей жертвой глобального менеджмента, превращённой в жертвенного идола, приносимого на алтарь золотого тельца, молодёжи, лишённой всего того, о чём так точно сказал Пушкин, того азарта молодости, безоглядной нерассуждающей отваги, без  которой  молодость  вянет изначально,  лишается будущего.
Чаще всего контаминируются ряды однородных и обособленных членов предложения, но сочетаться могут самые разные виды осложнений:
– сочетание обособленного обстоятельства, выраженного деепричастным оборотом, и ряда однородных распространённых дополнений (гл. 5, 1):
                 Проснувшись рано,
В окно увидела Татьяна
Поутру побелевший двор,
Куртины, кровли и забор,
На стёклах лёгкие узоры,
Деревья в зимнем серебре,
Сорок весёлых на дворе
И мягко устланные горы
Зимы блистательным ковром;
– сочетание обособленного обстоятельства с однородными сказуемыми:
                                   Евгений,
Всем сердцем юношу любя,
Был должен оказать себя
Не мячиком предрассуждений,
Не пылким мальчиком, бойцом,
Но мужем с честью и умом;
– сочетание обособленного определения с однородными подлежащими  (гл. 7,  ХL1У):
И вот: по родственным обедам
Развозят Таню каждый день
Представить бабушкам и дедам
Её рассеянную лень.
Родне, прибывшей издалеча,
Повсюду ласковая встреча,
И восклицанья, и хлеб-соль.
И далее идёт полилог обрадованных родственников – читатель становится свидетелем радостных встреч, как в драме:
«Как Таня выросла! Давно ль
Я, кажется, тебя крестила?
А я так на руки брала!
А я так за уши драла!»
А я так пряником кормила!»
– сочетание рядов однородных дополнений и подлежащих с однородными и обособленными приложениями в разных предикативных частях сложного предложения  (гл. 5, ХХП):
Хоть не являла книга эта
Ни сладких вымыслов поэта,
Ни мудрых истин, ни картин,
Но ни Вергилий, ни Расин,
Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека,
Ни даже Дамских Мод Журнал
Так никого не занимал:
То был, друзья, Мартын Задека,
Глава халдейских мудрецов,
Гадатель, толкователь снов.
Довольно часто рядом со сгущением однородных и обособленных членов предложения  используются вставные компоненты  (гл.8, ХП):
Предметом став суждений шумных,
Несносно (согласитесь в том)
Между людей благоразумных 
Прослыть притворным чудаком,
Или печальным сумасбродом,
Иль сатаническим уродом,
Иль даже Демоном моим.
Онегин (вновь займуся им),
Убив на поединке друга,
Дожив без цели, без трудов
До двадцати шести годов,
Томясь в бездействии досуга
Без службы, без жены, без дел,
Ничем заняться не умел.

Пушкин свободно совмещает в простом предложении разные виды осложнения в самых разнообразных вариациях. Иногда такое осложнённое предложение занимает целую строфу (гл. 4, ХХХУ):
Но я плоды моих мечтаний 
И гармонических затей
Читаю только старой няне,
Подруге юности моей,
Да после скучного обеда
Ко мне забредшего соседа,
Поймав нежданно за полу,
Душу трагедией в углу,
Или (но это кроме шуток),
Тоской и рифмами томим,
Бродя над озером моим,
Пугаю стадо диких уток…
Предложение осложнено несколькими рядами однородных членов, в том числе тремя однородными сказуемыми, обособленным приложением, составы второго и третьего сказуемых осложнены  обособленными обстоятельствами, выраженными деепричастными оборотами, обособленным определением и вставным компонентом.
Парцелляция как экспрессивное актуализирующее средство только намечается. Она сближается с присоединительными структурами, которые Пушкин впервые начинает оформлять как отдельные предложения. В современной синтаксической литературе парцелляция и присоединение дифференцируются. Парцелляцией считается только приём скандирования (В.В. Бабайцева):
Ягоды двоились, наплывали,
в зелень зарывались от жары.
Медленно качали головами
солнечные сочные шары.
Справа.
           Слева.
                    Всюду!
                              Повсеместно!
Дальше убегали –
                             Под кусты…  (Р. Рождественский)

Парцелляция-присоединение  строится в романе двумя способами. От базовой части СПП отчленяется с целью актуализации последнее  однофункциональное  придаточное предложение (гл.7, У):
С какою гордостью небесной
Земли касается он!
Как негой грудь её полна!
Как томен взор её чудесный!..
И вы, читатель благосклонный,
В своей коляске выписной
Оставьте град неугомонный,
Где веселились вы зимой;
С моей душою своенравной
Пойдёмте слушать шум дубравный
Над безыменною рекой – дуплексив
В деревне, где Евгений мой
Отшельник праздный и унылый,
Ещё недавно жил зимой
В соседстве Тани молодой,
Моей мечтательницы милой,
Но где его теперь уж нет…
Где грустный он оставил след.
 
Парцеллированное присоединение оформляется при помощи сочинительного союза (6, ХХХП):
Тому назад одно мгновенье
В сем сердце билось вдохновенье,
Вражда, надежда и любовь,
Играла жизнь, кипела кровь,–
 Теперь, как в доме опустелом,
Всё в нём и тихо, и темно;
Замолкло навсегда оно.
Закрыты ставни, окна мелом 
Забелены. Хозяйки нет.
А где, Бог весть. Пропал и след.

Отмечен случай отрыва от базовой части  второстепенного члена предложения (гл. 8, ХLУШ):
Но шпор внезапный звон раздался,
И муж Татьянин показался,
И здесь героя моего,
В минуту, злую для него,
Читатель, мы теперь оставим,
Надолго…навсегда…

Таким образом, Пушкин намечает все три основных вектора развития парцелляции как синтаксического экспрессивного средства.

СЛОЖНОЕ  ПРЕДЛОЖЕНИЕ
В романе представлена полностью сформировавшаяся система сложного предложения: сложносочинённого, сложноподчинённого, сложного бессоюзного. Чаще, чем элементарные – бипредикатные, – встречаются многокомпонентные сложные предложения (МСП), в том числе с разными типами связи. Большинство МСП представляют перечислительные ряды – многокомпонентные сложные предложения с бессоюзной и заключительной сочинительной связью, выражающие отношения одновременного или последовательного протекания ситуаций. Разнообразие и типовое многообразие представленных сложных предложений не отличается от современной системы сложного предложения. МСП не включают большое количество предикативных единиц, они прозрачны: три – максимум (редко)  пять предикативных единиц. Чаще всего семантическое усложнение происходит за счёт осложнения предикативных единиц в составе МСП.
  Прежде чем перейти к непосредственному анализу сложных предложений, теоретически обоснуем структурно-семантические критерии выделения ведущей, доминирующей, связи в многокомпонентных сложных предложениях с разными типами связи, чтобы уточнить типологические параметры МСП.

Многокомпонентные сложные предложения
с разными типами связи
Бипредикатные и многокомпонентные сложные предложения – компоненты единой системы. Поражает разнообразие и элементарных, и многокомпонентных сложных предложений (далее МСП) с самыми различными сочетаниями типов связи. Пушкин свободно сочетает в МСП и сочинительную, и подчинительную, и бессоюзную связи, щедро сдабривая МСП экспрессивными средствами, в том числе разговорной этимологии  (гл. 4, Х1Х):
  А что?  Да так. Я усыпляю
Пустые, чёрные мечты;
Я только в скобках замечаю,
Что нет презренной клеветы,
На чердаке вралём рождённой
И светской чернью ободрённой,
Что нет нелепицы такой,
Ни эпиграммы площадной,
Которой бы ваш друг с улыбкой,
В кругу порядочных людей,
Без всякой злобы и затей,
Не повторил стократ ошибкой;
А впрочем, он за вас горой:
Он вас так любит… как родной
Строфу начинают диалоговые разговорные реплики, однако состоит она из многокомпонентного сложного предложения с разными типами связи. Пушкин нередко творит имплицитно выраженную  антитезу при помощи столкновения полярно противоположных структур, как здесь: два первых предложения, приближающихся структурно-семантически к междометным, противопоставляются усложнённому МСП, занимающему всю строфу. Доминирующей является сочинительная связь с сопоставительно-распространительной семантикой, которая объединяет две смысловые части. Первая смысловая часть – формально выраженное сложное бессоюзное предложение с одним и тем же субъектом-подлежащим, в свою очередь состоящее из двух смысловых частей, вторая смысловая часть которого – сложноподчинённое предложение с двумя однородными изъяснительными и определительным придаточными предложениями. Вторая смысловая часть всей конструкции, присоединённая союзом а, – тоже сложное бессоюзное предложение с пояснительно-причинными отношениями.  Подобные МСП формируют и большую часть единой строфы, и всю строфу, и две строфы, переливающиеся одна в другую.  Многокомпонентность, усложнённость синтаксической структуры  не исключает её прозрачности, потому что МСП стилизует живой разговор вопросно-ответной структуры с щедрыми вкраплениями разговорных элементов. Скрепляют структуру повторы, организующие ритм и мелодику сложного целого. Сильнее осложнена вторая смысловая часть многокомпонентного бессоюзного предложения, которая является набором аргументов к тезису, содержащемуся в первой смысловой части. Предикативные компоненты внутри второй смысловой части, в свою очередь, значительно усложнены обособленными определениями,  актуализированными уточняющими обстоятельствами, вводным словом, умолчанием, имеющим экспрессивное значение.
Следующая строфа ХХ имеет похожую структуру – так же оппозиционируются разговорные и усложнённые синтаксические компоненты. В многокомпонентном сложном предложении Пушкин предпочитает в роли ведущей бессоюзную связь с разным семантическим наполнением, например, пояснением, причём после слова родные вполне можно поставить точку, но автор даёт структуру единым сгустком, на едином дыхании, обнаруживающем его эмоциональное состояние:
Гм! Гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам от меня,
Что значит именно родные,
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О рождестве их навещать
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они…
Чаще всего МСП в составе строфы состоят из 10-12 строк, то есть не занимают всю строфу, потому что первые две строки обычно содержат тезис, который аргументируется последующим МСП  (гл. 4, L1):
Он был любим… по крайней мере
Так думал он и был счастлив.
Стократ блажен, кто предан вере,
Кто, хладный ум угомонив,
Покоится в сердечной неге,
Как пьяный путник на ночлеге,
Или, нежней, как мотылёк,
В весенний впившийся цветок;
Но жалок тот, кто всё предвидит,
Чья не кружится голова,
Кто все движенья, все слова
В их переводе ненавидит, 
Чьё сердце опыт остудил
И забываться запретил.
Ведущая сочинительная противительная связь поддерживается структурно необходимыми антонимами (блажен – жалок), в свою очередь формирующими местоименно-соотносительные подлежащные СПП с однородным соподчинением.
Задача структурно-семантического анализа многокомпонентного сложного предложения необычайно сложна: необходимо раскрыть смысловую структуру многоуровневого единства, то есть общую программу высказывания, лежащую в основе МСП, а также характер связей между предикативными единицами как отражение развития мысли; теоретически обосновать выделение доминирующей связи; необходимо создать типологию этих сложных смысловых структур; из состава элементарных единиц-предложений выделить такие, которые релевантны для смысловой структуры целого, то есть установить основной референт в МСП, вокруг которого организуется высказывание. Основная задача анализа МСП – выделить доминирующую синтаксическую связь, определяющую типологию МСП и теоретически непротиворечиво обосновать её.
МСП определяются как синтаксические построения в системе сложного предложения, включающие не менее трех предикативных единиц, которые объединяются  особыми комбинациями подчинительной, сочинительной и бессоюзной связей.  МСП обычно имеет уровни членения, то есть инклюзивную (объёмную, вмещающую) структуру.  Уровни членения в МСП иногда могут не выделяться, например, в однотипных построениях со значением одновременности или следования ситуаций, где предикативные единицы (далее ПЕ) объединены сочинительной и/или бессоюзной связью, соотносимой с сочинительной.
По отношению к сложному предложению МСП рассматриваются по-разному:
1) как особая подсистема в общей системе сложного предложения, оппозиционная бипредикатным структурам (работы И.А. Василенко, В.В. Казмина, Г.Ф. Калашниковой, В.А. Шитова, Г.П. Уханова, Н.С. Ганцовской);
2) реже – как основной объект изучения синтаксиса сложного предложения– (Й. Грбачек в чешской «Русской грамматике»).
Думается, что нельзя проводить резкую грань между бипредикатным СП и МСП – это явления одной системы. МСП неразрывно связано с элементарным СП и обладает всеми его свойствами, но и существенно отличается от элементарного сложного предложения  (ЭСП).
В ЭСП предикативная связь автономна и имеет самодовлеющий конститутивный характер. Она используется один раз и формирует двухместную схему. В МСП структурные схемы или осложнены, или выступают в определенном сочетании друг с другом, то есть минимум один из числа компонентов находится в связи с двумя, а не с одной, как в ЭСП, предикативной единицей. Любая синтаксическая связь в МСП функционирует как связь комплексная, выражающая отношения между частями, из которых, по крайней мере, одна представляет собой сочетание, блок ПЕ, занимающих в структурной схеме данного уровня членения одно синтаксическое место.
ЭСП и МСП существуют и функционируют как разноструктурные реализации одних и тех же структурных схем сложного предложения. Эти реализации, выражая один и тот же круг категориальных значений, отличаются друг от друга объемом, глубиной структуры, количеством и внутренним устройством частей основного членения. Каждое ЭСП допускает превращение его в МСП без изменения категориального значения и типовой принадлежности. Г.П. Уханов высказал очень интересную мысль, которая позволяет связать МСП и ЭСП в единую систему: “…все ЭСП можно рассматривать как СП, представленные “чистой”, т. е. ничем не осложненной потенциальной основой. В ПСП (полипредикативном сложном предложении – Л.Б.) с одним уровнем членения эта основа осложнена  расширением или совмещением структурных схем: в ПСП с несколькими уровнями членения доминирующая (простая или осложненная) структурная основа распространяется инклюзивным подчинением ей нескольких структурных схем. Благодаря этому каждый основной тип сложного предложения (т. е. ССП, СПП, БСП) существует в трех вариантах, которые, реализуя одни и те же структурные схемы, отличаются друг от друга формами структурных основ и внутренним устройством частей основного членения”.  Таким образом, МСП – единица высшего уровня по отношению к ЭСП. МСП строятся не из отдельных предикативных единиц, а из их блоков (смысловых частей, формантов).  Как  ЭСП не является суммой “двух предикативностей”, так тем более в МСП ведущий тип синтаксических отношений формируется не механически: главный компонент (формант) представляет отношение к действительности, а зависимые  ПЕ – отношения к этому отношению. В условиях полипредикативности возникают такие реализации структурных схем и синтаксических отношений, которых нет в ЭСП.
Г.П. Уханов подводит теоретический итог в большинстве своем эмпирической практике анализа МСП как системы зависимостей предикативных единиц (каждой отдельно!), а не структурных схем и компонентов-формантов. Он теоретически доказывает, что “блокирование” в МСП – именно способ лингвистического построения, а не “оперативные единицы памяти”. Г.Ф. Калашникова и Г.Ф. Гаврилова рассматривали блоки компонентов как принадлежность только семантического, а не синтаксического членения, так как “решающую роль в образовании, построении усложненных конструкций играют категориальные свойства слов и предикативных единиц. Ни двучленные словосочетания, ни двухчастные единства, вычленяемые в усложненной конструкции, не обладают возможностью вступать в сочетаемостные синтаксические отношения с третьим компонентом”.  Эту же точку зрения находим почти во всех вузовских учебниках и пособиях, в тех из них, где рассматриваются МСП с двумя типами  связей и более, а в большинстве учебных пособий они вообще не анализируются и не входят в программу вузовской подготовки специалиста, хотя в школьных учебниках представлены достаточно широко. 
Без объяснений и теоретических обоснований  МСП классифицируются по ведущей синтаксической связи как многокомпонентные сложносочиненные (ССП), сложноподчиненные (СПП) и бессоюзные сложные (БСП) предложения. При таком подходе состав каждого разряда оказывается мотивированным и конструктивно и семантически. Структура всех сложных предложений анализируемого типа определяется одной, доминирующей, синтаксической связью. Семантически все компоненты оказываются связанными одним, единым, в данном МСП типом  синтаксических отношений. Такая точка зрения в школьной и вузовской практике  опирается на сформировавшиеся в современной лингвистике постулаты, идущие от предшественников.
При анализе МСП любой степени сложности необходимо помнить глубокую мысль Т.П. Ломтева, предваряющего мысль о развитии актуального членения в области сложного предложения, о «биструктурности» сложного предложения, которое всегда членится не только синтаксически, структурно, но и актуально. В самом деле, в любом МСП присутствует тема и рема, в свою очередь достаточно усложненные. Эта теоретическая гипотеза развивает счастливую мысль А.А. Потебни о “психологическом” членении предложения  на определяемое и определяющее: “ход человеческой мысли состоит из парных толчков: объясняемого и объясняющего”. Итак, типовая принадлежность МСП определяется той синтаксической связью, которая формирует доминирующую структурную схему, основной уровень членения МСП. Одна синтаксическая конструкция, даже очень сильно усложненная, может иметь только одно основное синтаксическое значение. В МСП оно складывается из частных синтаксических значений и представляет собой не сумму их, а новое качество, основывающееся на семантике сочетающихся компонентов и на структурных особенностях сочетающихся моделей. Это новое синтаксическое значение является результатом взаимодействий значений компонентов и отношений между ними.
Наиболее частотны среди МСП структуры, состоящие из 3-5 предикативных единиц с двумя-тремя уровнями членения (до 90% конструкций). МСП объемом свыше 7 предикативных единиц  встречаются редко, они нерегулярны, окказиональны. МСП, состоящие из 6-7 ПЕ, представляют собой переходную зону: они малочастотны, но относительно регулярны.
В пушкинскую эпоху  МСП имели в среднем больший объем, чем в современном языке. Из 5000 предложений, вычлененных методом сплошной выборки из художественной прозы, многокомпонентных СПП – 30,2%, ССП – 57,9%, СБП – 60,2%.
На протяжении последних 180 лет МСП упрощались. В современной прозе они составляют (из 5000 примеров): СПП – 27,0%, ССП – 54,4%, СБП – 49,0%.
Наиболее яркую тенденцию к сокращению частотности представляют многокомпонентные СБП (с 60,2% до 49,0%), тогда как союзные МСП сокращаются менее заметно: СПП – с 30,2% до 27,0%; ССП – 57,9% до 54,4%.  Изменения происходят уже к концу XIX века. Если посмотреть на весь массив сложных предложений, то можно увидеть, что средняя частотность СПП и ССП увеличивается, а СБП – резко падает. К концу ХХ века средняя частота основных типов сложного предложения выравнивается по сравнению с состоянием, в котором пребывала система в пушкинскую эпоху, выходит примерно на тот же уровень, однако наиболее резко увеличивается частотность СБП – с 25,6 до 33,0%. 

Соотношение бипредикатных и многокомпонентных
сложных предложений (средняя частота)

	I	II	III	
	2-к	МСП	2-к	МСП	2-к	МСП	
 С Б П	10,6	14,5	13,6	16,3	11,8	14,1	
С П П 	28,0	12,1	30,4	11,9	29,4	10,7	
С С П	12,0	19,6	13,0	12,5	16,7	16,3	

В соотношении бипредикатных и многокомпонентных структур наиболее заметные изменения происходили в первой половине рассматриваемого периода, то есть на протяжении XIX века:  увеличивается средняя частотность всех бипредикатных структур: бессоюзных, СПП и ССП. Увеличивается употребительность и бессоюзных МСП. В системе же союзных МСП происходят противоположные процессы: употребительность ССП увеличивается, а СПП немного  уменьшается. В XX веке частотность сложносочинённых МСП продолжает увеличиваться, а частотность сложноподчинённых МСП  уменьшаться. Частотность многокомпонентных бессоюзных предложений отмечена на уровне пушкинской эпохи. Интересно посмотреть, как развивалось МСП в русской поэзии, но пока это дело будущего.
Каким же законам подчиняется выделение доминирующей связи в МСП? 
Проблема выделения ведущей связи
 в МСП, включающих сочинительную,
 подчинительную и бессоюзную связи

МСП, формируемые бессоюзной, сочинительной и подчинительной связью, изучены мало, хотя еще А.М. Пешковский анализировал их, но в составе сложного синтаксического целого. Рассматривались в основном трехчастные конструкции,  и при этом (гораздо позднее) был сделан вывод, что МСП с такими сочетаниями связей встречаются редко  и что наиболее употребительны среди них конструкции со значением перечислительного соединения.  Как показал материал, выбранный не только из прозаических произведений, но и поэтических, это не совсем так.  Многокомпонентные СБП, включающие разные типы связи, но при доминировании бессоюзной, довольно многочисленны и разнообразны в семантическом и структурном аспектах. Большое количество сложносочинённых МСП включает подчинительную и бессоюзную связи. Меньшее распространение имеют МСП с ведущей подчинительной связью.
Большинство бессоюзных МСП составляют инклюзивные, иерархические,  структуры. При их конкретном анализе встала проблема: каковы закономерности выделения доминирующей связи в сложноподчинённом, сложносочинённом, бессоюзном МСП?  Нельзя сказать, что МСП, включающие сочетания бессоюзной и союзной связей, не изучаются (М.Ф. Алексеенко, Н.В. Орлова, Л.Н. Шуганская, Л.В. Бардина, Г.П. Уханов), но проблема ограничивается в основном эмпирическими наблюдениями. До конца 70-х годов лингвисты недостаточно интересовались МСП, так как считалось, что элементарное бипредикатное сложное предложение и МСП – структуры, сконструированные по одним и тем же лингвистическим законам. Однако пробивала себе дорогу и другая точка зрения: в чешской русистике МСП рассматривались и как особая подсистема в общей системе сложного предложения, противостоящая бипредикатным структурам, и как основной объект изучения синтаксиса сложного предложения. В пражской “Русской грамматике” модели предложений, включающие три предикативные единицы, считаются исходными, базовыми, а конструкции с большим количеством ПЕ – модификациями исходных моделей. 
В элементарном сложном предложении подчинительная связь выражает субординацию, сочинительная связь – координацию, бессоюзная связь может выражать тот и другой вид конструктивных отношений.  Внутри МСП в подчинении одних структурных схем другими принимают участие все виды союзной и бессоюзной связи. Направленность синтаксических связей устанавливается не только на формальной основе, конструктивно-строевыми средствами, но и на основе семантики, в выражении которой существенную роль играет морфолого-лексическое наполнение  предикативной единицы.
Образуя блок-формант, одни структурные схемы включаются в другие, поэтому некоторые конструктивные элементы (ПЕ) оказываются общими для двух смежных уровней членения, так что “включаться” могут друг в друга структурные схемы, формируемые одной (любой!) связью с различными комбинациями союзных и бессоюзных связей.
Доминирующая связь определяет в МСП иерархические отношения между структурными схемами, порядок последовательного включения их друг в друга. Любое усложнённое МСП обнаруживает себя как составляющее двух смысловых частей-блоков, объединённых доминирующей (ведущей связью), которая определяет общую семантику МСП, за исключением перечислительных рядов, связанных бессоюзной и/или сочинительной связью, с отношениями одновременного или последовательного  протекания ситуаций. Наряду с основной, ведущей связью, МСП включает второстепенные уровни членения, связанные между собой иерархическими отношениями.  Выделение ведущей связи в МСП обусловлено следующими факторами: коммуникативным  (тема-рематическое членение МСП), семантическим (отношения между определяемым и определяющим) и синтаксическим (строевым). Подчинительная, сочинительная и бессоюзная связи обладают разным поглощающим (инклюзивным) потенциалом. Семантически абстрактная связь обладает максимальной «поглощающей» силой. Такую связь оформляют сочинительные союзы-инварианты и, а, но. Чаще всего именно сочинительный союз делит МСП на смысловые блоки-форманты, внутри которых организуются структурно-семантические единства с помощью других средств связи. 
Подчинительная связь обладает меньшим инклюзивным потенциалом. Наиболее тесно связаны с главным предложением присловные придаточные (изъяснительные, определительные, местоименно-соотносительные, обстоятельственные). Такая подчинительная связь формируется и справа и слева: опирается на комплекс дифференцированных структурных маркеров и всегда образует блок - смысловую часть внутри МСП или другой смысловой части.
Детерминантная  подчинительная связь (препозитивное по отношению к главному обстоятельственное придаточное предложение), оформляющая обстоятельственные отношения обусловленности, обычно является ведущей в усложнённом МСП, так как логико-синтаксически членит конструкцию на мотивирующее и мотивированное. Сочинительная связь может формировать блок однородных придаточных предложений, находящихся в одинаковых синтаксических отношениях по отношению к главному предложению, и блок сочинённых главных предложений внутри усложнённого  СПП.
При наличии препозитивного детерминантного придаточного предложения, которое относится одновременно к нескольким сочиненным ПЕ, соотношения ПЕ в общей структуре МСП меняется: сочинительная связь “поглощается” подчинительной; Предложение осознается как сложноподчиненное.
Бессоюзная связь обладает разным инклюзивным потенциалом в зависимости от того, с какой союзной связью она соотносится и соотносится ли вообще. Не все структурно-семантические виды СБП представлены в системе МСП.  Наиболее частотны и регулярны бессоюзные МСП с семантикой, соотносящейся с союзными  ССП и СПП недифференцированно: следственно-причинные, причинно-следственные – и не соотносящиеся с союзной связью: пояснительные, объяснительные, комментирования. Подробнее смотри об этом в соответствующей главе.
Анализ структуры МСП необходимо начинать с уяснения его общего смысла, то есть с осмысления доминирующей связи, конструирующей все предложение в целом. Внутренние уровни членения функционально оппозиционны основному уровню членения. Внутренних уровней может быть несколько, они носят частный характер, так как принадлежат отдельным фрагментам доминирующего членения, которое, в свою очередь, определяет облик всего МСП, именно оно обусловливает открытость/закрытость структуры, количество смысловых частей основного членения, потенциально возможную структуру смысловых частей в целом. В МСП можно выделить два типа связей – сильные и слабые. Если МСП включает разнотипную связь, например, сочинение и подчинение, подчинение и бессоюзие или все три типа связи сразу, то доминирующей связью является чаще всего наиболее семантически абстрактная связь, то есть обладающая наибольшим поглощающим потенциалом. Эта синтаксическая связь не поддерживается морфолого-лексическим маркерами внутри предикативных единиц, а маркируется союзами с максимально абстрактной семантикой – прежде всего, сочинительными союзами-инвариантами  и, а, но.
Анализ МСП с сочетаниями сочинительной, подчинительной и бессоюзной связи показал: 
–	наименее “глубинногенна” подчинительная присловная связь, она всегда образует блок-формант внутри МСП;
–	детерминантная (препозитивная) подчинительная связь, оформляющая обстоятельственные отношения, обычно является доминирующей в усложненном СПП, однако она поглощается сочинительной связью, присоединяющей предикативную единицу, непосредственно не связанную с детерминантным придаточным;
–	сочинительная связь может формировать блок придаточных – однородный ряд – и блок сочиненных главных, от которых зависит единое придаточное  внутри усложненного СПП;
–	менее тесная подчинительная связь обладает большей поглощающей силой (это касается прежде всего следственных, присоединительных, сравнительных СПП) и является, как правило, доминирующей. Более тесная (присловная) связанность придаточного обстоятельственного с главным предложением (образа действия, степени, меры, причины, цели, времени) предопределяется морфолого-лексическими показателями, такая связь чаще образует блок-формант внутри МСП. Доминирующая обстоятельственная семантика в усложненном СПП определяется по менее тесной связи;
–	наиболее абстрактна сочинительная связь, иерархически  объединяющая блоки, включающие подчинительные связи;
–	степень «вмещения» бессоюзной связи зависит от того, с какой связью она соотносится, – с сочинительной, или подчинительной, или вообще не соотносится с ними, является автономной.

Усложнённое сложноподчинённое  МСП

Сложноподчинённое предложение занимает центральное место в системе сложного предложения. Средняя частотность его составляет 40%. Синтаксические отношения в сложноподчинённом предложении максимально маркированы. Этот тип сложного предложения, постоянно развиваясь, используется на протяжении последних двухсот лет всё активнее, поэтому первым проанализируем этот тип сложного предложения.
 Наиболее подробно с точки зрения смыслового и структурно-семантического членения изучены МСП с ведущей подчинительной связью. Однако при их практическом анализе в школе и вузе, встает ряд вопросов, не освещенных в достаточной мере в научной и методической литературе и требующих теоретического решения:
1) где доминирующая и второстепенные связи при параллельном подчинении (5, У1): 
Когда ж падучая звезда
По небу тёмному летела
И рассыпалася, – тогда
В смятенье Таня торопилась,
Пока звезда ещё катилась,
Желанье сердца ей шепнуть?

2) какая связь является доминирующей при последовательном подчинении и при его разновидности – включении – первой или второй степени и почему (1, LУ1): 
Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты, 
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт,
Как будто нам уж невозможно 
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом?

Обычно от главного предложения зависит придаточное изъяснительное, составляющее с ним единую смысловую часть, поэтому доминирующую семантику определяет обстоятельственный союз  (3, У1):
…Иные даже утверждали,
Что свадьба слажена совсем,
Но остановлена затем,
Что модных колец не достали.

По ведущей связи это СПП с  нерасчленённой семантикой причины-цели, первая смысловая часть его – СПП с придаточным изъяснительным. В романе у нас на глазах происходит грамматическая дифференциация причинно-целевых отношений. В основном Пушкин и употребляет в СПП с последовательным подчинением изъяснительные придаточные в сочетании с расчленёнными обстоятельственными придаточными, которые и определяют ведущую связь в многокомпонентном СПП. 
Доминирующую семантику может определять союзное слово, в данном случае с локативным значением (гл. 7, ХХУ):
Часы бегут;  она забыла,
Что дома ждут её давно,
Где собралися два соседа
И где об ней идёт беседа.

Иногда изъяснение может быть двухступенчатым (6, ХХ1Х):
В такой альбом, мои друзья,
Признаться, рад писать и я,
Уверен будучи душою,
Что всякий мой усердный вздор
Заслужит благосклонный взор,
И что потом с улыбкой злою
Не станут важно разбирать,
Остро иль нет я мог соврать.

В этом предложении  однородные изъяснительные придаточные восполняют семантическую неполноту не глагола-сказуемого, а краткого причастия, формирующего обособленное определение, третье придаточное изъяснительное зависит от второго. От второго изъяснительного придаточного зависит следующее изъяснительное косвенного вопроса, присоединяемое союзом-частицей иль (ли).   В других предложениях изъяснительное придаточное может относиться к деепричастию-обстоятельству. В романе последовательное подчинение обычно образуют придаточные одного семантического вида (7, LШ):
                     …Меж тем,
Между двух тёток, у колонны,
Не замечаема никем,
Татьяна смотрит и не видит,
Волненье света ненавидит;
Ей душно здесь… она мечтой
Стремится к жизни полевой,
В деревню, к бедным поселянам,
В уединённый уголок,
Где льётся светлый ручеёк,
К своим цветам, к своим романам
И в сумрак липовых аллей,
Туда,  где он являлся ей.
         Анализ однородного соподчинения обычно не вызывает затруднений. Видимо, правомерно рассматривать ряд сочиненных придаточных предложений как одно усложненное придаточное, имеющее форму ССП или СБП (2, ХХУШ):   
Она любила на балконе
Предупреждать зари восход,
Когда на бледном небосклоне
Звёзд исчезает хоровод,
И тихо край земли светлеет,
И, вестник утра, ветер веет,
И всходит постепенно день.
(1, L): 
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил, 
Где сердце я похоронил.

Однородное соподчинение может актуализировать повтор указательного слова в одной функции (в данном случае определения) в сочетании с различными экспрессивными средствами. Общая структура строфы, опорный субстантив в позиции дополнения диктует выбор в качестве ведущей определительную связь, локативные отношения становятся периферийными  так же, как и в следующем примере  (гл. 8, ХХ):
Ужель та самая Татьяна,
Которой он наедине,
В начале нашего романа,
В глухой, далёкой стороне,
В благом пылу нравоученья,
Читал когда-то наставленья,
Та, от которой он хранит
Письмо, где сердце говорит,
Где всё наруже, всё на воле,
Та девочка… иль это сон?..
Та девочка, которой он 
Пренебрегал в смиренной доле,
Ужели с ним сейчас была
Так равнодушна, так смела?
Однородное соподчинение довольно часто организует строфы. Это происходит потому, что  однородные придаточные, особенно препозитивные, формируют классический период (гл. 7, L):       
Но там, где Мельпомены бурной
Протяжный раздаётся вой,
Где машет мантией мишурной
Она пред хладною толпой,
Где Талия тихонько дремлет
И плескам дружеским не внемлет,
Где Терпсихоре лишь одной
Дивится зритель молодой
(Что было также в прежни Леты,
Во время ваше и моё),
Не обратились на неё
Ни дам ревнивые лорнеты,
Ни трубки модных знатоков
Из лож и кресельных рядов.

 Однако переходную зону от однородного соподчинения к параллельному подчинению представляют МСП, в которых придаточные предложения, относясь одновременно к одному члену  главного предложения, связываются с ним разными союзами или союзными словами (гл.1, УП):  
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живёт, почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.

Татьяна видит с трепетаньем,
Какою мыслью, замечаньем
Бывал Онегин поражён,
В чём молча соглашался он.
Между однородным и параллельным подчинением существует зона переходных случаев. Параллельному подчинению посвящено большое количество работ (И.А. Василенко; Ю. В. Коваленко; З.Н., Литвина; В.А. Шитов; Н.С. Ганцовская; Г.В. Валимова; А.В. Андрусенко; Г.П. Уханов; Г.Ф. Калашникова; Г.Ф. Гаврилова и др.). При параллельном подчинении исследователи отмечают разную степень предсказуемости придаточных предложений, описывают более тесные валентные закономерности присловной и неприсловной связей, что свидетельствует о разной степени слитности  придаточных предложений с главным. Есть попытки дифференцировать в этих структурах доминирующую и второстепенные связи, однако эти попытки довольно противоречивы, особенно когда дело касается соподчиненных разных по семантике обстоятельственных придаточных.
Придаточные присловные предложения теснее связаны с главным предложением, чем придаточные обстоятельственные детерминантные. Присловная связь выражена формально ярче, так как она маркируется и в придаточном, и в главном предложениях – при помощи указательных и опорных слов – компонентов синтаксической связи. Поэтому в сложноподчинённом МСП с параллельным подчинением доминирующая связь формируется между главным предложением и обстоятельственным придаточным, особенно препозитивным:
           Когда случалось где-нибудь
Ей встретить чёрного монаха
Иль быстрый заяц меж полей
Перебегал дорогу ей,
Не зная, что начать со страха,
Предчувствий горестных полна,
Ждала несчастья уж она.

 Придаточное изъяснительное, составляя вместе с главным предложением единый формант - смысловую часть, легко сочетается почти со всеми препозитивными обстоятельственными придаточными. Большую семантическую абстрактность обстоятельственной связи по сравнению с присловной доказывает парцелляция постпозитивного обстоятельственного придаточного  (гл. 7, У):
И вы, читатель благосклонный,
В своей коляске выписной
Оставьте град неугомонный,
Где веселились вы зимой;
С моей душою своенравной
Пойдёмте слушать шум дубравный
Над безыменною рекой –                               дуплексив
В деревне, где Евгений мой
Отшельник праздный и унылый,
Ещё недавно жил зимой
В соседстве Тани молодой,
Моей мечтательницы милой,
Но где его теперь уж нет…
Где грустный он оставил след. 

 Соотнесенность придаточного обстоятельственного с блоком формантов, состоящим из главного предложения и присловного придаточного, определяется не лексической и морфологической его природой, а его синтаксической валентностью. “Глубинногенные” потенции у придаточных присловных и у относящихся ко всему главному предложению обстоятельственных – разные. Придаточные обстоятельственные, особенно детерминантные, претендуют на доминирующее участие в выражении предикативных отношений высшего уровня, так как часто выражают тему высказывания, а рема выражается сочетанием главного и присловного придаточного предложений.  При препозиции придаточного синтаксические отношения обусловленности –временной, условной, причинной, уступительной, целевой – выражаются наиболее четко, так как соответствуют актуальному и семантическому членению высказывания: обусловливающее – обусловленное.
Актуально препозитивное придаточное имеет больший смысловой вес в структуре целого, чем главное предложение, менее тесную связь с главным. Такое придаточное, актуализируясь, очень редко отделяется от главного предложения. Эта невозможность подкрепляется частым использованием двойных союзов, особым значением взаимозависимости, взаимообусловленности. С. О.Карцевский верно отмечал, что единственной структурой k/t (k – придаточное, t – главное), существующей автономно, является условное СПП, другие структуры типа k/t «относятся к области стилистики и представляют собой только функцию нормального типа t/k». Значит, препозиция обстоятельственного придаточного с семантикой обусловленности в МСП имеет еще и актуализирующее значение. Препозитивное придаточное обусловленности всегда обладает коммуникативной незавершенностью, неизбежной вследствие его структурной незавершенности, оно чаще всего выступает как тема, делая заявку на последующую часть высказывания, и как тема распространяется на все последующее высказывание – обусловленное.
Будучи более абстрактной, чем присловная, собственно обстоятельственная синтаксическая связь в то же время является самой конкретной с точки зрения выражения  синтаксических отношений, возникающих между главным и придаточным предложениями, обладает наиболее полным набором грамматических маркеров для своего выражения. Таким образом, синтаксическая связь с собственно обстоятельственным значением имеет две стороны своего проявления, обнаруживающие то диалектическое единство противоположностей, которое в том или ином виде свойственно любой грамматической категории.  Детерминантное обстоятельственное придаточное обусловленности обычно совпадает с темой всего высказывания, которой оппозиционна рема, представляющая блок главного предложения с постпозитивными придаточными. Поглощающая сила любого детерминанта и объясняется тема-рематическим распределением информации в высказывании, когда целеустановка речевой реализации определяет синтаксическую структуру языковой модели (гл. 8, ХL1Х):
Кто б ни был ты, о мой читатель,
Друг, недруг, я хочу с тобой
Расстаться нынче как приятель.
Прости. Чего бы ты за мной
Здесь ни искал в строфах небрежных,
Воспоминаний ли мятежных,
Отдохновенья ль от трудов
Живых картин, иль острых слов,
Иль грамматических ошибок,
Дай Бог, чтоб в этой книжке ты
Для развлеченья, для мечты,
Для сердца, для журнальных сшибок
Хотя крупицу мог найти.
Перед нами характерная для пушкинского романа контаминация структур СПП, простого предложения и текста. Микротекст открывает бипредикатное уступительное СПП, его продолжает СПП, более усложнённое за счёт значительного осложнения предикативных компонентов, состоящее из трёх предикативных единиц. Дай Бог, обычно выступающее в функции междометия, здесь употребляется  в позиции предиката безличного предложения и формирует главное предложение, от которого зависит придаточное изъяснительное, блокирующееся с главным. Ведущая семантика тоже уступительная, но с обобщающим оттенком значения, актуализируется сгущением однородных дополнений. Это сгущение мелодически уравновешивается таким же сгущением однородных дополнений во втором придаточном предложении. Повтор идентичных структур противоречащей обусловленности, несмотря на вставку между ними (Прости.), мелодически приближается к периоду, наполняя строфу экспрессией. И всё-таки это не период. Такие тончайшие градации мелодического звучания, опирающиеся на строй предложения, рассыпаны по всему роману.
 Многокомпонентные СПП  с параллельным и последовательным подчинением в романе встречаются реже, чем МСП с однородным соподчинением. Однородное соподчинение занимает примерно две трети употреблений МСП.
В МСП, включающих только расчлененные структуры, самой тесной связью является та, которая поддерживается морфологическими и лексическими факторами, а доминирующая семантика определяется по менее тесной связи, занимающей одновременно более периферийную позицию. 
Изъяснительные СПП
В системе нерасчленённых СПП  чаще встречаются изъяснительные предложения, возмещающие в главном отсутствующее дополнение при сильно управляющем глаголе-сказуемом. Среди многокомпонентных структур самыми частотными являются изъяснительные СПП с однородным соподчинением.  Придаточное изъяснительное  может возмещать синтаксическую позицию отсутствующего в главном предложении подлежащего, но гораздо реже:
И правда то, что в наши лета
Довольно скучен высший тон.
Союзные средства, выражающие изъяснение, достаточно разнообразны.  Так, наряду с союзом что, используется и  союз ирреальной модальности чтобы (чтоб):
Они поют, и, с небреженьем
Внимая звонкий голос их,
Ждала Татьяна с нетерпеньем,
Чтоб трепет сердца в ней затих,
Чтобы прошло ланит пыланье.
Достаточно часто встречаются синкретичные СПП. Причинную семантику в изъяснительном СПП обусловливает опорный глагол-сказуемое с эмотивной семантикой:
Он всё боялся, (чего? почему?) чтоб проказник
Не отшутился как-нибудь,
Уловку выдумав и грудь
Отворотив от пистолета.

Изъяснение сочетается и с целевой семантикой. Такое переплетение дополнительной и целевой семантики встречается неоднократно:
…(Наказ, основанный на том,
Чтоб барской ягоды тайком
Уста лукавые не ели
И пеньем были заняты:
Затея сельской остроты!)
В следующем примере присутствует только ирреальное изъяснение:
Не потерплю, чтоб развратитель
Огнём и вздохов и похвал
Младое сердце искушал;
Чтоб червь презренный, ядовитый
Точил Лилеи стебелёк,
Чтобы двухутренний цветок
Увял ещё полураскрытый.
И здесь наблюдаем процесс стяжения определений, позиционно содержащих сему полипредикативности, в единые синтагмы и с подлежащим (червь презренный, ядовитый), и со сказуемым увял  полураскрытый – наблюдается процесс формирования составного именного сказуемого со знаменательной связкой.
Довольно частотны частицы-союзы ли, или (иль), оформляющие косвенный вопрос:
                      Она спросила,
Давно ль он здесь, откуда он
И не из их ли уж сторон?
Союз-частица ли может стоять в одном ряду с другими изъяснительными придаточными:
В такой альбом, мои друзья,
Признаться, рад писать и я,
Уверен будучи душою,
Что всякий мой усердный вздор
Заслужит благосклонный взор
И что потом с улыбкой злою
Не станут важно разбирать,
Остро иль нет я мог писать.
Часто встречаются союзы семантической группы сравнения, оформляющие изъяснение. В данном случае придаточное предложение возмещает незанятую позицию подлежащего при сказуемом главного предложения:
Ей снится, будто бы она
Идёт по снеговой поляне,
Печальной мглой окружена.
Частотна и изъяснительная местоименная связь, содержащая мощный потенциал синкретизма, так как лексическое значение местоименного компонента осложняет семантику изъяснения со стороны объектных, субъектных, атрибутивных и всех видов обстоятельственных отношений:
                  Скажи ж ты мне,
Кого ты видела во сне?

Татьяна видит с трепетаньем,
Какою мыслью, замечаньем
Бывал Онегин поражён,
В чём молча соглашался он.

…Он уезжает со двора,
Спокойно дома засыпает
И сам не знает поутру,
Куда поедет ввечеру.
Во всех перечисленных примерах местоименные компоненты в роли союзных слов придают предложениям дополнительную семантику, вытекающую из их лексических значений.
В структуре изъяснительных СПП хорошо развита система факультативных указательных слов. Кроме дейксисов с корнем  -т-, встречаются и другие  местоимения в этой функции:
Я с вами знал
Всё, что завидно для поэта.
Среди изъяснительных СПП довольно частотны синкретичные изъяснительно-определительные структуры, опорным словом в которых является  отглагольное существительное:
Вдруг получил он в самом деле 
От управителя доклад, (какой? о чём?)
Что дядя при смерти в постеле
И с ним проститься был бы рад.

Привычка усладила горе,
Не отразимое ничем;
Открытие большое вскоре
Её утешило совсем:
Она меж делом и досугом
Открыла тайну (какую? чего?), как супругом
Самодержавно управлять,
И всё тогда пошло на стать.
В последнем предложении к определительной семантике добавляется семантика образа действия.

Определительные СПП
Так же разнообразны и определительные СПП. Придаточное определительное предложение может непосредственно распространять опорный субстантив:
Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче, русская хандра
Им овладела понемногу.
Связь может осуществляться при помощи указательных слов:
Ужель та самая Татьяна,
Которой он наедине,
В начале нашего романе
В глухой,  далёкой стороне,
В благом пылу нравоученья,
Читал когда-то наставленья,
Та, от которой он хранит
Письмо, где сердце говорит,
Где всё наружу, всё на воле…
Три последних придаточных синкретичны, они имеют определительно-локативное значение.
Иногда определительная связь приближается к местоименно-соотносительной, но опорный субстантив всё-таки можно восстановить:
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На ту <красавицу>, чей вид напомнил смутно
Ему забытые черты.
В качестве определительного средства связи отмечено и местоимение что, постепенно переходящее в союз, организующий местоименно-союзную связь: 
Конечно, вы не раз видали
Уездной барышни альбом,
Что все подружки измарали
С конца, с начала и кругом.

Люблю я дружеские враки
И дружеский бокал вина
Порою той, что названа
Пора меж волка и собаки.
 Богато представлена местоименно-соотносительная связь. Примерно половина определительных СПП синкретична, она сочетается с локативными и временными отношениями, причём определительно-локативная семантика представлена во всех своих переходных вариантах  (см. в соответствующих разделах).
Местоименно-соотносительные СПП
Местоименно-соотносительные СПП рассматриваются здесь как особый тип сложноподчинённых предложений, в которых связь опирается на местоименно-соотносительную пару,  указательное слово в составе которой обязательно, так как подстановка опорного субстантива невозможна. В изъяснительных и определительных СПП указательное слово факультативно, его можно легко опустить. Так же, как в других СПП, построенных по позиционному принципу,  в местоименно-соотносительных СПП придаточное предложение восполняет заявленную синтаксическую позицию подлежащего, сказуемого, обстоятельства образа действия, степени, меры. В изъяснительных СПП – восполняется позиция дополнения (на периферии – подлежащего), в определительных СПП – позиция определения. 
Самыми употребительными в романе оказались местоименно-соотносительные подлежащные СПП,  причём в форме  МСП:
Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей;
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней.

Блажен, кто ведал их волненья
И наконец от них отстал.
Блаженней тот, кто их не знал,
Кто охлаждал любовь разлукой,
Вражду – злословьем.
Что вам дано, то не влечёт,
Вас непрестанно змей зовёт
К себе, к таинственному древу.
И здесь в одном ряду при структурно обязательном местоимении тот  в главном предложении возможны разнообразные местоимения в союзной функции, семантически углубляющие предложение:
Но жалок тот, кто всё предвидит,
Чья не кружится голова,
Кто все движенья, все слова
В их переводе ненавидит,
Чьё сердце опыт остудил
И забываться запретил!
Местоименно-соотносительные сказуемные СПП редки и в тексте романа не отмечены. Редко встречаются местоименно-соотносительные обстоятельственные СПП образа действия:
…И в голос все решили так,
Что он опаснейший чудак;
степени:
Он так привык теряться в этом,
Что чуть с ума не сотворил
Или не сделался поэтом.
СПП меры не отмечены.

Расчленённые обстоятельственные СПП

Во временных  СПП чаще всего употребляется союз-инвариант когда, но отмечены и другие временные союзы:
Когда блистательная дама
Мне свой in-quarto подаёт,
И дрожь и злость меня берёт,
И шевелится эпиграмма
Во глубине моей души…
Придаточное временное на первый взгляд относится к обоим главным предложениям, однако сочинительная связь семантически осложнена таксисной семантикой результата. Обычно такое семантическое осложнение происходит в сильно усложнённом МСП, здесь оно представлено в трёхчастно структуре. Иногда в одном предложении тончайшие таксисные переходы между прошлым, настоящим и будущим передаёт сочетание временных союзов, при опоре на позиционное устройство ССП  (гл. 2, ХХУШ):
Она любила на балконе
Предупреждать зари восход,
Когда на бледном небосклоне 
Звёзд исчезает хоровод,
И тихо край земли светлеет,
И вестник утра, ветер веет,
И всходит постепенно день;
Когда ж падучая звезда
По небу тёмному летела
И рассыпалася, – тогда
В смятенье Таня торопилась,
Пока звезда ещё катилась,
Желанье сердца ей шепнуть.
В романе встретились и другие временные союзы, в том числе составные:
Не засмеяться ль им, пока
Не обагрилась их рука,
Не разойтиться ль полюбовно?

Промчалось много, много дней
С тех пор, как юная Татьяна
И с ней Онегин в смутном сне
Явилися впервые мне – 
И даль свободного романа
Я сквозь магический кристалл
Ещё не ясно различал.
Составной союз пока не осознаётся таковым, в нём семантически преобладает местоименный компонент.
Отмечены  целевые СПП, в которых пока нет составных союзов:
Я  знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я  утром должен быть уверен,
Что с вами днём увижусь я.

Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы  
Не повторил потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт.
 В условных СПП чаще отмечен союз-инвариант если наряду с ирреальным союзом когда бы, характерным для эпохи конца ХУШ - начала Х1Х века:
Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыни,
Чтоб эпиграфы разбирать…
Союз когда бы легко образует периоды:
Когда бы жизнь домашним кругом
Я ограничить захотел,
Когда б мне быть отцом, супругом
Приятный жребий повелел,
Когда б семейственной картиной 
Пленился я хоть миг единый, –
То, верно б, кроме вас одной,
Невесты не искал иной.
Частотны условно-временные СПП:
Когда же няня собирала
Для Ольги на широкий луг
Всех маленьких её подруг,
Она в горелки не играла,
Ей скучен был и звонкий смех,
И шум их ветреных утех.
Встретилось синкретичное условно-изъяснительное СПП с причинной семантикой, формирующее экспрессивную структуру:
…Он счастлив, если ей накинет 
Боа пушистый на плечо,
Или коснётся горячо
Её руки, или раздвинет
Пред нею пёстрый  полк ливрей,
Или платок подымет ей.
Эмотивное сказуемое главного предложения  распространяется и со стороны семантической недостаточности (счастлив чем?), и со стороны обоснования условия этого эмоционального состояния (счастлив  при каком условии?), присутствует и сема причины (счастлив почему?).
В уступительных СПП, наряду с союзом хотя, часто употребляются союзные сочетания местоименного характера:
И верно б согласились вы,
Что Нина мраморной красою
Затмить соседку не могла,
Хоть ослепительна была.

Бывало, он трунил забавно,
Умел морочить дурака
И умного дурачить славно,
Иль явно, иль исподтишка,
Хоть и ему иные штуки
Не проходили без науки,
Хоть иногда и сам впросак
Он попадался, как  простак.
Пушкин широко использует разнообразные союзные сочетания с частицей ни в уступительном значении:
Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Такие структуры часто включаются в блоки медитативного рассуждения, композиционно структурируют их  (гл. 8, ХL1Х):
Кто б ни был ты, о мой читатель,
Друг, недруг, я хочу с тобой
Расстаться нынче как приятель.
Прости. Чего бы ты за мной
Здесь ни искал в строфах небрежных,
Воспоминаний ли мятежных,
Отдохновенья ль от трудов,
Живых картин иль острых слов,
Иль грамматических ошибок,
Дай Бог, чтоб в этой книжке ты
Для развлеченья, для мечты,
Для сердца, для журнальных сшибок
Хотя крупицу мог найти.
Такие фрагменты отмечены сочетаниями экспрессивных средств: повторами идентичных СПП, внутри них рядами однородных членов, метафорически маркированных. Здесь семантика противоречащей обусловленности сглаживается заключительной частицей хотя, «утишающей» эмоциональность обращения автора к читателю.
В романе наблюдается процесс формирования уступительной семантики, когда ещё нет чёткой оппозиции между частицами не и ни в составе местоименно-союзных компонентов:
И что ей душу ни смутило,
Как сильно ни была она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
В ней сохранился тот же тон,
Был так же тих её поклон.
Сложный случай формирования уступительной семантики на основе общей семантики отрицания.
Особенно частотны и разнообразны сравнительные СПП:
 Пишите оды, господа,
Как их писали в мощны годы,
Как было встарь заведено…

Его нежданным появленьем,
Мгновенной нежностью очей
И странным с Ольгой поведеньем
До глубины души своей
Она проникнута; не может
Никак понять его;  тревожит
Её ревнивая тоска,
Как будто хладная рука
Ей сердце жмёт, как будто бездна
Под ней чернеет и шумит…
Отметим, что в поэтических текстах современников Пушкина они встречаются не столь часто.
Текст романа показывает интересные процессы развития причинного СПП, нехарактерного для природы лирического и даже лиро-эпического текста. Причинные СПП организуют рассуждение. Причинные союзы  в тексте романа в стихах зафиксированы на стадии формирования.  Интересно наблюдать, насколько явно причинная семантика формируется на базе объектных синтаксических отношений, причём модель повторяется несколько раз, наполняясь экспрессивным содержанием:
За что ж виновнее Татьяна?..
За то ль, что любит без искусства,
Послушная влеченью чувства,
Что так доверчива она,
Что от небес одарена
Воображением мятежным,
Умом и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцем трепетным и нежным?
За что ж виновнее Татьяна?
За то ль, что в милой простоте
Она не ведает обмана
И верит избранной мечте?
Импульс к причинному значению задаёт эмотивная семантика сказуемого первого предложения. Местоименный компонент в предложении -ответе имеет ярко выраженную предметную семантику, которая за счёт повторов сглаживается, единственным средством связи в последующих аргументах выступает союз что, местоименный компонент при нём выражен имплицитно. Объектная семантика растворяется и вследствие того, что словоформы с конкретным значением заменяются предикативными единицами. Параллельно наблюдается слияние предложно-падежной формы местоимения  в единое слово зато, приобретающее союзную функцию. 
Союз потому что почти не отмечен в лирике пушкинской эпохи. Союз что ещё не слился с местоименными компонентами потому, затем, от того, но само местоимение уже  соединилось с маркированным предлогом или сливается с ним:
Я это потому пишу,
Что уж давно я не грешу.

…Хотел писать – но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его,
И не попал он в цех задорный
Людей о коих не сужу,
Затем, что к ним принадлежу.

Автор уже акцентирует перенос, опираясь на местоименный компонент, то есть осознавая его в качестве отдельного знаменательного слова:
…Иные даже утверждали,
Что свадьба слажена совсем,
Но остановлена затем,
Что модных колец не достали.

  Чаще новые союзные компоненты употребляются в катехизической структуре текста, что усиливает объектную сему синтаксических отношений. Причинное значение усиливается в многокомпонентном предложении. Синтаксические отношения цели и причины пока слабо дифференцированы (гл. 8, ХL1У):
Зачем у вас я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться я должна;
Что я богата и зна тна,
Что муж в сраженьях изувечен,
Что нас за то ласкает двор?

Местоимение потому «примеривает» разные союзы:
Она любила Ричардсона
Не потому, чтобы прочла,
Не потому, что Грандисона
Она Ловласу предпочла…
Иногда в одном контексте формирование подчинительного союза поддерживается употреблением рядом с придаточным предложением традиционной формы причинного обстоятельства:
…Он молча поклонился ей,
Но как-то взор его очей
Был чудно нежен. Оттого ли,
Что он и вправду тронут был,
Иль он, кокетствуя, шалил,
Невольно ль иль из доброй воли,
Но взор сей нежность изъявил…
Удивительно, насколько тонко ощущается автором степень семантического синкретизма одиночных деепричастий: первое приравнивается к наречию, во втором Пушкин ощущает сему причинной процессуальности, поэтому выделяет его. Деепричастие молча на протяжении всего текста осознаётся как наречие:
…Дитя сама, в толпе детей
Играть и прыгать не хотела
И часто целый день одна
 Сидела молча у окна.

Причинная семантика ещё переплетается с объектной, но экспрессивное сгущение придаточных предложений  «перетягивает»  в сторону причины. Дифференциация между причинной и целевой семантикой ещё чётко не оформилась, хотя именно эта связь часто является ведущей в строфе – МСП (гл. 1, ХХХУШ):
                                      Нет;
Рано чувства в нём остыли;
Ему наскучил света шум;
Красавицы недолго были
Предмет его привычных дум;
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели,
Затем,  что не всегда же мог
Beef-steaks и страсбургский пирог
Шампанской обливать бутылкой
И сыпать острые слова,
Когда болела голова… 
  (гл. 2, П):
Всё это ныне обветшало,
Не знаю, право, почему;
Да, впрочем, другу моему
В том нужды было очень мало,
Затем, что он равно зевал
Средь модных и старинных зал.

Сложнейший синкретизм значений особенно ярко проступает в катехизической структуре (гл. 8, 1Х):
- Зачем же так неблагосклонно 
Вы отзываетесь о нём?
За то ль, что мы неугомонно
Хлопочем, судим обо всём?
Что пылких душ неосторожность
Самолюбивую ничтожность
Иль оскорбляет, иль смешит,
Что ум, любя простор, теснит,
Что слишком часто разговоры
Принять мы рады за дела,
Что глупость ветрена и зла,
Что важным людям важны вздоры
И что посредственность одна
Нам по плечу и не странна?

Союз что и здесь не сливается с местоименным компонентом. Этому слиянию мешает призвук объектной семантики.
 Следственные союзы не отмечены, они сформировались позже, не ранее второй половины Х1Х века. Зато в романе есть несколько присоединительных придаточных  предложений с местоименным компонентом что в качестве связующего средства:
…Тут был в душистых сединах
Старик, по-старому шутивший:
Отменно, тонко и умно,
Что нынче несколько смешно.
 Свободно используются сравнительно-сопоставительные СПП:
Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей,
И тем её вернее губим
Средь обольстительный сетей.
Частотны локативные СПП, которые подробно будут проанализированы в разделе о синкретичных СПП. 
 В многокомпонентных СПП встречаются все виды подчинительной связи, которые проявляются во всём  их многоаспектном разнообразии.   Чаще встречается однородное соподчинение, причём наблюдается сгущение придаточных  нерасчленённых предложений:
Но там, где Мельпомены бурной
Протяжный раздаётся вой,
Где машет мантией мишурной
Она пред хладною толпой,
Где Талия тихонько дремлет
И плескам дружеским не внемлет,
Где Терпсихоре лишь одной
Дивится зритель молодой
(Что было также в прежни Леты,
Во время ваше и моё),
Не обратились на неё
Ни дам ревнивые лорнеты,
Ни трубки модных знатоков
Из лож и кресельных рядов.

Повтор главного предложения  позволяет легко выстроить (и не перегрузить) многокомпонентное сложноподчинённое предложение,  оно довольно часто определяет структуру целой строфы:
Он верил, что душа родная
Соединиться с ним должна,
Что, безотрадно изнывая,
Его вседневно ждёт она;
Он верил, что друзья готовы
За честь его приять оковы
И что не дрогнет их рука
Разбить сосуд клеветника;
Что есть избранные судьбами,
Людей священные друзья:
Что их бессмертная семья
Неотразимыми лучами
Когда-нибудь нас озарит
И мир блаженно одарит.

Удивительно, но в многокомпонентных сложноподчинённых  предложениях чаще употребляются нерасчленённые придаточные: изъяснительные, определительные, пространственные, связанные с опорным словом главного предложения:
Но грустно думать, что напрасно 
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно,
Что обманула нас она;
Что наши лучшие желанья,
Что наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.
Встречаются МСП с ведущей определительной семантикой, составляющие целую строфу (гл. 8, ХХ):
Ужель та самая Татьяна,
Которой он наедине,
В начале нашего романа,
В глухой, далёкой стороне,
В благом пылу нравоученья,
Читал когда-то наставленья,
Та, от которой он хранит
Письмо, где сердце говорит,
Где всё наруже, всё на воле,
Та девочка… иль это сон?..
Та девочка, которой он
Пренебрегал в смиренной доле,
Ужели с ним сейчас была
Так равнодушна, так смела? 

 Анафорические опорные слова позволяют выстроить чёткий ритм строфы на фоне экспрессивной вопросительной интонации. Интересно, что  в первом придаточном три блока распространённых обстоятельств имеют разную семантику – времени, места, образа действия, – но интонационно нанизываются как семантически соотносимые уточняющие члены предложения. Сгусток разнообразных повторов поддерживается яркими умолчаниями.
Реже отмечено параллельное подчинение в его классическом варианте: препозитивное расчленённое обстоятельственное  придаточное – главное предложение – постпозитивное нерасчленённое придаточное, чаще всего изъяснительное:
И, чтоб её рассеять горе,
Разумный муж уехал вскоре
В свою деревню, где она,
Бог знает кем окружена,
Рвалась и плакала сначала,
С супругом чуть не развелась;
Потом хозяйством занялась,
Привыкла и довольна стала.

Пушкин свободно творит многокомпонентные сложные предложения с разными типами связи, переосмысливая  семантику союзов, актуализируя, смещая  закреплённые позиции придаточных предложений (гл.1У, ХХУП):
Приедет ли домой, и дома
Он занят Ольгою своей,
Летучие листки альбома
Прилежно украшает ей:
То  в них рисует сельски виды,
Надгробный камень, храм Киприды,
Или на лире голубка
Пером и красками слегка;
То на листках воспоминанья
Пониже подписи других
Он оставляет нежный стих,
Безмолвный памятник мечтанья,
Мгновенной думы долгий след,
Всё тот же после многих лет.

Союз-частица ли употребляется в характерной для Пушкина функции условного союза и формирует детерминантную условную ведущую связь в МСП, которая является синкретичной, так как поддерживается соединительным союзом и, который привносит семантику результата. Союз-частицу ли  в условном значении Пушкин использует в качестве организующей, ведущей условной связи и в лирике («Эхо», «Приметы» и т.д.).
Вторая смысловая часть по ведущей связи – сложное бессоюзное  пояснительное предложение, вторая смысловая часть которого –сложносочинённое предложение с разделительной семантикой, обе предикативные части  достаточно осложнены.
В романе широко и разнообразно представлены разделительные союзы, что нехарактерно для языка художественной литературы.
Сложноподчинённое предложение с сочетанием присловной  и расчленённой связей формирует целую строфу (гл. 6, ХХХ1У):
Что ж, если вашим пистолетом
Сражён приятель молодой,
Нескромным взглядом, иль ответом,
Или безделицей иной
Вас оскорбивший за бутылкой,
Иль даже сам в досаде пылкой
Вас гордо вызвавший на бой,
Скажите: вашею душой
Какое чувство овладеет,
Когда недвижим, на земле
Пред вами с смертью на челе,
Он постепенно костенеет,
Когда он глух и молчалив
На ваш отчаянный призыв?

В многокомпонентном предложении ведущей связью является детерминантная условная, организующая его, так как бессоюзная связь соотносится с присловной изъяснительной, причём вторая часть СПП содержит три придаточных, два из них – временные.  Возвышенный, благородный  тон с его ораторскими модуляциями создаётся гармоничной синтаксической структурой. Половину строфы занимает сильно осложнённое придаточное условное, формирующее тему МСП, рему его оформляет блок главного предложения, состоящего из одного слова скажите с тремя распространёнными придаточными. Опять динамическое напряжение создаётся скрытой на первый взгляд антонимией синтаксической структуры.
В смысловых частях МСП проявляются значения, редко встречающиеся в бипредикатных СПП, например, степени (гл. 1, ХLП): 
Причудницы большого света!
Всех прежде вас оставил он;
И правда то, что в наши лета
Довольно скучен высший тон;
Хоть может быть, иная дама
Толкует Сея и Бентама, 
Но вообще их разговор
Несносный, хоть невинный вздор;
К тому ж они так непорочны,
Так величавы, так умны,
Так благочестия полны,
Так осмотрительны, так точны,
Так неприступны для мужчин,
Что вид их уж рождает сплин.

Гармония строфы создаётся, прежде всего, за счёт анафоры. Анафора структурирует строфу, состоящую из одноимённых нерасчленённых  изъяснительных подлежащных СПП (гл. 6, ХХХ), хотя по ведущей связи это сложносочинённого противительное предложение:
Приятно дерзкой эпиграммой
Взбесить оплошного врага;
Приятно зреть, как он, упрямо
Склонив бодливые рога,
Невольно в зеркало глядится
И узнавать себя стыдится;
Приятней, если он, друзья,
Завоет сдуру: это я!
Ещё приятнее в молчанье
Ему готовить честный гроб
И тихо целить в бледный лоб
На благородном расстоянье;
Но отослать его к отцам
Едва ль приятно будет вам.

Вообще анафорическая структура используется Пушкиным свободно и разнообразно, именно она создаёт воздушность строфы.  

Разновидности периода
Пушкин варьирует периоды, на фоне классических риторических структур создаёт их структурные и мелодические варианты.
Отмечены периоды классической (античной) структуры – сложноподчинённые предложения с препозитивными однородными придаточными. Комплекс придаточных предложений произносится мелодически возрастающим тоном, затем следует пауза, а главное предложение произносится понижающимся тоном. Получается мелодический круг, что и обозначает слово период:
Когда б он знал, какая рана
Моей Татьяны сердце жгла!
Когда бы ведала Татьяна,
Когда бы знать она могла,
Что завтра Ленский и Евгений
Заспорят о могильной сени;
Ах, может быть её любовь
Друзей соединила б вновь!

Когда бы жизнь домашним кругом
Я ограничить захотел;
Когда б мне быть отцом, супругом
Приятный жребий повелел;
Когда б семейственной картиной
Пленился б я хоть миг единый, –
То, верно, кроме вас одной
Невесты не искал иной.

Классический период в строфе может сочетаться с развёрнутым сравнением, выраженным текстовыми средствами.  Такие сочетания мощных экспрессивных средств встречаются довольно часто (гл. 2 , ХУШ):
Когда прибегнем мы под знамя
Благоразумной тишины,
Когда страстей угаснет пламя
И нам становятся смешны
Их своевольство иль порывы
И запоздалые отзывы, –
Смиренные не без труда,
Мы любим слушать иногда
Страстей чужых язык мятежный,
И нам он сердце шевелит.
Так точно старый инвалид
Охотно клонит слух прилежный
Рассказам юных усачей,
Забытый в хижине своей.   

Первое  МСП с ведущей сочинительной связью в качестве первой смысловой части включает период – сложноподчинённое предложение с тремя однородными условно-временными придаточными предложениями. Развёрнутое сравнение оформлено как отдельное предложение. Причём союзное средство так (точно), характерное для текста романа, вводит сравнение вариативно: как отдельное предложение, или в составе предыдущего предложения.
Все три периода имеют диффузную условно-временную семантику. Вторая, нисходящая часть периода может представлять сложное предложение и микротекст.
Пушкин творит периоды, состоящие и из нерасчленённых предложений. Это могут быть ряды однородных изъяснительных придаточных предложений:
     Но грустно думать, что напрасно
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно,
Что обманула нас она;
Что наши лучшие желанья,
Что наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.

Это могут быть различные варианты местоименно-соотносительных предложений:
     Всего, что знал ещё Евгений,
Пересказать мне недосуг;
Но в чём он истинный был гений,
Что знал он твёрже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, –
Была наука страсти нежной…

Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел, 
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел;
   Кто странным снам не предавался,
   Кто черни светской не чуждался,
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От честных и других долгов,
Кто славы, денег и чинов
Спокойно в очередь добился,
О ком твердили целый век:
N. N. прекрасный человек.
Период может иметь форму сложного бессоюзного предложения (гл. 1, ХХП):
Ещё амуры, черти, змеи
На сцене скачут и шумят;
Ещё усталые лакеи
На шубах у подъезда спят;
Ещё не перестали топать,
Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;
Ещё снаружи и внутри
Везде блистаю фонари;
Ещё, прозябнув, бьются кони,
Наскуча упряжью своей,
И кучера, вокруг огней,
Бранят господ и бьют в ладони, –
А уж Онегин вышел вон;
Домой одеться едет он. 

Пушкин виртуозно владеет периодом не только в романе, но и в лирике. Стихотворение «Эхо» (1828) представляет собой непревзойдённый образец, не имеющий аналогов в мировой лирике.  В этом шедевре буквально все языковые средства создают образ эха:
Эхо
Ревёт ли зверь в лесу глухом,
Трубит ли рог, гремит ли гром,
Поёт ли дева за холмом –
             На всякий звук
Свой отклик в воздухе пустом
             Родишь ты вдруг.
     
      Ты внемлешь грохоту громов,
        И гласу бури и валов,
        И крику сельских пастухов –
               И шлёшь ответ;
       Тебе ж нет отзыва… Таков
               И ты, поэт!

Стихотворение состоит из двух строф - шестистиший, даже на первый взгляд, графически, сходных. Их можно наложить одну на другую.  Вторая строфа графически является отражением первой.
Строфы сходны и по мелодике. Первая строфа – прямое лирическое обращение к эху – представляет собой классический период – сложноподчинённое предложение с четырьмя препозитивными однородными придаточными условными с союзом-частицей ли. Первые три стиха произносятся постепенно повышающимся тоном, повышение достигает максимума перед паузой, обозначенной тире, после него главное предложение произносится понижающимся тоном. Мелодика первой строфы – классический мелодический круг, вводящий читателя в мир природной гармонии.
Вторая строфа повторяет интонационный рисунок первой, но мелодика его ослаблена, как у настоящего эха. Период формируется не шестью, а четырьмя стихами, период входит составной частью в многокомпонентное сложное предложение с синкретичной связью бессоюзие – сочинение, так как частица же выступает в союзной функции, синонимичной сопоставительному союзу а.  Первую часть этого предложения и составляет второй период. Это простое предложение с тремя рядами однородных членов: двумя однородными сказуемыми внемлешь и шлёшь, тремя однородными дополнениями грохоту, и гласу, и крику и двумя однородными несогласованными определениями бури и валов. Ослабленная мелодика периода интонационно поддерживается анафорическими повторяющимися союзами  и. Высота тона достигает кульминации так же, как и в первой строфе,  к концу третьего стиха, вторая пауза гармонично отражает первую. Четвёртый стих ритмически, мелодически, объёмно, графически повторяет четвёртую строку первой строфы. Однако второй период короче и мелодически слабее первого, как отражённое эхо. Он заканчивает пейзажную тему, и именно здесь стихотворение проблемно углубляется, переходит в другой смысловой регистр: Тебе ж нет отзыва… Умолчание формирует прерванный текст, энтимема имплицитно вбирает скрытый смысл: эхо – поэт. Эти слова (оба по происхождению древнегреческие, глубоко духовные, наполненные Логосом в Платоновском его понимании) и оформляют рамку стихотворения. Поэт, как эхо отражает жизнь во всём её многообразии и разнообразии. Но кому на земле нужно это Божественное отражение? И какую жизнь он отражает – земную или духовную?  Чьё эхо поэт?
Последнее предложение строфы разорвано переносом. После глубокой паузы возникает впечатление судорожно оборванного слова, как будто горло перехвачено у лирического героя, ему трудно вздохнуть, и, переведя дыхание, он заканчивает стихотворение: И ты, поэт.   У нас на глазах пейзажная тема превращается в философскую, трагическую, а ведь это смысловое углубление выстроено только ритмически и мелодически.
В стихотворении нет ярких образных средств, но каждое слово несёт глубинное смысловое содержание. Даже анафорические и другие повторяющиеся союзы создают образ протяжного, долгого звука, раздающегося в  «пустоте».
Морфологическое наполнение стихотворения тоже создаёт образ эха.
В первой строфе мы видим четыре глагола звучания: ревёт, трубит, гремит, поёт. Во второй строфе эти звучащие глаголы отражены отглагольными существительными, в которых звучание ослаблено или скрыто: грохоту громов, гласу, крику, отзыва. Эта имплицитность звука/отклика и рождает впечатление огромного энергетического потенциала мира. Мир постоянно звучит, живёт в разнообразных звуках, слышимых и не слышимых человеком. Эти звуки, отражаясь, рождают новые звуки… Мир полнится откликами, образами, отражениями и отображениями… Отглагольные существительные отражают мощные звуки, передаваемые глаголами звучания в первой строфе.
Глаголы второй строфы передают отражённые звуки: внемлешь, шлёшь ответ.  Любимый пушкинский глагол внимать, принадлежащий высокой лирике, необыкновенно глубок в семантическом плане: он одновременно включает понятия и «слушать», и «слушать внимательно, сосредоточивать своё внимание на чём-либо», и, понимая, рождать отклик, обратную связь. Так и гениальный поэт внимает миру, чувствует его Божественной душой – вселенским камертоном, рождает Божественные отклики. Но мир глух и не слышит их. В стихотворении всего два метафоризованных эпитета – глухом и пустом – это слова-антиподы звукоряду стихотворения.  Весь вселенский оркестр звуков, которыми полнится мир, гаснет в равнодушной пустоте человеческих душ, в пустыне мрачной чужих недоброжелательных глаз и непонимающих сердец, осуждающих улыбок и ядовитого шипения.
Поэт, таинственный певец, эхо Бога, не находит отклика в пустых сердцах. 
Удивляет то, что в стихотворении нет ни одного подчинительного союза. Поэт интуитивно использует союзы-частицы в сложных по структуре многокомпонентных предложениях. Это делает структуру стихотворения несколько размытой, воздушной, стирает жёсткий каркас «строя». Сам синтаксис стихотворения парит  как эхо. Это парение в гармоничном мире  обрывается судорожным вздохом очнувшегося и вернувшегося к суровому земному существованию лирического героя, «опустившегося» на грешную землю, где пустота, глушь, холод непонимания, где жаждущей понимания душе нет отклика. Так – одним полувздохом,  перебивом дыхания, переносом – поэт выстраивает глубинную философски неразрешимую проблему исконного непонимания человеческой массой гениальной души.
Аллитерационный фон стихотворения тоже в полной мере рисует образ эха. Первые два стиха первой строфы ассонансно создают впечатление «природных» звуков, их симфонии. Они включают в основном прикрытые и лабиализованные гласные: э-о-и-э-э-у-о…Ассонансный рисунок второй строфы тот же, но он усечён. Аллитерационный рисунок стихотворения представляет собой синусоиду разной степени насыщенности древних слогообразующих соноров р –л. В первой строфе:
р – л – р – л – л
р –л – р – р –л – р;
во второй:  л – р – р
                    л – р – л.
Энергия природных раскатов, в которых живёт мир, отражается эхом, постепенно теряющим свою силу, чтобы возродиться вновь.

Синкретичные придаточные предложения в составе СПП
На протяжении последних двухсот лет продуктивными и самыми частотными моделями синкретичных сложноподчинённых предложений являются следующие.
Определительно-изъяснительные СПП с опорным субстантивом, содержащим сему процессуальности: Мысль, что Марья Ивановна осталась в крепости, ужасала меня.  Эти субстантивы с семантикой речи, мысли, чувства  (мысль, речь, слово, беседа, рассказ, любовь,  боязнь, надежда и т.д.)   образовались от соответствующих глаголов в исторический период и часто употребляются в современном языке.
Определительно-локативные СПП. Среди сложноподчинённых синкретичных предложений чаще всего встречаются пространственные (локативные), они представляют самую дифференцированную в семантическом плане систему: 1) собственно локативные, 2) локативно-определительные, 3) определительно-локативные.  Среди них встречаются СПП с придаточными определительными, в которых локативная сема выражена минимально, так как в опорном субстантиве локативная семантика выражена только лексически, они являются или подлежащим, или дополнением, или обращением:
Деревня, где скучал Евгений,
Была прелестный уголок … 
Он пел те дальние страны,
Где долго в лоно тишины
Лились его живые слёзы.
Оставил он своё именье,
Лесов и нив уединенье,
Где окровавленная тень
Ему являлась каждый день,
И начал странствовать без цели…

Дай оглянусь. Простите ж, сени,
Где дни мои текли в глуши,
Исполнены страстей и лени
И снов задумчивой души.

Когда субстантив занимает позицию обстоятельства места, локативная семантика  усиливается, хотя указательное слово в функции определения обусловливает преобладание атрибутивной семантики. Позиция конкретизируемого придаточным предложением обстоятельства места актуализирует локативную семантику:
Он в том покое поселился,
Где деревенский старожил
Лет сорок с ключницей бранился…

При отсутствии указательного слова семантика локативности ещё более усиливается:
В пустыне, где один Евгений
Мог оценить его дары,
Господ соседственных селений
Ему не нравились пиры…

Локативная и атрибутивная семантика  распределены как бы «поровну», когда придаточное предложение конкретизирует семантику места и одновременно признак предмета:
…И Таня входит в дом пустой,
Где жил недавно наш герой.
Часы бегут; она забыла,
Что дома ждут её давно,
Где собралися два соседа
И где об ней идёт беседа.

Язык Италии златой
Звучит на улице весёлой,
Где ходит гордый славянин,
Француз, испанец, армянин,
И грек, и молдаван тяжёлый,
И сын египетской земли,
Корсар в отставке, Морали.

СПП с разной степенью семантической дифференциации встречаются в одной строфе (гл. 7, У):
И вы, читатель благосклонный,
В своей коляске выписной
Оставьте град неугомонный,
Где веселились вы зимой;
С моей душою своенравной
Пойдёмте слушать шум дубравный
Над безыменною рекой –                         
В деревне, где Евгений мой
Отшельник праздный и унылый,
Ещё недавно жил зимой
В соседстве Тани молодой,
Моей мечтательницы милой,
Но где его теперь уж нет…
Где грустный он оставил след.

Здесь впервые встретилось парцеллированное придаточное в роли экспрессивного синтаксического средства. Актуализацию усиливает предшествующее умолчание. Парцелляция как яркое экспрессивное средство широко распространено в современной лирике. Отрыв члена предложения или придаточного предложения от базовой части характерен для разговорной речи.  Этот мелодически прерванный интонационный рисунок наиболее глубоко освоила М. Цветаева.  В расчленённом высказывании между частями сохраняются те же синтаксические отношения и средства связи, но конструкция нагружается максимальным экспрессивным смыслом, разные уровни которого выражены  имплицитно.
Пушкин первым употребляет такие конструкции, чувствуя скрытую, потенциальную мощь такого отчленения, резко меняющего ритм и мелодику предложения. Парцеллируется последнее из однородных придаточных, возвращая читателя к грустным событиям недавнего прошлого.
В следующей строфе читаем:
Меж гор, лежащих полукругом,
Пойдём туда, где ручеёк
Виясь бежит зелёным лугом
К реке сквозь липовый лесок.
Ей душно здесь… она мечтой
Стремится к жизни полевой,
В деревню, к бедным поселянам,
В уединённый уголок,
Где льётся светлый ручеёк,
К своим цветам, к своим романам
И в сумрак липовых аллей,
Туда, где он являлся ей.

Местоименно-соотносительная пара туда – где выражает только пространственную семантику без добавлений других сем. Однако и в этой строфе находим сочетания  разной по семантической ёмкости связи. 
Встречаются синкретичные СПП с временной семой. Атрибутивная и временная семантика в них тоже выражена в разной степени:
      В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал,
В те дни в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться муза стала мне.

Онегин, помните ль тот час,
Когда в саду, в аллее нас
Судьба свела, и так смиренно
Урок ваш выслушала я?
Наличие синкретизма в СПП обусловливает лексически выраженная временная семантика опорных субстантивов. При наличии указательного слова в функции определения усиливается атрибутивная семантика. При его отсутствии в опорном слове усиливается временная сема:
И в молчаливом кабинете
Ему припомнилась пора,
Когда жестокая хандра
За ним гналась в туманном свете,
Поймала, за ворот взяла
И в тёмный угол заперла.
Теперь мы в сад перелетим,
Где встретилась Татьяна с ним.

Отмеченные СПП регулярно и довольно часто встречаются в романе. В дальнейшем именно тончайшие переливы атрибутивной семантики и пространственной, атрибутивной и временной – активно развивались в языке русской художественной литературы. Активно используются они и в современной прозе и поэзии.
Среди обстоятельственных СПП обусловленности явления синкретизма тоже нередки.
Условно-причинно-изъяснительные:
Он счастлив, если ей накинет   (почему? при каком условии? чем?)
Боа пушистый на плечо,
Или коснётся горячо
Её руки…

Условно-временное выражение семантики связано с употреблением союзов  когда и когда бы (б).

Сложносочинённое предложение 
как экспрессивное средство создания описания и повествования

В романе чрезвычайно богато представлены виды и разновидности  сложносочинённого предложения, как бипредикатного, так и многокомпонентного. Традиционной для русского синтаксиса является  следующая точка зрения: между сочинением и подчинением нет резких границ. Уже  во второй половине Х1Х века лингвисты пишут о многоступенчатом переходе от сочинения к подчинению. В дальнейшем эту мысль развивают В.А. Богородицкий и А.М. Пешковский.  Критерии, предъявляемые А.М. Пешковским к сочинительной связи, можно увидеть только в открытых соединительных и разделительных структурах. Открытыми же соединительными структурами являются только ССП с семантикой одновременного протекания ситуаций (неограниченное число членов группы, свободный порядок членов, «обратимость», способность каждого члена группы к опущению, идентичность функций и т.д.). Уже в ССП с семантикой следования ситуаций порядок компонентов является закреплённым, и остальные признаки сочинения не работают. 
Семантика сочинительных отношений складывается из категориальных значений сочинительных союзов и результата взаимодействия морфолого-лексического наполнения компонентов ССП. Сочинительный союз маркирует собственно сочинительные отношения на самом абстрактном уровне семантики, а главные коммуникативные смыслы, конкретизирующие сочинительную связь, выстраиваются при помощи соотношения видо-временных форм глаголов-сказуемых в предикативных частях, а также типизированных лексических компонентов, лексическим наполнением предикативных частей. Специфика ССП заключается в том, что оно, являясь предложением, в то же время оказывается элементарной, первичной единицей текста. В ССП проявляются многочисленные признаки именно текстовой структуры: повторная номинация, лексико-морфологические компоненты, формирующие «однотипность» и «разнотипность» предикативных частей. В многокомпонентных ССП часто встречаются повторы, в том числе  анафоры, синонимы, антонимы, гиперонимы с их последующей конкретизаций, дейктические компоненты с инклюзивной (вмещающей) функцией и т.д. Союзы-инварианты и, а, но легко становятся текстовыми, соединяя отдельные предложения в составе сложного синтаксического целого, а также сами ССЦ.  Уже Пушкин ощущает неразрывную целостность синонимичных форм выражения сочинительных отношений, особенно соединительных. Со времён Пушкина система ССП предстаёт как стабильная. Средняя частотность на фоне объёма всех сложных предложений в художественной прозе – 25-30%, причём сокращается количество бипредикатных ССП и возрастает число многокомпонентных.
Почти все сложносочинённые предложения в романе оформляются  за редким исключением сочинительными союзами и, а, но, достаточно часто встречаются и разделительные союзы во всём их многообразии (гл. 5, Х1У):
Татьяна в лес; медведь за нею;
Снег рыхлый по колено ей;
То длинный сук её за шею
Зацепит вдруг, то из ушей
Златые серьги вырвет силой;
То в хрупком снеге с ножки милой
Увязнет мокрый башмачок;
То выронит она платок…
Семантически абстрактная сочинительная связь обладает максимальной поглощающей силой, формируя ведущую связь,  при сочетании в МСП сочинения, подчинения и бессоюзия. Сочинительная связь может формировать блок внутри МСП, если соединяет однородные придаточные. Этот блок всем своим составом соотносится с главным предложением в многокомпонентном СПП. Бессоюзная связь обладает разным “глубинногенным” потенциалом в зависимости от того, с какой союзной связью она соотносится и соотносима ли с ней вообще. Не все структурно-семантические типы СБП представлены в системе МСП. Наиболее частотны бессоюзные МСП со следующей семантикой: соединительные, соотносимые с ССП, выражающие отношения одновременности и следования, автономные бессоюзные типы,  синонимичные союзным предложениям: следственно-причинные, причинно-следственные, пояснительные, объяснительные. 
Неактуализированные соединительные ССП в тексте романа не отмечены. Соединительная связь всегда семантически осложнена – на элементарном уровне отношениями одновременного или последовательного протекания ситуаций. Соединительный союз и часто заключает ряд бессоюзно связанных предикативных частей в открытых структурах,  они образуют ряды одновременно или последовательно протекающих ситуаций, причём союзы и могут повторяться (гл.4, ХL1): 
Встаёт заря во мгле холодной;
На нивах шум работ умолк;
С своей волчихою голодной
Выходит на дорогу волк;
Его почуя, конь дорожный
Хрипит – и путник осторожный
Несётся в гору во весь дух;
На утренней заре пастух
Не гонит уж коров из хлева,
И в час полуденный в кружок
Уж не зовёт его рожок;
В избушке распевая, дева
Прядёт, и зимний друг ночей,
Трещит лучинка перед ней.

Такие МСП встречаются в романе чаще всего, составляя примерно треть употреблений многокомпонентных предложений. Пушкин чрезвычайно разнообразно использует синонимичные структуры с соединительной семантикой, оформленной по-разному. Это и ряды однородных сказуемых, сочинительные отношения между которыми осложняются, придавая этой структуре черты переходности между простым и сложным предложениями. Возможен и текстовый вариант оформления синонимичных сложных предложений, в этих случаях сочинительная связь актуализируется как выражение результата, результата/следствия, следствия (гл. 7, ХХХ):
Пришла, рассыпалась; клоками
Повисла на суках дубов;
Легла волнистыми коврами
Среди полей, вокруг холмов;
Брега с недвижною рекою
Сровняла пухлой пеленою;
Блеснул мороз.  И рады мы
Проказам матушки-зимы.

И вот уже трещат морозы
И серебрятся средь полей…
Такие сочетания двух функций союза и, внутри ССП и текстовой, встречаются довольно часто, особенно в динамичном тексте-повествовании (гл.5, ХХ1):
Спор громче, громче; вдруг Евгений
Хватает длинный нож, и вмиг
Повержен Ленский; страшно тени
Сгустились; нестерпимый крик
Раздался… хижина шатнулась…
И Таня в ужасе проснулась…

И в залу высыпали все.
И бал блестит во всей красе.
И долго, будто сквозь тумана,
Она глядела им вослед…
И вот одна, одна Татьяна!
Чрезвычайно многообразны неуловимые переливы синонимичных структур: простое предложение с однородными сказуемыми – сложносочинённое моносубъектное предложение, в котором формально выражено повторяющееся подлежащее он, – бессоюзные ряды с заключающей сочинительной связью – микротекст, объединяющий однотипные предложения, часто с одним подлежащим. Выбор одного из синонимичных знаков, разделительного или отделительного, происходит только по воле автора (гл. 2, УП):
От хладного разврата света
Ещё увянуть не успев,
Его душа была согрета
Приветом друга, лаской дев;
Он сердцем милый был невежда,
Его лелеяла надежда,
И мира новый блеск и шум 
Его пленяли юный ум;
Он забавлял мечтою сладкой
Сомненья сердца своего;
Цель жизни нашей для него
Была заманчивой загадкой,
Над ней он голову ломал
И чудеса подозревал.
В одном МСП с ведущей бессоюзной связью совмещены синонимичные сочинительные связи разных уровней: между однородными сказуемыми и отдельными предикативными единицами. Такие совмещения синонимичных соединительных структур весьма разнообразны  (гл. 6, ХХ1У):
Уже редеют ночи тени
И встречен Веспер петухом;
Онегин спит себе глубоко.
Уж солнце катится высоко,
И перелётная метель
Блестит и вьётся; но постель
Ещё Евгений не покинул,
Ещё над ним летает сон.
Вот наконец проснулся он
И полы завеса раздвинул;
Глядит – и видит, что пора
Давно уж ехать со двора.
Из трёх предложений строфы два – сложносочинённые с семантикой одновременного протекания ситуаций, которая актуализируется в первом предложении общим детерминантным членом предложения. Элементы повествования на фоне описания формируют однородные сказуемые третьего предложения (сочетание форм совершенного вида), причём второй союз и выражает семантику результата. Таким образом, осложняются сочинительные отношения и между однородными сказуемыми. Выше говорилось о чрезвычайно разнообразном выражении синтаксических отношений при едином или повторяющемся подлежащем, семантика которого может распространяться на многокомпонентное предложение и текст. Подлежащее задаёт тему не только отдельного предложения, но и определённого отрезка нарратива, фрагмента сюжета, вмещаемого целой строфой, а иногда и несколькими строфами. Возможны и другие сочетания структур разных уровней с сочинительной соединительной связью  (гл. 8, ХШ): 
Им овладело беспокойство,
Охота к перемене мест
(Весьма мучительное свойство,
Немногих добровольный крест),
Оставил он своё селенье,
Лесов и нив уединенье,
Где окровавленная тень
Ему являлась каждый день,
И начал странствия без цели,
Доступный чувству одному;
И путешествия ему,
Как всё на свете, надоели;
Он возвратился и попал,
Как Чацкий, с корабля на бал.
Ведущую связь в МСП оформляет второй союз и, однако более протяжённая первая смысловая часть представляет собой сложное бессоюзное предложение, в одной из предикативных частей которой союз и соединяет однородные сказуемые, выражая семантику следования. Такие переливы параллельного соединения однородных сказуемых и предикативных единиц встречаются постоянно.
Частотны и многокомпонентные сложные предложения с разными типами связи  и ведущей сочинительной связью, именно такие структуры чаще всего формируют целую строфу. Сочинительные союзы, обладающие максимально абстрактной семантикой, структурно и семантически объединяют предикативные единицы в структурно-смысловые блоки. Например, первый союз и формирует сложносочинённое по ведущей связи многокомпонентное предложение с семантикой одновременно протекающих ситуаций (гл. 6, ХL1):
Пред ним  (как начинает капать
Весенний дождь на злак полей)
Пастух, плетя свой пёстрый лапоть,
Поёт про волжских рыбарей;
И горожанка молодая,
В деревне лето провождая,
Когда стремглав верхом она
Несётся по полям одна,
Коня пред ним останавляет,
Ремённый повод натянув
И флёр от шляпы отвернув,
Глазами беглыми читает
Простую надпись – и слеза
Туманит нежные глаза.
Последняя предикативная единица находится в составе второй смысловой части. Блоки, соединённые сочинительной связью, Пушкин максимально насыщает осложнениями и экспрессивными синтаксическими средствами. Усложнение семантической структуры микротекста происходит и за счёт обратно-подчинённого компонента с союзом когда, и за счёт семантически осложнённых членов предложения, в том числе дуплексива одна, а также  благодаря двум переходам.  Максимально МСП в тексте романа включают до пяти предикативных единиц, однако чаще семантическое усложнение происходит за счёт осложнения отдельных (чаще одной) предикативных частей в составе МСП.
Ведущая соединительная связь может объединять форманты с разными типами связи, например, бессоюзной. Так, ведущая сочинительная связь с семантикой результата-следствия объединяет два сложных бессоюзных предложения.  Вторая смысловая часть МСП представляет собой сложное бессоюзное предложение с причинными отношениями (гл. 2, 1Х):
Негодованье, сожаленье,
Ко благу чистая любовь
 И славы сладкое мученье
В нём рано волновали кровь.
Он с лирой странствовал на свете;
Под небом Шиллера и Гете
Их поэтическим огнём
Душа воспламенялась в нём;
И муз возвышенных искусства,
Счастливец, он не постыдил:
Он в песнях гордо сохранил
Всегда возвышенные чувства,
Порывы девственной мечты
И прелесть важной простоты.
Подобные структуры, когда  соединительная связь оформляет общую семантику результата в её разных проявлениях, встречается часто, например,  в МСП с дифференцированной семантикой краткого вывода-результата,  заявленного тезисом  (гл. 2, ХУШ):
Когда прибегнем мы под знамя
Благоразумной тишины,
Когда страстей угаснет пламя
И нам становятся смешны
Их своевольства иль порывы
И запоздалые отзывы, –
Смиренные не без труда,
Мы любим слушать иногда
Страстей чужих язык мятежный,
И нам он сердце шевелит.
Семантика результата объединяет мотивацию в форме периода и обоснование этой мотивации.  
Пушкин первым стал системно употреблять актуализированное сложносочинённое предложение с союзом и, выражающее мгновенный результат ситуации, заключённой в первой части ССП:
Она глядит –  и сердце в ней
Забилось чаще и сильней.
Односубъектность предопределяет и выбор бессоюзного варианта связи, когда автор нагружает её дополнительной семантикой, например, следствия-результата:
                                    Ленский мой
Всё видел: вспыхнул сам не свой…
Такая связь может формировать и многокомпонентное предложение (гл.1, ХУ1):
К Talon помчался он уверен,
Что там уж ждёт его Каверин;
Вошёл: и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток,
И трюфли, роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет,
И Страсбурга пирог нетленный
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым.
Союз и объединяет две смысловые части, первая из которых сложноподчинённое предложение, вторая – сложное бессоюзное. В этом предложении есть особенности, характерные для пушкинского синтаксиса. Как уже указывалось, члены предложения он обособляет интуитивно. Краткая форма прилагательного уверен в первой строке явно должна быть выделена интонационно, исходя их трёх условий обособления (синтаксического, морфологического и семантического), однако автор формирует единую синтагму подлежащее – определение. Магия мелодики строфы исключает паузы. Во второй смысловой части словоформы трюфли, пирог занимают промежуточное положение между однородными распространёнными подлежащими в одном ряду с предшествующим подлежащим ток, а с другой стороны они уже осознаются как подлежащие отдельных номинативных предложений.
В первой  главе встречаем похожую структуру, но союз и связывает здесь однородные сказуемые, между которыми вставлена предикативная единица (и вдруг прыжок), семантически осложняющая одномерную структуру (гл. 1, ХХ):
Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена,
Стоит Истомина; она
Одной ногой касаясь пола,
Другою медленно кружит,
И вдруг прыжок, и вдруг летит,
Летит, как пух от уст Эола…
Такая структура динамичного повествования, которое создаётся при помощи соотношения форм однородных сказуемых, сочетания глагольных форм  в разной конструктивной функции встречается довольно часто  (гл. 5,  ХLШ-ХL1У):
Буянов, братец мой задорный,
К герою нашему подвёл
Татьяну с Ольгою; проворно
Онегин с Ольгою пошёл;
Ведёт её, скользя небрежно,
И наклоняясь ей шепчет нежно
Какой-то пошлый мадригал,
И руку жмёт – и запылал
В её лице самолюбивом
Румянец ярче. Ленский мой
Всё видел: вспыхнул сам не свой;
В негодовании ревнивом
Поэт конца мазурки ждёт
И в котильон её зовёт.
Первое МСП с бессоюзной и сочинительной связями имеет семантику результата. Второе предложение, семантически конкретизирующее результат, – сложное бессоюзное, отношения между двумя сказуемыми осложнены пояснительной семантикой, здесь наблюдается переход между простым и сложным предложениями. Таким образом семантика результата выражается формой микротекста. С помощью синонимичной соединительной связи выстраивается динамичная картина в сложном бессоюзном предложении и микротексте, причём доминанту результативных отношений задаёт первый союз и (гл. 5):
Он знак подаст – и все хлопочут;
Он пьёт – все пьют и все кричат;
Он засмеётся – все хохочут;
Нахмурит брови – все молчат;
Так, он хозяин, это ясно;
И Тане уж не так ужасно,
И любопытная теперь
Немного растворила дверь…
Союз и в результативной функции осмысливается как вариант построения динамичного текста-повествования, в грамматической основе  которого лежит соотношение форм глаголов-сказуемых совершенного вида. Эти соотношения нередко употребляются параллельно в одной строфе и в составе однородных сказуемых простого предложения, и в составе синонимичных ССП и СБП, и в составе текста (гл.7, ХХХ1Х):
В сей утомительной прогулке
Проходит час-другой, и вот
У Харитонья в переулке
Возок пред домом у ворот
Остановился.  К старой тётке,
Четвёртый год больной в чахотке,
Они приехали теперь.
Им настежь отворили дверь,
В очках, в изорванном кафтане,
С чулком в руке, седой калмык.
Встречает их в гостиной крик
Княжны простёртой на диване.
Старушки с плачем обнялись,
И  восклицанья полились.
Сложносочинённые предложения с семантикой результата обрамляют микротекст, актуализируя структуру повествования.
Соединительный союз и выступает и в присоединительной функции, формируя  отдельную смысловую часть МСП с ведущей бессоюзной связью:
Гадает ветреная младость,
Которой ничего не жаль,
Перед которой жизни даль
Лежит светла, необозрима;
Гадает старость сквозь очки
У гробовой своей доски,
Всё потеряв невозвратимо;
И всё равно: надежда им
Лжёт детским лепетом своим.
Ведущую связь в предложении формирует антитеза, опирающаяся на ключевые слова младость – старость, поэтому по доминирующей связи это сложное бессоюзное предложение, состоящее из двух смысловых частей, первая из которых  – ССП с двумя придаточными.  Вторую смысловую часть её объединяет союз и с соединительно-присоединительной семантикой, формируя МСП с ведущей сочинительной связью, вторая смысловая часть второй смысловой части – сложное бессоюзное пояснительное предложение. 
Пушкин почти не употребляет сопоставительный союз а в этой первичной его функции. Сложносочинённые предложения, и бипредикатные, и многокомпонентные, сопоставительный союз а организует сравнительно редко:
И постепенно в усыпленье
И чувств и дум впадает он,
А перед ним воображенье
Свой пёстрый мечет фараон.
В МСП с ведущей бессоюзной присоединительной связью сопоставительно-распространительный союз а формирует смысловую часть в составе второй смысловой части  (гл.2, ХП):
Богат, хорош собою Ленский
Везде был принят как жених;
Таков обычай деревенский;
Все дочек прочили своих
За полурусского соседа;
Взойдёт ли он, тотчас беседа
Заводит слово стороной
О скуке жизни холостой;
Зовут соседа к самовару,
А Дуня разливает чай,
Ей шепчут: «Дуня, примечай!» 
Вторая смысловая часть асимметрична первой по объёму, так как содержит семантику краткого вывода-результата. Такое сопоставительное МСП организует обычно целую строфу, выражая сопоставление различного  (гл. 8, Ш):
И я, в закон себе вменяя
Страстей единый произвол,
С толпою чувства разделяя,
Я музу резвую привёл
На шум пиров и буйных споров,
   Грозы полуночных дозоров:
  И к ним в безумные пиры
Она несла свои дары
И как вакханочка резвилась,
За чашей пела для гостей,
И молодёжь минувших дней
За нею бурно волочилась,
А я гордился меж друзей
Подругой ветреной моей.
Ведущую связь в МСП формирует сопоставительный союз а, объединяя начальное и конечное я строфы. Первую смысловую часть формирует усложнённое ССП.
Самым частотным в многокомпонентных ССП с разными типами связи является союз но – элементарное средство создания прерванного текста. Предложения в составе строфы могут быть как симметричными, так (чаще) асимметричными  (гл. 2, У):
Сначала все к нему езжали;
Но так как с заднего крыльца
Обыкновенно подавали
Ему донского жеребца,
Лишь только вдоль большой дороги
Заслышит их домашни дроги, –
Поступком оскорбясь таким,
Все дружбу прекратили с ним.
По замечанию В.В. Виноградова, союз но имеет «в сущности одно основное значение… Все оттенки употребления этого союза… не выходят за пределы его основного противительного значения».  Именно поэтому актуализаторы союза но немногочисленны и малочастотны. Союз но царит в противительном предложении, выражая предельно чёткую семантическую оппозицию союзу и. Его семантика базируется на общей идее предельности, разрыва прямого линейного повествования, поэтому наиболее ярко его влияние проявляется в многокомпонентном сложносочинённом предложении и тексте. Предельно абстрактный и одновременно семантически чётко выраженный характер противительной связи позволяет ей быть ведущей в усложнённых МСП.   Характерной чертой пушкинского стиля является скрытая антитеза, которая выстраивается  на основе или лексических, или контекстуальных антонимов. Пушкин опирается на мощный семантический потенциал противительного союза но, «взрывающего» текущий нарратив.  Во второй главе мы уже видим МСП, оформленные как антитеза или в форме ССП, или СБП, например, в строфе ХХШ:
Всегда скромна, всегда послушна,
Всегда как утро весела,
Как жизнь поэта простодушна,
Как поцелуй любви мила,
Глаза как небо голубые;
Улыбка, локоны льняные,
Движенья, голос, лёгкий стан,
Всё в Ольге… но любой роман
Возьмите и найдёте, верно,
Её портрет: он очень мил,
Я прежде сам его любил,
Но надоел он мне безмерно.
По ведущей связи это многокомпонентное сложносочинённое противительное предложение. Противоречие усиливается рядом переходов, умолчанием и внутристрочной энтимемой. Эти экспрессивные средства создают внутреннее напряжение фразы. Такая структура развёрнутых и имплицитных антитез характерна для романа.
Сложносочинённые МСП, как правило, экспрессивны.  В них сочетаются сопоставительный и противительный союзы, оформляющие тончайшие семантические нюансы предельности, общей идеи  разрыва, ограниченности распространения предыдущего контекста (гл. 6, ХХП):
«Блеснёт заутра луч денницы
И заиграет яркий день;
А я, быть может, я гробницы
Сойду в таинственную сень,
И память юного поэта
Поглотит медленная Лета,
Забудет мир меня; но ты
Придёшь ли дева красоты,
Слезу пролить над ранней урной
И думать: он меня любил,
Он мне единой посвятил
Рассвет печальный жизни бурной!..
Сердечный друг, желанный друг,
Приди, приди: я твой супруг!..»
Ведущую связь в МСП здесь оформляет противительный союз но, сопоставительный союз а формирует первую смысловую часть МСП. Насыщенность поэтической лексикой, экспрессивными синтаксическими формами обусловливает многоаспектность восприятия: это и стилизация музы Ленского, и глубокая характеристика его человеческой сущности, и выражение сочувственного авторского к нему отношения. И всё-таки  «романтическая»  лексика с менее чётко осознаваемыми синтаксическими особенностями стилизует «романтический стиль», «цитируя»  эстетически отрицаемые Пушкиным «романтические» формулы и штампы, Пушкин перенасыщает строфу противопоставлениями разной степени «противопоставленности», тонко демонстрируя отсутствие гармонии в стихе молодого поэта.
Союз но в своём прямом противительном значении формирует скрытую антитезу в авторской характеристике: 
Онегин дома заперся,
Зевая за перо взялся,
Хотел писать, но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его,
И не попал он в цех задорный
Людей, о коих не сужу,
Затем, что к ним принадлежу. 
В этом предложении наблюдаем деепричастие зевая, переосмысленное как обстоятельство образа действия, а также один из векторов формирования причинных союзов: затем, что, в которых актуализируется местоименный компонент с синкретичным причинно-целевым значением, так что причинных союзов в языковом запасе поэта пока не существует, они только формируются.
Антитеза может быть явной, резко очерченной, опирающейся на лексические контрастивные антонимы  (гл. 4, L1):
Стократ блажен, кто предан вере,
Кто, хладный ум угомонив,
Покоится в сердечной неге,
Как пьяный спутник на ночлеге,
Или, нежней, как мотылёк,
В весенний впившийся цветок;
Но жалок тот, кто всё предвидит,
Чья не кружится голова,
Кто все движенья, все слова
В их переводе ненавидит,
Чьё сердце опыт остудил
И забываться запретил.
Союз но объединяет две однотипные по структуре смысловые части. Первая содержит сложноподчинённое местоименно-соотносительное подлежащное предложение, осложнённое двумя сравнительными оборотами. Вторая – тоже местоименно-соотносительное предложение, но с четырьмя однородными подлежащными придаточными предложениями, два из которых осложнены атрибутивной семантикой.
Антитеза, маркированная союзом но при помощи лексических компонентов, часто формирует строфу на текстовом уровне, когда союз но объединяет два предложения в одно структурно-семантическое целое (гл. 5, ХLП):
Мазурка раздалась. Бывало,
Когда гремел мазурки гром,
В огромной зале всё дрожало,
Паркет трещал под каблуком,
Тряслися, дребезжали рамы;
Теперь не то: и мы, как дамы,
Скользим по лаковым доскам.
Но в городах, по деревням
Ещё мазурка сохранила
Первоначальные красы:
Припрыжки, каблуки, усы
Всё те же; их не изменила
Лихая мода, наш тиран,
Недуг новейших россиян.
Восьмая глава романа перенасыщена различными экспрессивными средствами, в основном синтаксическими.  Не последнюю роль здесь играют МСП, включающие разнообразные экспрессивные средства, организуемые при помощи противительного союза  (ХХ1Х):
Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Её порывы благотворны, 
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют –
И жизнь могущая даёт
И пышный веет, и сладкий плод.
Вторая смысловая (рематическая) часть сложносочинённого противительного МСП в свою очередь представляет многокомпонентное предложение  с ведущей бессоюзной причинной связью, где повторы союза и имеют разную структурную основу, соединяя однородные сказуемые, и отдельные простые предложения в составе второй смысловой части сложного бессоюзного предложения.
В сложносочинённом противительном МСП уже в пушкинскую эпоху оформилась и актуализированная семантика ограничения. Чаще всего она опирается на лексические компоненты в обеих  смысловых частях МСП:
Всего, что знал ещё Евгений,
Пересказать мне недосуг;
Но в чём он истинный был гений,
Что знал он твёрже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, –
Была наука  страсти нежной,
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он
Свой век блестящий и мятежный
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.
Вторая смысловая часть многокомпонентного сложносочинённого предложения представляет собой сложноподчинённое предложение с четырьмя местоименно-соотносительными подлежащными, одним определительным и одним присоединительным  придаточными предложениями. Экспрессию создаёт инверсивная  препозиция подлежащных придаточных, в нормативной речи они постпозитивны. Кстати, местоименная связь с присоединительной семантикой оформилась в русской художественной прозе не ранее середины Х1Х века. И здесь Пушкин выступает творцом русской грамматики, используя пространное присоединительное придаточное предложение с союзным местоименным компонентом.  На первых порах ограничительная семантика поддерживается местоименными компонентами с обобщающим значением  (все – но):
Любви все возрасты покорны;
Но юным девственным сердцам
Её порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют –
И жизнь могущая даёт
И пышный цвет и сладкий плод.
Ведущую связь формирует союз но, а вторая смысловая часть представляет собой многокомпонентное сложное бессоюзное предложение с пояснительно-причинной семантикой, в свою очередь, вторая смысловая часть этого бессоюзного МСП – сложносочинённое предложение с семантикой результата. Пушкин включает в художественный текст и актуализаторы-синонимы союза но, он неоднократно использует синонимичный союзу но  противительно-ограничительный союз однако.
Отмечен и противительно-возместительный союз зато, причём в функции энтимемы, начинающей строфу  (гл. 7, ХХХУ):
Зато зимы порой холодной
Езда приятна и легка.
Как стих без мысли в песне модной,
Дорога зимняя гладка…

Зато и пламенная младость
Не может ничего скрывать.
Наряду с новыми актуализированными значениями, находим случаи употребления противительно-ограничительных отношений, которые выступают как имплицитные в традиционной форме фольклорного параллелизма:
Не мадригалы Ленский пишет
В альбоме Ольги молодой;
Его перо любовью дышит,
Не хладно блещет остротой;
Что ни заметит, ни услышит
Об Ольге, он про то и пишет: 
И полны истины живой
Текут элегии рекой.
Противительные союзы часто употребляются как текстовые. Примерно половина отмеченных союзов но начинают сложное предложение или микротекст (гл. 5, ХХ1Х, ХХХУП):
На миг умолкли разговоры;
Уста жуют. Со всех сторон
Гремят тарелки и приборы
Да рюмок раздаётся звон.
Но вскоре гости понемногу
Подъемлют общую тревогу.

Но чай несут; девицы чинно
Едва за блюдечки взялись,
Вдруг из-за двери в зале длинной
Фагот и флейта раздались.
Союз да в соединительной функции отмечен, но он малочастотен.
Таким образом, в романе используется в подавляющем большинстве случаев семантически осложнённая сочинительная связь и в составе простого, и в составе элементарного сложносочинённого, и в составе многокомпонентного сложносочинённого предложения, и в текстовых структурах.
Н.Н. Холодов, подводя итоги многолетнему исследованию сложносочинённого предложения, писал: «…развивая в себе черты подчинения, «новое» сочинение подаёт отрезки действительности однородными, сходными и в  то же время обращает внимание на наличие в отношениях более общего порядка включённых в них отношений различия как ингредиентов частного порядка. Например, отношения причины и следствия, общего и частного и т.д.».  Несомненно, мощный импульс семантическому осложнению современного сложносочинённого предложения дало творчество Пушкина.
Среди многокомпонентных предложений встретилось редкое для поэтического стиля союзное пояснительное предложение:
Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить,
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живёт, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Пояснительная связь здесь является ведущей, соединяя две смысловые части.   Первая из них представляет собой сложноподчинённое предложение с уступительным придаточным,  главное предложение осложнено четырьмя однородными сказуемыми. Пояснительный союз осложняет семантику между односубъектными сказуемыми, которые уже не могут быть квалифицированы как однородные, так как сочинительные отношения здесь осложнены.  Вторая  смысловая часть – сложноподчинённое предложение с однородным и последовательным подчинением.  При анализе этого предложения можно сделать вывод о том,  насколько сложна в русском языке градация сочинительных и подчинительных отношений между однородными сказуемыми, насколько тонки различия между семантической осложнённостью  сочинительных отношений и постепенным их перетеканием в подчинительные отношения.
Пояснительный союз имеет особую семантику, он  не относится ни к сочинительной, ни к подчинительной связи. Он образован на основе предикативной связи «это есть то». Это тот предел, когда в моносубъектных структурах происходит переход от простого предложения к сложному, от однородных сказуемых, связанных сочинительными отношениями, к моносубъектному сложному предложению с подчинительными отношениями, хотя сами подчинительные отношения пока не оформились, так как пояснение не вписывается в семантическое поле подчинения.

Синкретичная союзная связь,
совмещающая признаки сочинения и подчинения
В пушкинскую эпоху формирование союзной и бессоюзной связи в сложном предложении ещё не закончилось, однако Пушкин виртуозно владеет всеми её видами, которые мы теперь считаем определяющими типологию сложного предложения. 
Это касается и употребления синкретичной связи, объединяющей признаки сочинения и подчинения хотя – но, хотя – однако, как ни – но и т.д.  В романе широко представлена синкретичная  связь, совмещающая признаки сочинения и подчинения во всём своём разнообразии  (гл. 7, ХХП):
Хотя мы знаем, что Евгений
Издавна чтенье разлюбил,
Однако ж несколько творений
Он из опалы исключил:
Певца Гяура и Жуана
Да с ним ещё два-три романа,
В которых отразился век
И современный человек
Изображён довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно, 
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.

Ведущая связь в МСП – синкретичная противительно-уступительная. МСП организует всю строфу, насыщенную синкретизмом формы и содержания. «Объясняющая» часть усложнённой конструкции совмещает признаки однородных дополнений и отдельных предикативных единиц неполной структуры. Член предложения два-три романа является опорным для двух придаточных определительных предложений, второе из которых сильно осложнено последовательно присоединёнными несогласованными и согласованными характеризующими определениями, в том числе обособленными. Экспрессия создаётся их сгущением. Фрагменты МСП буквально подвешены в воздухе, парят между простой и сложной структурами – предикатов, вроде бы и нет, но имплицитно они выражены: незанятыми позициями при распространителях, глагольными семами обособленных определений.
    Хоть он глядел нельзя прилежней,
Но и следов Татьяны прежней
Не мог Онегин обрести.

Хоть толку мало вообще
Он в письмах видел не вотще;
Но, знать, сердечное страданье
Уже пришло ему невмочь.

Переходная между сочинением и подчинением противительно-уступительная семантика формировалась на протяжении многих веков под воздействием не семантической многозначности, интеграции, а семантической дифференциации. Противительная семантика конкретизируется, актуализируется уступительной семантикой, которая в своём семном объёме вписывается в базовую семантику. Таким образом, двойной союз хотя – но выражает дифференцированную разновидность противительного значения – уступительно-противительную, то есть семантику противоречащей обусловленности. Такие конструкции могут формировать смысловую часть МСП, актуализироваться повтором усиливающих отрицание частиц ни в союзной функции, что делает МСП экспрессивным  (гл. 5, ХХП):
Хоть не являла книга эта
Ни сладких вымыслов поэта,
Ни мудрых истин, ни картин,
Но ни Вергилий, ни Расин,
Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека,
Ни да Дамских Мод Журнал
Так никого не занимал:
То был, друзья, Мартын Задека,
Глава халдейских мудрецов,
Гадатель, толкователь снов.
 Наряду с этим союзным сочетанием в романе употребляются сочетания местоименных компонентов в роли союзных слов  с частицей ни и союзом но. Такие сочетания подчинительной и бессоюзной  связи с противительным значением часто употребляются в МСП, например, с ведущей бессоюзной связью  (гл. 8, ХУШ):                           
                Князь подходит
К своей жене и ей подводит
Родню и друга своего.
Княгиня смотрит на него…
И что ей душу ни смутило,
Как сильно ни была она,
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило: 
В ней сохранился тот же тон,
Был так же тих ей поклон.

По ведущей связи это бессоюзное пояснительное предложение, но его первая смысловая часть представляет собой синкретичное  противительно-уступительное предложение с  сочинительной и подчинительной связью.
Отдельные союзы, используемые Пушкиным, осмыслены им как переходные между сочинительными и подчинительными (гл. 7, ХХХ1У):
                  В избе холодной
Высокопарный, но голодный
Для виду прейскурант висит
И тщетный дразнит аппетит,
Меж тем как сельские циклопы
Перед медлительным огнём
Российским лечат молотком
Изделье лёгкое Европы,
Благословляя колеи
И  рвы отеческой земли.
Современный союз между тем как сохранил синкретичную семантику сопоставления в таксисном аспекте.
Многокомпонентные сложные предложения
с сочинением и подчинением
Эти МСП привлекали большое внимание исследователей (И.А. Василенко; Б.А. Белова; Н.Н. Холодов;  В.И. Фурсенко; Г.Ф. Гаврилова; В.Б. Быков и др. – работы упоминаются в хронологической последовательности). Данная структура рассматривалась и в историческом аспекте (А.Н. Стеценко).  Синтаксисты анализируют трехчастные структуры двух типов: 
1)	две предикативные единицы соединены сочинительным союзом, от одной из них или от обеих в отдельности зависит придаточное предложение (предложения);
2)	две предикативных единицы образуют сочинённое целое, от которого зависит одно, чаще всего обстоятельственное, придаточное.
          Второй тип рассматривается по-разному:  и как сложносочиненное (В.В. Виноградов, Б.А. Белова), и как  сложноподчиненное предложение (Е.М. Галкина-Федорук и др., А.Н. Гвоздев, В.И. Фурсенко, В.Б.  Быков).  Но при анализе конкретного речевого материала исследователь часто встречается с крупными МСП, состоящими из 4-10 предикативных единиц, которые соединены всеми типами связи. В таких предложениях сочинительные и подчинительные связи обусловливают друг друга, взаимопроникают. Чем более усложнёно МСП, тем глубже переплетаются синтаксические отношения, выражаемые сочинением и подчинением. В асимметричных структурах ведущая сочинительная связь, присоединяющая вторую небольшую по объёму смысловую часть, всегда осложняется типовой подчинительной семантикой. Оппозиция сочинение / подчинение яснее выражена в элементарных трёхчастных МСП  (1, ХУП):
Ещё бокалов жажда просит
Залить горячий жир котлет,
Но звон брегета им доносит,
Что новый начался балет.
Сложнее эта оппозиция  проявляется в более усложнённых МСП (2, У):
Сначала все к нему езжали;
Но так как с заднего крыльца
Обыкновенно подавали
Ему донского жеребца, 
Лишь только вдоль большой дороги
Заслышит их домашни дроги, –
Поступком оскорбясь таким,
Все дружбу прекратили с ним.
Иногда такие структуры формируют строфу (2,  ХХХ):
Она любила Ричардсона
Не потому, чтобы прочла,
Не потому, что Грандисона
Она Ловласу предпочла;
Но в старину княжна Алина,
Её московская кузина,
Твердила часто ей об них.
В то время был ещё жених
Её супруг, но поневоле;
Она вздыхала о другом,
Который сердцем и умом
Ей нравился гораздо боле:
Сей Грандисон был славный франт,
Игрок и гвардии сержант.
Второе предложение строфы, сложносочинённое по ведущей противительной связи, включает также и бессоюзные связи, формирующие вторую смысловую часть многокомпонентного ССП. Такой повтор идентичных по структуре, но отличающихся степенью структурной градации сложных предложений позволяет опосредованно выражать скрытые авторские оценки, в данном случае авторскую иронию.
Реже ведущую связь оформляет соединительный союз (2, ХХХП):
Привычка усладила горе,
Не отразимое ничем;
Открытие большое вскоре
Её утешило совсем:
Она меж делом и досугом
Открыла тайну, как супругом
Самодержавно управлять,
И всё тогда пошло на стать.
Первая смысловая часть – сложное бессоюзное предложение, включающее три предикативных единицы с ведущей пояснительной связью. Ведущая сочинительная связь осложнена семантикой результата-вывода.
Им овладело беспокойство,
Охота к перемене мест
(Весьма мучительное свойство,
Немногих добровольный крест),
Оставил он своё селенье,
Лесов и нив уединенье,
Где окровавленная тень
   Ему являлась каждый день,
И начал странствия без цели,
Доступный чувству одному;
И путешествия ему,
Как всё на свете, надоели;
Он возвратился и попал,
Как Чацкий, с корабля на бал.

Пушкин употребляет в МСП развёрнутые вставные конструкции, ещё более семантически усложняющие структуру (гл. 6, ХХШ):
Так он писал темно и вяло
(Что романтизмом мы зовём,
Хоть романтизма тут нимало
Не вижу я; да что нам в том?)
И наконец перед зарёю,
Склоняясь усталой головою,
На модном слове идеал
Тихонько Ленский задремал;
Но только сонным обаяньем
Он позабылся, уж сосед
В безмолвный входит кабинет
И будит Ленского воззваньем:
«Пора вставать: седьмой уж час.
Онегин, верно, ждёт уж нас».
Но ошибался он: Евгений
Спал в это время мёртвым сном.
Ведущая противительная связь усиливается энтимемой в следующей строфе.
Довольно часто МСП с ведущей сочинительной связью
представляют разновидность периода (гл. 4, L1):
Стократ блажен, кто предан вере,
Кто, хладный ум угомонив,
Покоится в сердечной неге,
Как пьяный путник на ночлеге,
Или, нежней, как  мотылёк,
В весенний впившийся цветок;
Но жалок тот, кто всё предвидит,
Чья не кружится голова,
Кто все движенья, все слова
В их переводе ненавидит,
Чьё сердце опыт остудил
И забываться запретил.
Союз но, определяющий ведущую сочинительную связь в МСП, объединяет два многокомпонентных сложноподчинённых местоименно-соотносительных предложения.
Встречаются предложения, совмещающие признаки простого осложнённого и сложного бессоюзного предложений на основе моносубъектности (гл. 4, ХХ1У):
Поедет ли домой, и дома
Он занят Ольгою своей.
Летучие листки альбома
Прилежно украшает ей:
То в них рисует сельски виды,
Надгробный камень, храм Киприды,
Или на лире голубка
Потом и красками слегка;
То на листках воспоминанья
Пониже подписи других
Он оставляет нежный стих,
Безмолвный памятник мечтанья,
Мгновенной думы долгий след,
Всё тот же после многих лет.
Свободно варьируя точкой,  Пушкин может начать сложное бессоюзное предложение неполной структурой (второе предложение). По ведущей связи это сложное бессоюзное пояснительно-объяснительное предложение, объединяющее в качестве первой смысловой части простое предложение, а в качестве второй – сложносочинённое разделительное, имеющее переходный характер, так как оно тоже моносубъектно и не имеет чёткой типологической характеристики. 
В основном МСП употребляются в характерологических целях, когда  авторская оценка персонажам даётся не впрямую, а  косвенно, часто имплицитно. Они состоят из разных структур, от элементарных перечислительных рядов до синкретичных, семантически усложнённых МСП.  Такие предложения близки к тексту, так как вторая смысловая часть сложносочиненного целого соотносится с содержанием предшествующей части, так или иначе включая ее, указывая на нее. Эта связь-зависимость оформляется языковыми средствами. В тексте не наблюдается такой степени – зависимости, формальная выраженность синтаксических связей не настолько регулярна, на первый план выдвигается интонационная оформленность отдельных предложений, создаваемая мелодикой строфы.  Содержание предикативных единиц одинаково относится к тому смысловому целому, которое выражается в ССП. Синтаксические отношения, выраженные сочинительной связью в МСП, особенно доминирующие, зачастую проявляются гораздо отчетливее и дифференцированнее, чем в бипредикатном ССП.  Более того, сочинительные союзы демонстрируют в МСП такие синтаксические значения и функции, которые вне МСП остаются незамеченными. Инвариантные значения сочинительных союзов в МСП, как правило, значительно обогащаются и даже модифицируются, открывается широкое поле для синкретизма и сближения инвариантных значений. Такие же процессы семантического осложнения компонентов происходят  и в тексте. Первая смысловая часть, как правило, менее осложнена, чем вторая, особенно это касается сложносочинённых МСП закрытой структуры  с противительным доминирующим значением,  оформляющим синтаксические отношения между двумя основными уровнями членения. Структурное членение, даже в сильно усложненной конструкции, совпадает с актуальным членением.  Рематическое значение, всегда более сложное, чем тематическое, здесь достигает максимального объема и выраженности, причем более объемными они были в эпоху становления современного русского литературного языка – в 20-30 годы  XIX века. В современной художественной прозе их объем значительно уменьшился, в среднем он составляет 3-5 предикативных единиц, структура таких сочиненных МСП гораздо прозрачнее, но иногда встречаются и сильно усложненные конструкции: 
Как и в бипредикатном ССП закрытой структуры, в многокомпонентном ССП наблюдается та же природа наложения разных семантических уровней смыслов.  На самом абстрактном, фоновом уровне компоненты соотносятся “полным объемом”, выражая абстрактную идею соединения или ограничения, а с другой стороны, в этом “полном объеме” просматривается семантика более конкретного грамматического характера, формируемая морфолого-лексическим наполнением компонентов.
Закономерности грамматического членения многокомпонентного ССП рассмотрим чуть дальше – в их сопоставлении с многокомпонентными бессоюзными  предложениями.

Формирование  структурно-семантической системы
сложного  бессоюзного  предложения

Сложное бессоюзное предложение пришло в литературный язык, в том числе в язык поэзии, из разговорной речи. В пушкинскую эпоху разные виды СБП широко представлены и в языке прозы, и в языке поэзии.  В романе почти половину сложных предложений, особенно многокомпонентных, представляют сложные бессоюзные предложения. В языке художественной  прозы совсем другое соотношение сложных предложений.  В пушкинскую эпоху употребительность СПП составляло 40,2%, а СБП – 32,5%.   Отличительными чертами поэтического языка является субъективность смыслов и недифференцированность, размытость значений, поэтому уже в пушкинскую пору смысловые нюансы, важные для поэта, облекаются в максимально грамматически  недифференцированную форму СБП, создающую возможность выразить невысказанное, имплицитно содержащееся в предложении.
Все виды сложных бессоюзных предложений используются в романе широко и свободно.  Чрезвычайно богато представлена структурно-семантическая система сложного бессоюзного предложения, она нисколько не уступает современной.  Классификация сложного бессоюзного предложения изложена в монографии.   Она основывается на принципе соотношения / несоотношения сложных бессоюзных предложений с синонимичными союзными предложениями и включает четыре вида:
1) соотносимые со сложносочинёнными предложениями  (совместности, сопоставительные, выделительно-ограничительные, противительно-ограничительные);
2) соотносимые со сложноподчинёнными предложениями (изъяснительные, в том числе имплицитные; условные, условно-временные, целевые);
3)  недифференцированно соотносимые с союзными предложениями  – и со сложносочинёнными, и со сложноподчинёнными  (одновременности и следования ситуаций, результативные, причинные, следствия, обоснования, противительно-уступительные, пояснительные);
4) несоотносимые с союзными сложными предложениями, системно приближающиеся к тексту (присоединительные, комментирования).
Бессоюзная связь является доминирующей, если она соотносится с сочинительной соединительной связью, выраженной союзом и. В сочетании с соединительной семантикой при опоре на морфолого-лексическое содержание компонентов соединительная связь актуализируется, семантически осложняется. Ведущей бывает  бессоюзная связь, оформляющая следственно-причинную и причинно-следственную семантику, пояснительную семантику, в том числе в ее объяснительном варианте, тоже из-за ее семантико-структурной приближенности к абстрактной сочинительной связи.
 Можно выстроить шкалу доминирующих связей, формирующих типы многокомпонентных предложений, которую начинают структурные показатели, обладающие наибольшим поглощающим потенциалом: 
– сочинительная связь (прежде всего оформленная союзами-инвариантами но, и),
 – бессоюзная связь с комментирующей семантикой,
 – бессоюзная связь с пояснительно-объяснительной семантикой,
 – бессоюзная связь со следственно-причинной и причинно-следственной семантикой,
 – присоединительная связь, оформленная без союзов, сочинительными или подчинительными союзами,
 – детерминантная подчинительная связь, оформляющая обстоятельственные отношения, 
– постпозитивная подчинительно-обстоятельственная связь при сочетании с присловной,
 – присловная подчинительная связь.
Бессоюзная связь   в сочетании с сочинительной связью
В романе употребляются ССП, включающие  антонимичные союзы и – но,  причём начальный союз но, открывающий МСП или целую строфу, используется как экспрессивное средство формирования прерванного текста – элементарная энтимема  (см. примеры далее). Чаще всего используются перечислительные ряды с бессоюзной и сочинительной соединительной, связью и отношениями одновременно или последовательно протекающих ситуаций. Такие, на первый взгляд, семантически элементарные структуры позволяют выстраивать самые разные виды  описания и повествования в нарративе.  Многокомпонентные предложения нередко формируют микротекст целой строфы (гл. 4, ХL1): 
Встаёт заря во мгле холодной;
На нивах шум работ умолк;
С своей волчихою голодной
Выходит на дорогу волк;
Его почуя, конь дорожный
Храпит – и путник осторожный
Несётся в гору во весь дух;
На утренней заре пастух
Не гонит уж коров из хлева,
И в час полуденный в кружок
Их не зовёт его рожок;
В избушке распевая, дева
Прядёт, и, зимний друг ночей, 
Трещит лучинка перед ней.    
Пушкин виртуозно расцвечивает даже эту семантически  «плоскостную» синтаксическую структуру. В перечислительных рядах видим семантическое осложнение сочинительной связи  семантикой одновременного протекания ситуаций. И даже здесь, на элементарном семантическом уровне, отмечается усложнение значения. Ситуации, выраженные первыми двумя строками, передают уже свершившееся, на этом фоне таксисно выражаются все другие ситуации.  Внутрь этого блока включена семантика динамичного результата, выраженного  сложносочинённой структурой, которая оживляет картину размеренного описания замирающей  природы:
…Его почуя, конь дорожный
Храпит – и путник осторожный
Несётся в гору во весь дух…
Перебив ритма  переходом в предпоследней строке разрежает ритмическое однообразие строфы, которое само является художественным приёмом, передающим сонное состояние дремлющей природы. Причём все глаголы, кроме одного, выступают в форме несовершенного вида, характерного для описания, значит, динамизм картины творится не на морфологическом уровне – соотношением форм глаголов-сказуемых, а более тонкими  – текстовыми и ритмическими – средствами.
 В других местах Пушкин семантически усложняет описание, делает его динамичным, сгущая  сложные бессоюзные предложения, особенно нераспространённые, создаёт динамичную картину явлений, или быстро сменяющих друг друга, или заполняющих своей энергией всё пространство обозрения читателя, причём тоже преимущественно использует лексические, а не синтаксические  средства  (гл. 1, ХХ):
Театр уж полон; ложи блещут;
Партер и кресла – всё кипит;
В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит.

В описании может использоваться и форма глагола-сказуемого совершенного вида, организующего рамку микротекста, далее идут формы несовершенного вида, передавая размеренность, спокойствие картины   (гл. 1У, ХLУП):
Огонь потух; едва золою
Подёрнут уголь золотой;
Едва заметною струёю
Виётся пар, и теплотой
Камин чуть дышит. Дым из трубок
В трубу уходит. Светлый кубок
Ещё шипит среди стола.
Вечерняя находит мгла…

  Перечислительные ряды с семантикой одновременности или следования ситуаций часто осложняются другими значениями. Вместе с бессоюзной связью Пушкин использует сочинительную связь – союз и. Наслаиваясь на бессоюзную связь, она акцентирует её как результативную  (гл. У, ХLП):
Мазурка раздалась. Бывало,
Когда гремел мазурки гром,
В огромной зале всё дрожало,
Паркет трещал под каблуком,
Тряслися, дребезжали рамы;
Теперь не то: и мы, как дамы,
Скользим по лаковым доскам…
Союз и, начинающий поясняющее при поясняемой части:  Теперь не то, структурно не обязателен, он усиливает значение результата. Синкретизм бессоюзной и сочинительной связи, выражающей семантические переливы пояснения / результата, отмечен неоднократно (гл.5, ХLШ- ХL1У):
                    Ленский мой
Всё видел: вспыхнул сам не свой…
В другом контексте (гл. П, ХХХШ):
…Но скоро всё переменилось:
Корсет, альбом, княжну Алину,
Стишков чувствительных тетрадь
Она забыла: стала звать
Акулькой прежнюю Селину
И обновила наконец
На вате шлафрок и чепец.
Семантика следования часто актуализируется как результат совершившейся ситуации, заключённой в первой части,  не только в сложносочинённом, но и в бессоюзном предложении, причём они оформляются как бессоюзной, так и сочинительной связью:
…Он звуки льёт – они кипят…
Глядишь – и площадь запестрела.

Такие сложные бессоюзные предложения синонимичные сложносочинённым,  нередко используются в романе наряду с омонимичными структурами уровня однородных сказуемых:
А муж – в углу за нею дремлет.
Впросонках фора закричит,
Зевнёт – и снова захрапит.

Иногда пунктуация не совпадает с современной:
И я лишён того: для вас
Тащусь повсюду наудачу; 
Мне дорог день, мне дорог час:
А я в напрасной скуке трачу
Судьбой отсчитанные дни.

Второе двоеточие заменилось тире, выражающим сопоставительные отношения.
Семантика результата может актуализироваться местоименным компонентом со сравнительно- временным значением (гл. 6, ХХХП):
Тому назад одно мгновенье
В сем сердце билось вдохновенье,
Вражда, надежда и любовь,
Играла жизнь, кипела кровь, –
Теперь, как в доме опустелом,
Всё в нём и тихо и темно;
Замолкло навсегда оно.
Закрыты ставни, окна мелом
Забелены.  Хозяйки нет.
А где, Бог весть.  Пропал и след. 

Сопоставляемый второй компонент актуализирован развёрнутым сравнением, выраженным текстовыми средствами.
Результат может быть выражен имплицитно в ряду одновременно протекающих ситуаций и актуализироваться как вывод с оценочной семантикой  (гл. 1У, ХL):
Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень
С печальным шумом обнажалась,
Ложился на поля туман,
Гусей крикливых караван
Тянулся к югу: приближалась
Довольно скучная пора;
Стоял ноябрь уж у двора.
Эта семантика может осложняться другими типами имплицитно выраженного значения, например, изъяснительного (гл.1У, ХL1У):
Настанет вечер деревенский: [вижу, что]
Бильярд оставлен, кий забыт,
Перед  камином стол накрыт,
Онегин ждёт: вот едет Ленский
На тройке чалых лошадей;
Давай обедать поскорей!
В СБП результат может акцентироваться как выражение результата-комментирования:
…Но взор сей нежность изъявил:
Он сердце Тани оживил…;
выражение результата-следствия с оттенком комментирования:
Так точно приглашённый гость 
На вист вечерний приезжает,
Садится; кончилась игра:
Он уезжает со двора,
Спокойно дома засыпает
И сам не знает поутру,
Куда поедет ввечеру.

Шалун уж отморозил пальчик:
Ему и больно и смешно,
А мать грозит ему в окно.
       Бессоюзная связь, выражающая семантику результата, при опоре на соотношения глаголов-сказуемых в форме относительного будущего времени,  используется с разделительной союзной связью, создавая впечатление  динамичного следования, судорожных скачков кошмарного сна, мгновенно сменяющих друг друга (гл. 5, Х1У):
Татьяна в лес; медведь за нею;
Снег рыхлый по колено ей;
То длинный сук её за шею
Зацепит вдруг, то из ушей
Златые серьги вырвет силой;
То в хрупком снеге с ножки милой
Увязнет мокрый башмачок;
То выронит она платок;
Поднять ей некогда; боится,
Медведя слышит за собой,
И даже трепетной рукой
Одежды край поднять стыдится;
Она бежит, он всё вослед,
И сил уже бежать ей нет.
Инверсия в сочетании с переходами, перенасыщенность глаголами в форме относительного времени создают фантасмагорическую невероятную ломаную картину сна-кошмара. Заключительная соединительная связь с семантикой результата произносится на выдохе обессилевшей Татьяны, эмоционально заканчивая строфу. Та же самая структура продолжается и в строфе ХУ. Апогея экспрессия достигает в строфе Х1Х:
И страшно ей; и торопливо
Татьяна силится бежать:
Нельзя никак; нетерпеливо
Метаясь, хочет закричать:
Не может;  дверь толкнул Евгений:
И взорам адских привидений
Явилась дева;  ярый смех
Раздался дико;  очи всех,
Копыты, хоботы кривые,
Хвосты хохлатые, клыки,
Усы, кровавы языки,
Рога и пальцы костяные,
Всё указует на ней,
И все кричат: моё! моё!
Строфу формирует многокомпонентное сложное предложение, в котором союзы и  в сочетании с бессоюзной связью выступают в разной  синтаксической функции, но каждый из них актуализирует семантику результата. Эти ситуации-результаты, следуя друг за другом, становятся всё более ужасающими. Первый союз и текстовый, он связывает строфу с предыдущим микротекстом и тоже формирует семантику результата по отношению к нему. Второй союз и выражает следование, актуализирующееся как результат. Последующий контекст наполняет эту семантику результата сложным содержанием перемежающихся, мгновенно меняющихся планов: ситуация – реакция Татьяны. В центре МСП-строфы третий союз и, который открывает собственно кошмар, кульминацию которого формирует четвёртый союз и. Система пунктуации здесь явно условна, автор творит сложнейшую синтаксическую семантику, не опираясь на неё.
Перечислительные ряды могут формировать повествование разной динамики.  В одной строфе сочетаются предложения, выражающие разную степень динамизма (гл. 1,  ХХУШ). Первое бессоюзное предложение строфы, со второй предикативной частью, осложнённой  однородными сказуемыми, задаёт динамизм микротексту:
Вот наш герой подъехал к сеням;
Швейцара мимо он стрелой
Взлетел по мраморным ступеням,
Расправил волоса рукой,
Вошёл.

Переход создаёт полную иллюзию присутствия на блестящем бале – нетерпение героя, долгожданный результат его стремлений, его желание поскорее попасть в шумное веселье – и удовлетворение открывшейся  желанной картиной, полностью поглощающей его:
             Полна народу зала;
Музыка уж греметь устала;
Толпа мазуркой занята;
Кругом и шум и теснота;
Бренчат кавалергарда шпоры;
Летают ножки милых дам;
По их пленительным следам
Летают пламенные взоры,
И рёвом скрыпок заглушён
Ревнивый шёпот модных жён.
Здесь повествование замедляется, перетекает в описание. Эти тончайшие переливы аспектуализации, незаметные смены форм вида глаголов-сказуемых, мена синонимичных связей и создают «воздушность» и объёмность картины, эффект присутствия.
Повествование  у Пушкина семантически осложняется нехарактерными для него соотношениями форм глаголов-сказуемых несовершенного вида, рисующими, например, повседневное движение городского утра (гл. 1, ХХХУ):
 Встаёт купец, идёт разносчик,
На биржу тянется извозчик,
С кувшином охтенка спешит,
Под ней снег утренний хрустит.
Проснулся утра шум приятный
Открыты ставни; трубный дым
Столбом восходит голубым,
И хлебник, немец аккуратный,
В бумажном колпаке, не раз
Уж отворял свой васисдас. 

Таксисное осложнение вписывает повествование в более широкие, чем это утро, временные рамки повседневности, циклического, привычного движения городской жизни. Перечислительные ряды, формирующие динамичное повествование, могут представлять собой микротекст  (гл. 5, ХХ1):
Спор громче, громче; вдруг Евгений
Хватает длинный нож, и вмиг
Повержен Ленский; страшно тени
Сгустились; нестерпимый крик
Раздался… хижина шатнулась…
И Таня в ужасе проснулась…

Яркого динамизма Пушкин добивается за счёт переходов, насыщающих сложное предложение, стирающих грани между предложением и текстом.  Так же, как и в союзных предложениях, наблюдаем тончайшие переливы односубъектных конструкций, формирующих переходные между простыми и сложными предложениями структуры, где подлежащими являются или местоимения он – при описании персонажа, или я – в авторских отступлениях, причём я может маркироваться и личными окончаниями 1 лица ед. ч. в сочетании с синонимичными двусоставными предложениями (1, L1Х):
Прошла любовь, явилась муза,
И проявился тёмный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует,
Перо, забывшись, не рисует,
Близ неоконченных стихов,
Ни женских ножек, ни голов;
Погасший пепел уж не вспыхнет,
Я всё грущу; но слёз уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет:
Тогда-то я начну писать
Поэму песен в двадцать пять.

Бессоюзная связь используется в микротексте чаще, но ведущей всё-таки является сочинительная связь с противительно-ограничительной семантикой (но слёз уж нет…).
Односубъектность может структурировать и микротекст, формируя строфу, как, например, в строфе ХУ главы 3, где экспрессивный накал создаётся яркой актуализацией местоимения ты:
Татьяна, милая Татьяна!
С тобой теперь я слёзы лью;
Ты в руки модного тирана
Уж отдала судьбу свою.
Погибнешь, милая; но прежде
Ты в ослепительной надежде
Блаженство тёмное зовёшь,
Ты негу жизни узнаёшь,
Ты пьёшь волшебный яд желаний,
Тебя преследуют мечты:
Везде воображаешь ты
Приюты счастливых свиданий;
Везде, везде перед тобой
Твой искуситель роковой.
Сочетание двух сложных бессоюзных предложений, которые вполне могли бы быть соединены  в одно, буквально прошиты местоимением второго лица, причём в последнем случае меняется семантика местоимения, но не меняется лицо. И здесь видим таксисное усложнение, включающее планы и настоящего, и прошедшего, и будущего времени в план абсолютного настоящего.
Достаточно частотны бессоюзно соединённые ряды семантически однотипных предложений в сочетании с сочинительной соединительной связью, которые наполняются дополнительным экспрессивным содержанием. Они выражают одновременно протекающие ситуации и характеристики персонажей (гл.2, УП):
От хладного разврата света
Ещё увянуть не успев,
Его душа была согрета
Приветом друга, лаской дев;
Он сердцем милый был невежда,
Его лелеяла надежда,
И мира новый блеск и шум
Ещё пленяли юный ум;
Он забавлял мечтою сладкой
Сомненья сердца своего;
Цель жизни нашей для него
Была заманчивой загадкой,
Над ней он голову ломал
И чудеса подозревал.
Часто они составляют целые строфы, как, например,  следующая УШ строфа второй главы:
Он верил, что душа родная
Соединиться с ним должна,
Что, безотрадно изнывая,
Его вседневно ждёт она;
Он верил, что друзья готовы
За честь его приять оковы
И что не дрогнет их рука
Разбить сосуд клеветника;
Что есть избранные судьбами,
Людей священные друзья;
Что их бессмертная семья
Неотразимыми лучами
Когда-нибудь нас озарит
И мир блаженством одарит.
Анафора собирает это многокомпонентное бессоюзное предложение в два блока, каждый из которых является многокомпонентным сложноподчинённым предложением с придаточными изъяснительными. Здесь Пушкин прощается и со своими затаёнными мечтами об идеальной  духовной дружбе. Если и чувствуется ирония в этих строках, – то это ирония любящего старшего брата, уже прошедшего свои горькие уроки прощания с иллюзиями романтической и доверчивой юности.
И далее в 1Х и, особенно в Х строфе, находим близкую структуру:
Он пел любовь, любви послушный,
И песнь его была ясна,
Как мысли девы простодушной,
Как сон младенца, как луна
В пустынях неба безмятежных,
Богиня тайн и вздохов нежных;
Он пел разлуку и печаль,
И нечто, и туману даль,
И романтические розы;
 Он пел те дальние страны,
Где долго в лоне тишины
Лились его живые слёзы;
Он пел поблёклый жизни цвет
Без малого в осьмнадцать лет.
Здесь уже четыре анафоры, организующие сложное бессоюзное предложение. И здесь союзы и выступают в разной синтаксической функции. Первый блок – сложносочинённое предложение, во втором – повторяющиеся союзы и соединяют однородные члены, третий блок – сложноподчинённое предложение, четвёртый – простое. Так повтор «прошивает» разные синтаксические структуры, снимается впечатление однообразия. В последней строке проявляется тонкая и добрая авторская ирония: «это мы уже проходили».
Близкими к результативным отношениям выступают недифференцированные условно-временные  синтаксические отношения, характерные для сложного бессоюзного предложения. Семантика результата представляет собой единичную, окказиональную зависимость от основной ситуации. Семантика следствия обусловливается, мотивируется постоянной зависимостью. Она чаще  мотивируется  условно-временной семантикой, характерной для бессоюзного предложения:
В красавиц он уж не влюблялся,
А волочился как-нибудь;
Откажут – мигом утешался;
Изменят – рад был отдохнуть.

Формы будущего времени сказуемых в первых предикативных частях двухкомпонентных конструкций создают план условной альтернативности.
…Начнёте плакать: ваши слёзы
Не тронут сердца моего,
А будут лишь бесить его.
Бессоюзная связь может сочетаться и с другими сочинительными союзами, формируя и многокомпонентное сложное предложение, и микротекст, причём сочинительные союзы в таких фрагментах выступают в функции энтимемы, то есть  имеют текстовую структуру  (гл. 6, ХХ1У):
Но ошибался он: Евгений
Спал в это время мёртвым сном.
Уже редеют ночи тени
И встречен Веспер петухом;
Онегин спит себе глубоко.
Уж солнце катится высоко,
И перелётная метель
Блестит и вьётся; но постель 
Ещё Евгений не покинул,
Ещё над ним летает сон…
Пунктуация, выражающая бессоюзную связь, не оформилась не только во времена Пушкина, но  и гораздо позднее. Текст романа побывал в руках поколений редакторов, поэтому интересно проследить варианты пунктуации в сложных бессоюзных предложениях. Этот процесс окончательно оформился только к 70-м годам ХХ века, а сейчас опять стремительно размывается под влиянием примитивных  типовых синтаксических клише в СМИ. 
В романе регулярно встречаются сложные бессоюзные предложения, соотносимые  с недифференцированным сочинением / подчинением при выражении причинно-следственных и следственно-причинных отношений. Чаще всего встречаются причинные СБП.
Причинные отношения
В пушкинскую эпоху сложноподчиненное причинное предложение в языке поэзии ещё окончательно не оформилось, поэтому СБП с причинной семантикой встречаются чаще, чем их союзные аналоги, которые только формируются. Причинная семантика в СБП определяется семантической принадлежностью опорного слова - сказуемого в первой предикативной части. Предикат  должен быть выражен глаголом состояния, в первую очередь эмоционального, или именем состояния:
…Простите мне: я так люблю
Татьяну милую мою!

Случайно вас когда-то встретя,
В вас искру нежности заметя,
Я ей поверить не посмел:
Привычке милой не дал ходу;
Свою постылую свободу
Я потерять не захотел…

    Но получив посланье Тани,
Онегин живо тронут был:
Язык девических мечтаний
В нём думы роем возмутил…

Пошли домой вкруг огорода;
Явились вместе, и никто
Не вздумал им пенять на то:
Имеет сельская свобода
Свои счастливые права,
Как и надменная Москва.

…А впрочем, он за вас горой:
Он вас так любит… как родной!

Первая часть СБП может быть выражена безличным предложением с семантикой состояния:
Сомненья нет: увы!  Евгений 
В Татьяну как дитя влюблён;
В тоске любовных помышлений
И день и ночь проводит он.

Эмоциональная семантика опорного глагола-сказуемого может переплетаться с семантикой речи / мысли:
Предвижу всё: вас оскорбит
Печальной тайны объясненье.
Семантика причины влияет на усложнение сказуемого, когда глагол движения становится семантически недостаточным, втягивая в состав сказуемого адъектив или причастие с семантикой эмоционального состояния, выражая семантику не акциональности, а состояния:
Он оставляет раут тесный,
Домой задумчив едет он:
Мечтой то грустной, то прелестной
Его встревожен поздний сон.

Иногда семантику причины в СБП создаёт метафорическое опорное слово:
Моя студенческая келья
Вдруг озарилась: муза в ней
Открыла пир младых затей,
Воспела детские веселья,
И славу нашей старины,
И сердца трепетные сны.

Причина может актуализироваться как обоснование  при обратном подчинении:
Когда же дело до Евгенья 
Дошло, то девы томный вид,
Её смущение, усталость
В его душе родили жалость:
Он молча поклонился ей;
Но как-то взор его очей
Был чудно нежен.

Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он, как сурок,
Двойные окна, камелёк
Он ясным утром оставляет,
Несётся вдоль Невы в санях.

Обратное подчинение интерпретируется как обоснование ранее высказанного умозаключения:
Сажают прямо против Тани,
И, утренней зари бледней
И трепетней гонимой лани,
Она темнеющих очей
Не подымает: пышет бурно
В ней страстный жар,
Ей душно, дурно…

Семантика причины может совмещаться с изъяснением:
Боюсь (почему? чего?): в мольбе моей смиренной
Увидит ваш суровый взор
Затеи хитрости презренной –
И слышу гневный ваш укор.

Этимологически семантика причины произросла из объектной семантики, что отразилось и в форме причинных местоимений, употребляемых с предлогами: почему – по чему.
Однако параллельно в семантически усложнённых СБП эмоционально окрашенные предикаты могут не осознаваться как импульсы,  вызывающие причину, влекущую за собой следствие, и СБП воспринимается в одной плоскости – как ряд одновременно происходящих или следующих друг за другом ситуаций, соединённых бессоюзной и сочинительной связями. Ряд следствий, вытекающих из причин, названных в предыдущем контексте Пушкин оформляет катехизически (гл.4, ХХШ):
  Что было следствием свиданья?
  Увы, не трудно угадать!
Любви безумные страданья
Не перестали волновать
Младой души, печали жадной;
Нет, пуще страстью безотрадной
Татьяна бедная горит;
Её постели сон бежит;
Здоровье, жизни цвет и сладость,
Улыбка, девственный покой,
Пропало всё, что звук  пустой,
И меркнет милой Тани младость:
Так одевает бури тень
Едва рождающийся день.

В воле автора семантически углубить картину даже в рамках неоформленной системы пунктуации. В многокомпонентном предложении причинные отношения могут наслаиваться на семантику следования, представляя собой своеобразный каскад разноуровневых причин  (гл. 4, Х1У):
Но я не создан для блаженства: [ потому что]
Ему чужда душа моя;
Напрасны ваши совершенства: [потому что]
Их вовсе недостоин я,
Поверьте (совесть в том порукой),
Супружество нам будет мукой, [потому что]
Я сколько ни любил бы вас,
Привыкнув, разлюблю тотчас; [потому что]
Начнёте плакать: ваши слёзы
Не тронут сердца моего,
А будет лишь бесить его.

В одном предложении содержатся четыре блока причин / следствий, часто недифференцированно выражающих причинно-следственную обусловленность. В последнем случае двоеточие оформляет не причинные, а условно-временные отношения, но и они тоже находятся в ряду причин, перечисляемых героем.

Изъяснительные (дополнительные) отношения
На втором месте по частотности отмечены бессоюзные изъяснительные предложения. В этих предложениях вторая предикативная единица восполняет семантическую неполноту глагола-сказуемого в первой части со стороны дополнения:
…Чужой для всех, ничем  не связан,
Я думал: вольность и покой
Замена счастью.

Я знаю: в вашем сердце есть
И гордость и прямая честь.

Организующим диктум является глагол речи, мысли или аксиологической ЛСГ: 
Я знаю: дам хотят заставить
Читать по-русски. Право страх!

Я знаю: нежного Парни
Перо не в моде в наши дни.
Семантическая валентность аксиологического глагола может вмещать усложнённую структуру, в том числе и микротекст  (гл. 8,  ХLУ):
Я плачу… если вашей Тани
Вы не забыли до сих пор,
То знайте: колкость вашей брани,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь было власти,
Я предпочла б обидной страсти
И этим письмам и слезам.
К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам…
А нынче! – что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?

Татьяна провидческой душой поняла, что Онегин не  любит, а влюблён, поняла,  что импульсом к влюблённости явилась досада об упущенных когда-то возможностях завладения прекрасной игрушкой. В её отповеди просматривается и педагогическая цель: ты лучше,  освобождайся от «чувства мелкого» – желания взять, приобрести во что бы то ни стало,  это чувство недостойно тебя.
Такие предложения нередко оформляют невыраженную прямую речь:
Качая важно головою,
Соседы шепчут меж собою:
Пора, пора бы замуж ей!..

Я думал: вольность и покой
Замена счастью.

Отмечены изъяснительные  СБП с усложнённой второй смысловой частью. В данном случае по ведущей связи это сложносочинённое МСП:
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днём увижусь я…
В свою очередь изъяснительная бессоюзная связь может быть ведущей и в бессоюзном МСП (гл.6, ХХХ1У): 
Что ж, если вашим пистолетом
Сражён приятель молодой,
Нескромным взглядом иль ответом,
Или безделицей иной
Вас оскорбивший за бутылкой,
Иль даже сам в досаде пылкой
Вас гордо вызвавший на бой,
Скажите: вашею душой
Какое чувство овладеет,
Когда недвижим, на земле
Пред вами, с смертью на челе,
Он постепенно костенеет,
Когда он глух и молчалив
На ваш отчаянный призыв?

Изъясняемый глагол в модусной части может быть выражен имплицитно:
Татьяна любопытным взором
На воск потопленный глядит:
Он чудно вылитым узором
Ей что-то чудное гласит…

Она глядит: забытый в зале
Кий на бильярде отдыхал,
На смятом канапе лежал
Манежный хлыстик.

Упрямо смотрит он: она
Сидит покойна и вольна.

В предложении опущен фрагмент  [и видит, что]. Варианты имплицитных глаголов восприятия встречаются не раз как яркая примета разговорной стихии, имитируемой художественной тканью романа.

Сочетание изъяснительных и определительных отношений
Если вторая предикативная единица восполняет семантическую неполноту опорного слова первой части, выраженного существительным, содержащим сему процессуальности, то формируется синкретичная изъяснительно-определительная семантика. Одно предложение может выражать и изъяснительную, и изъяснительно-определительную семантику:
То видит он: на талом снеге,
Как будто спящий на ночлеге,
Недвижим юноша лежит,
И слышит голос (какой? о чём?):
Что ж? убит.

Редко встречаются определительные отношения, когда поясняется опорный субстантив в первой предикативной части СБП:
Проснулся он; ему приносят
Письмо: князь N  покорно просит
Его на вечер.

Пояснительные отношения
 Чрезвычайно разнообразно Пушкин использует сложные бессоюзные пояснительные предложения, чаще в форме многокомпонентных СБП. Пояснительные СБП обладают мощным потенциалом для выражения синкретичной семантики. Поясняемое – первая предикативная часть – структурируется местоименным компонентом с вмещающей функцией, в этот местоименный компонент вливается семантика поясняющего. Местоименный компонент может занимать позицию любого члена предложения в поясняемой части: подлежащего, дополнения, определения, обстоятельства, реже – сказуемого. Это и обеспечивает  позиционный фактор синкретизма в пояснительном СБП.
Пушкин широко использует разнообразные местоименные компоненты с вмещающей функцией в поясняемой части  (гл. 6, ХХХУШ):
А может быть и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.
…Но скоро всё переменилось:
Корсет, альбом, княжну Алину,
Стишков чувствительных тетрадь
Она забыла: стала звать
Акулькой прежнюю Селину
И обновила наконец
На вате шлафрок и чепец.
 (гл. 6, П):   
Всё успокоилось: в гостиной
    Храпит тяжёлый Пустяков
   С своей тяжёлой половиной;
  Гвоздин,  Буянов, Петушков
И Флянов, не совсем здоровый,
На стульях улеглись в столовой,
А на полу мосьё Трике,
В фуфайке, в старом колпаке.
Поясняемое слово в функции сказуемого (гл. 6, Х1Х):
Весь вечер Ленский был рассеян,
То молчалив, то весел вновь;
Но тот, кто музою взлелеян,
Всегда таков:  нахмуря бровь,
Садился он за клавикорды
И брал на них одни аккорды,
То к Ольге взоры устремив,
Шептал: не правда ль? я счастлив?
     Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О рождестве их навещать
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они.

Дейктический компонент может быть фразеологизированным:
Но так и быть: я сам себе
Противиться не в силах боле;
Всё решено: я в вашей воле
И предаюсь моей судьбе.

Вслед за Г.П. Ухановым считаем пояснительные отношения близкими к предикативным, особенно выражающим семантику тождества.  Сама этимология инвариантного пояснительного союза то есть имеет в основе предикативную конструкцию то есть Х. Союзные сложные пояснительные  предложения редко встречаются в художественном тексте, особенно поэтическом, зато бессоюзные пояснительные предложения довольно частотны во всех своих вариантах.  Пояснительные СБП характеризуются закреплённым порядком предикативных или смысловых частей: поясняемое и поясняющее. В составе поясняемого инвариантен дейктический компонент или его синонимы с инклюзивной функцией, вмещающей состав поясняющего. Таким образом, поясняющее наполняет смыслом и поясняемое слово, и поясняемую часть. Поясняться может и лексема с полным лексическим значением,  такие СБП Е.Н. Ширяев назвал объяснительными.  Уже Пушкин употребляет разновидность пояснительных  предложений – объяснительные  СБП. Если объясняемый компонент выражен субстантивом, к семантике пояснения  добавляется атрибутивная семантика:
     …Есть место: влево от селенья,
Где жил питомец вдохновенья,
Две сосны корнями срослись;
Под ними струйки извились
Ручья соседственной долины…

Иные нужны мне картины:
Люблю песчаный косогор,
Перед избушкой две рябины,
Калитку, сломанный забор,
На небе серенькие тучи,
Перед гумном соломы кучи
Да пруд под сенью ив густых,
Раздолье уток молодых;
   Теперь мила мне балалайка
Да пьяный топот трепака
Перед порогом кабака.

Пояснительно-объяснительные отношения ярче проявляются в границах строфы, оформляя ведущую связь в многокомпонентном предложении  (гл. 7, ХХХШ): 
Когда благому просвещенью
Отдавши более границ,
Со временем (по расписанью
Философических таблиц,
Лет чрез пятьсот) дороги,  верно,
У нас изменятся безмерно:
Шоссе Россию здесь и тут,
Соединив, пересекут,
Мосты чугунные чрез воды
Шагнут широкою дугой,
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды,
И заведёт крещёный мир
На каждой станции трактир.

Вторая смысловая часть даёт толкование знаменательному слову в первой части в рамках обстоятельственной семантики образа действия и одновременно, с точки зрения говорящего. Это  углубляет и расширяет семантику СБП, добавляя ему черты экспрессивности.  Между пояснительными и объяснительными СБП наблюдаются глубокие системные связи. Всякое объяснительное СБП может быть преобразовано в пояснительное СБП, так как объясняемый компонент, выраженный знаменательным словом с полным лексическим значением,  всегда можно заменить местоименным компонентом. 

Присоединительные отношения
Встретились в романе и присоединительные СБП, в которых структурирующие местоименные компоненты начинают вторую предикативную или смысловую часть, семантика первой части вмещается в дейксис второй  (гл.1, ХП):
Деревня, где скучал Евгений, 
Была прелестный уголок;
Там друг невинных наслаждений
Благословить бы небо мог.

Богат, хорош собою,  Ленский
Везде был принят как жених;
Таков обычай деревенский…

В этих СБП пояснение функционально сближается с присоединением. На первое место выдвигается целеустановка говорящего быть правильно и точно понятым. Автосемантичен первый компонент, а второй, факультативный по своей грамматической природе, содержит дейксис, инклюзивно вмещающий семантику первой части. Связующий  местоименный компонент может  занимать позиции разных  членов предложения во второй предикативной части.
Индивидуальной стилевой чертой Пушкина является употребление развёрнутого сравнения, вводимого дейксисом так, в форме второй смысловой части МСП или отдельного предложения (см. выше). Текстовая функция дейксиса синкретична, она совмещает присоединительную и сравнительную семантику:
И не проходит жар ланит,
Но ярче, ярче лишь горит…
Так бедный мотылёк и блещет
И бьётся радужным крылом,
Пленённый школьным шалуном;
Так зайчик в озиме трепещет,
Увидя вдруг издалека
В кусты припадшего стрелка.

Имлицитные синкретичные отношения
Сложные бессоюзные предложения семантически ёмки и часто совмещают несколько синтаксических значений, опирающихся на разнообразные несоюзные средства оформления синтаксической связи. Наиболее частотны следующие синкретичные значения:
– следование, пояснение  и  комментирование (гл.6, ХХХУШ - ХХХ1Х); строфа начинается пояснительным СБП:
А может быть и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.
Второе предложение по аналогии с первым Пушкин осознаёт как пояснительное, хотя структурные компоненты пояснения отсутствуют, и осложняет его семантикой комментирования:
           Прошли бы юношества лета:
В нём пыл души бы охладел.
Следующее предложение поясняет предыдущую строку уже на текстовом уровне:
Во многом он бы изменился,
Расстался б с музами, женился,
В деревне счастлив и рогат
Носил бы стёганый халат;
Узнал бы жизнь на самом деле,
Подагру б в сорок лет имел,
Пил, ел, скучал, толстел, хирел,
И наконец в своей постеле
Скончался б посреди детей,
Плаксивых баб и лекарей.
Синтаксические отношения между однородными сказуемыми, конечно, не только соединительные, это явно ощущает автор. Перед нами опять переходная структура между простым осложнённым и сложным бессоюзным предложением. Такие тончайшие переливы и градации семантики пояснения разными синтаксическими структурами постоянны. Отметим также, что Пушкин не выделяет определения, оторванные от подлежащего, явно нуждающиеся в обособлении, что,  кстати, допускает и ритм стиха.
Пояснение часто переплетается с причинной семантикой, когда в первой части употребляется лексема, не обязательно в позиции сказуемого, со значением эмоционального состояния:
Неосторожно,
Быть может, поступила я:
Меня с слезами заклинаний
Молила мать; для бедной Тани 
Все были жребии равны… –

Как именно неосторожно? Неосторожно поступила почему? Во второй смысловой части бессоюзная связь совмещает семантику результата и следствия.
Сложно определить имплицитно выраженную семантику, так как в конструкции отсутствуют логические звенья, восстанавливаемые из контекста:  
                     Мы время знаем
В деревне без больших сует:
Желудок верный наш брегет… (мы привыкли к тому, что)

Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он, как сурок,
Двойные стёкла, камелёк
Он ясным утром оставляет,
Несётся вдоль Невы в санях.

Совмещение значений  наблюдается чаще в многокомпонентном бессоюзном предложении:
Он видит: Терек своенравный
Крутые роет берега;
Пред ним парит орёл державный,
Стоит олень, склонив рога;
Верблюд лежит в тени утеса,
В лугах несётся конь черкеса,
И вкруг кочующих шатров
Пасутся овцы калмыков,
Вдали – кавказские громады.

Бессоюзная изъяснительная связь явно семантически осложнена, во всяком случае, прямая подстановка союза  что вряд ли возможна. Позиция отсутствующего дополнения восполняется блоком, состоящим из однотипных предложений.  Иногда требуется восстанавливать не один, а два союза со своими контекстами:
Теперь сомненья решены:  [потому что они договорились, что]
Они на мельницу должны
Приехать завтра до рассвета,
Взвести друг на друга курок
И метить в ляжку иль в висок.

Пушкин легко варьирует синонимичной союзной и бессоюзной связью, используя переходные структуры с частицами в союзной функции:
Богат, хорош собою, Ленский
Везде был принят как жених;
Таков обычай деревенский;
Все дочек прочили своих 
За полурусского соседа;
Взойдёт ли он, тотчас беседа
Заводит слово стороной
О скуке жизни холостой…

Частица ли в союзной функции выражает здесь условно-временные отношения. Известно, насколько часто в своей лирике Пушкин использует частицу ли  в функции условного союза.  Встречаются частицы в союзной функции только, лишь только, лишь. Некоторые из них стали временными союзами, выражающими семантику следования.
Нередко сложное бессоюзное предложение формирует целую строфу, выполняя разнообразные функции: описания внешней по отношению к герою среды или повествования, в котором герой играет свою роль (см. выше). Сложные бессоюзные предложения широко используются как средство построения прямого сюжетного фрагмента нарративного текста (гл. 5, ХХХУП-ХХХ1Х):
Но чай несут; девицы чинно
Едва за блюдечки взялись,
Вдруг из-за двери в зале длинной
Фагот и флейта раздались.
Обрадован музыки громом,
Оставя чашку чая с ромом,
Парис окружных городков,
Подходит к Ольге Петушков,
К Татьяне  Ленский; Харликову,
Невесту переспелых лет,
Берёт тамбовский мой поэт,
Умчал Буянов Пустякову.
Однообразный и безумный,
Как вихорь жизни молодой,
Кружится вальса вихорь шумный;
Чета мелькает за четой.
К минуте мщенья приближаясь,
Онегин, втайне усмехаясь,
Подходит к Ольге. Быстро с ней
Вертится около гостей,
Потом на стул её сажает,
Заводит речь о том о сём;
Спустя минуты две потом
Вновь с нею вальс он продолжает;
Все в изумленье. Ленский сам
Не верит собственным глазам.

Многообразие фрагментов общей картины деревенского бала собираются в усложнённые бессоюзные предложения-сгустки. Первое МСП – введение темы. Второе – приглашение на танец дам кавалерами. В третьем предложении на фоне кружащихся пар Онегин начинает выполнять задуманную каверзу. Конец предложения сочетается с переходом:
…Подходит к Ольге. Быстро с ней
Вертится около гостей…

Четвёртое простое предложение насыщено однородными акциональными сказуемыми – и последнее предложение – реакция окружающих и Ленского.  Драматургия сцены, происходящей у нас на глазах, выстраивается таксисными и аспектуальными характеристиками предикатов и компонентов с полупредикативным значением. Формируют сцену формы глаголов настоящего времени, совпадающего с моментов речи, но внутри рамки, осложняя её, используются формы совершенного вида прошедшего времени: раздаются звуки музыки и меняют картину бала. Процесс приглашения дам на танец тоже выражен формами настоящего времени, и вдруг: Умчал Буянов Пустякову… такие «перебивы» и создают живой динамизм картины.
Сложное бессоюзное предложение, формирующее онегинскую строфу, выражает объёмную, многоаспектную характеристику Ленского, которая скрепляется местоимениями третьего лица в роли подлежащих и дополнений (гл. 2, УП):
От хладного разврата света
Ещё увянуть не успев,
Его душа была согрета
Приветом друга, лаской дев;
Он сердцем милый был невежда,
Его лелеяла надежда,
И мира новый блеск и шум
Ещё пленяли юный ум;
Он забавлял мечтою сладкой
Сомненья сердца своего;
Цель жизни нашей для него
Была заманчивой загадкой,
Над ней он голову ломал
И чудеса подозревал.
Выделенная текстовая связь формирует особый  вид сложного бессоюзного предложения – комментирование. Классифицировали это предложение русские лингвисты только в конце ХХ века. Связующую функцию берёт на себя личное местоимение третьего лица во второй части СБП,  вмещающее содержание первой части.
В романе наблюдается много случаев неразличения синтаксических отношений, а, значит, и неразличение пунктуационных знаков.
Двоеточие при присоединительном сравнении:
Гремят отдвинутые стулья;
Толпа в гостиную валит:
Так пчёл из лакомого улья
На ниву шумный рой летит.
 Двоеточие при присоединении:
Но наше северное лето,
Карикатура южных зим,
Мелькнёт и нет: известно это,
Хоть мы признаться не хотим.
Сгусток имплицитно выраженных значений:
Довольный праздничным обедом,
Сосед сопит перед соседом;
Подсели дамы к камельку;
Девицы шепчут в уголку;
Столы зелёные раскрыты:
Зовут задорных игроков
Бостон и ломбер стариков,
И вист доныне знаменитый,
Однообразная семья,
Всё жадной скуки сыновья.
Первый блок-формант чаще более усложнен, чем второй, это противоречит общему правилу построения МСП. В самом деле, в подавляющем большинстве многокомпонентных ССП первый сочиненный блок представляет собой или простое предложение, или формант в виде СПП с одним постпозитивным придаточным, а второй блок значительно сложнее по сравнению с первым, причем в нем наблюдается гораздо большее разнообразие в использовании и дистрибуции синтаксических связей.
При сочетании трех типов связей в МСП выделить доминирующую, ведущую  часто бывает сложно, особенно тогда, когда в роли ведущей выступает бессоюзная связь. Дело в том, что бессоюзная связь может обладать разной “поглощающей” силой в зависимости от того, какую конструкцию она оформляет, существующую автономно, не зависящую от союзных структур и не соотносимую с ними, или синонимичную сложносочиненным или сложноподчиненным предложением.
Бессоюзная связь,  которая синонимически соотносится с сочинительной  связью и оформляет соединительно-перечислительные ряды, обладает наибольшей “поглощающей” силой, формирующей ведущую связь в МСП.   Такую же абстрактную семантику выражают  МСП с сопоставительным и противительным значением.

Создание диалога и полилога
Роман насыщен самыми разнообразными приёмами передачи чужой речи так как «поэтический текст живёт в пересекающемся поле многих семантических систем» (Ю.М. Лотман).  Прямая, косвенная речь, неотмеченная прямая речь, оформленная как сложное бессоюзное предложение, встречаются очень часто и составляют самый элементарный, первичный уровень полифонии романа  (гл. 3, ХХУ):
Не говорит она: отложим –
Любви мы цену тем умножим,
Вернее в сети заведём,
Сперва тщеславие кольнём
Надеждой, там недоуменьем
Измучим сердце, а потом
Ревнивым оживим огнём;
А то, скучая наслажденьем,
Невольник хитрый из оков
Всечасно вырваться готов.
Неотмеченная прямая речь представляет широкое поле для выражения авторских характеристик и тонких, замысловатых оценок, сделанных как бы от лица персонажа. Здесь автор сливается со своей героиней, через неё передаёт свои мысли и чувства, создавая мостик к несобственно-прямой речи, которая впервые в русской литературе в полном объёме проявляется в художественной ткани романа.
Широко и разнообразно Пушкин использует в поэтическом контексте диалог, используя элементы драмы в художественном описании и повествовании.  Диалог встречается не только как составной компонент создания несобственно-прямой речи, но и в других функциях. Вкрапления диалога перерастают в строфы, целиком состоящие из реплик действующих лиц. Поэтическая проза наполняется драматическим содержанием, читатель вовлекается в диалог героев. Принцип драмы начинает действовать в полной мере – действие непосредственно разворачивается перед глазами читателя.
Глава 3  открывается диалогом двух приятелей, и занимает этот диалог 1, П, Ш, 1У и У строфы. В строфах 1 и П диалог даётся без авторских комментариев, заканчивается он в Ш оборванной строфе, где пунктиром буквально в нескольких строках намечен приём в гостеприимном  доме  Лариных. В 1У и У строфах впечатления передаются опять без комментариев, только формой диалога, реплики которого тонко характеризуют молодых людей:
Скажи: которая Татьяна? –
«Да та, которая грустна
И молчалива, как Светлана,
Вошла и села у окна». –
«Неужто ты влюблён в меньшую?» –
 «А что?» – «Я выбрал бы другую,
Когда б я был, как ты, поэт»…
Интересно, что Ленский неосознанно соотносит образ Татьяны с популярным романтическим литературным образом. Тонко, изящно автор показывает несоответствие личностного содержания души поэта и заявок на него, поэтому на точное замечание Онегина последовала обида.
Далее в главе 3 читаем знаменитый диалог Татьяны с няней, в процессе которого она и осознаёт свою влюблённость (ХУП-ХХ).  Перед нами полная иллюзия естественной разговорной речи, характеризующей каждый персонаж по-своему. Автор не сопровождает эти диалоги никакими комментариями, выстраивая характеры персонажей интонационно и лексически, полностью погружаясь в стихию разговорной речи. Каждый персонаж имеет свои речевые особенности, и у читателя не возникает затруднений при различении говорящих. Диалоговые реплики характеризуют персонажи «от первого лица». Настоящий смысл своей речи ими, как правило, не осознаётся, зато внимательный читатель проницает вглубь внешней речи персонажей. В главе 4, строфах ХLУШ-ХL1Х читаем:
«Ну, что соседки? Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?» –
«Налей ещё мне полстакана…
Довольно, милый… вся семья
Здорова; кланяться велели.
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи, что за грудь!
Что за душа!.. Когда-нибудь
Заедем к ним; ты их обяжешь;
А то, мой друг, суди ты сам:
Два раза заглянул, а там
Уж к ним и носу не покажешь.
Да вот… какой же я болван!
Ты к ним на той неделе зван». –

«Я?» – «Да, Татьяны именины
В субботу. Оленька и мать
Велели звать, и нет причины
Тебе на зов не приезжать.» –
«Но куча будет там народу
И всякого такого сброду…» –
«И, никого, уверен я!
Кто будет там? своя семья.
Поедем, сделай одолженье!
Ну что ж?» – «Согласен». – «Как ты мил!»
Пространные реплики Ленского насыщены оценочной лексикой. Три раза встречаем  обращение милый, один раз – мой друг и рядом: какой же я болван! Нежная душа, не закалённая бурями жизни, не думающая голова, анализ ему недоступен, мысль скользит по поверхности и полностью подчиняется сиюминутным желаниям. На полшага вперёд он неспособен заглянуть. Похорошевшие плечи, грудь и душа Ольги для него одно и то же, впрочем, привлекательнее всё же плечи и грудь. Уровень бездумно живущего мотылька. Вопросы и реплики Онегина кратки, они контрастны эмоциональным, пространным репликам собеседника. Переходы дополняют иллюзию свободной разговорной речи.
Впечатление драматического действия находим в диалоге престарелых   Пашетты и Алины (гл.7, ХL1):
«Княжна, mon ange!» –  «Pachette!» –
                                                           «Алина!» –
«Кто б мог подумать?» – «Как давно!» –
«Надолго ль?» – «Милая! Кузина!» –
«Садись – как это мудрено!
Ей-богу, сцена из романа…» –
«А это дочь моя, Татьяна». –
«Ах, Таня! подойди ко мне –
Как будто брежу я во сне…
Кузина, помнишь Грандисона?» –
«Как, Грандисон?.. а, Грандисон!
Да, помню, помню.  Где же он?» –
«В Москве, живёт у Симеона;
Меня в сочельник навестил;
Недавно сына он женил.
И далее вся сорок вторая строфа  состоит из прямой речи московской кузины. Незамысловатая сцена встречи двух подружек, не видевших друг друга двадцать лет. И сразу после слов приветствия всплывает Грандисон. Читатель понимает, что все эти годы мечта о нём жила в душе матери Татьяны.
В последней строфе главы пятой диалог Ленского с Ольгой усложнён. Он выстроен как несобственно-прямая речь, состоящая из перемежающейся звучащей и внутренней речи:
Но ей нельзя. Нельзя? Но что же?
Да Ольга слово уж дала
Онегину.  О Боже, Боже!
Что слышит он? Она могла…
Возможно ль? Чуть лишь из пелёнок,
Кокетка, ветреный ребёнок!
Уж хитрость ведает она!
Уж изменять научена!
Этот приём позволяет прямо из диалога войти во внутренний мир персонажа, вскрыть бурю возмущения влюблённого Ленского. Диалог может выстраиваться по типу нарративного текста, как в главе 6, строфе ХХУП:
«Мой секундант? – сказал Евгений, –
Вот он: мой друг,  monsieur Guillot.
Я не предвижу возражений
На представление моё:
Хоть человек он неизвестный,
Но уж, конечно, малый честный».
Зарецкий губу закусил.
Онегин  Ленского спросил:
«Что ж, начинать?» – «Начнём, пожалуй», –
Сказал Владимир.  И пошли
За мельницу.
Диалоги встречаются  и в авторских отступлениях (гл. 4, ХХХП-ХХХШ), когда оформляется переход от нарративного текста к прямому диалогу:
Но тише! Слышишь? Критик строгий
Повелевает сбросить нам
Элегии венок убогий
И нашей братье рифмачам
Кричит: «Да перестаньте плакать
И всё одно и то же квакать,
Жалеть о прежнем, о былом:
Довольно, пойте о другом!» –
«Ты прав, и верно нам укажешь
Трубу, личину и кинжал,
И мыслей мёртвый капитал
Отвсюду воскресить прикажешь:
Не так ли, друг?» – «Ничуть. Куда!
Пишите оды, господа,

Как их  писали в мощны годы,
Как было встарь заведено…» –
«Одни торжественные оды!
И, полно, друг; не всё ль равно?
Припомни, что сказал сатирик!
«Чужого толка» хитрый лирик
Ужели для тебя сносней
Унылых наших рифмачей?» –
«Но всё в элегии ничтожно;
Пустая цель её жалка;
Меж тем цель оды высока
И благородна…» Тут бы можно
Поспорить нам, но я молчу:
Два века ссорить не хочу.
Незаметно воображаемый диалог переливается в слова автора, принимает форму повествования от первого лица. 
На наших глазах происходит слияние родов литературы: нарративного эпоса, личностной лирики и  драмы, создающей иллюзию непосредственного присутствия читателя при споре персонажей, даже находящихся за рамками романа, вне сюжета.
Иногда трудно понять, два или три лица участвуют в диалоге. В главе  7, строфе ХХУ1 в диалог вступают несколько лиц – мать Ларина и соседи:
«Не влюблена ль она?» – «В кого же?
Буянов сватался: отказ.
Ивану Петушкову – тоже.
Гусар Пыхтин гостил у нас;
Уж как он Танею прельщался,
Как мелким бесом рассыпался!
Я думала: пойдёт авось;
Куда! и снова дело врозь». –
«Что ж, матушка? за чем же стало?
В Москву, на ярмонку невест!
Там, слышно, много праздных мест». –
«Ох, мой отец! доходу мало». –
«Довольно для одной зимы,
Не то уж дам хоть я взаймы».
Ту же картину наблюдаем в строфе L1У:
Друг другу тётушки мигнули
И локтем Таню враз толкнули,
 И каждая шепнула ей:
«Взгляни налево поскорей». –
«Налево? где? что там такое?» –
«Ну, что бы ни было, гляди…
В той кучке, видишь? впереди,
Там, где ещё в мундирах двое…
Вот отошёл… вот боком стал…» –
«Кто? толстый этот генерал?»
Неуловимо диалог превращается в полилог (гл. 8, УП-1Х).  Лирический герой, озорной автор-повествователь, вспоминая прежние весёлые времена, представляет себя на бале, который вписывается в сюжетную ткань романа. Он первый задаёт вопрос:
Но кто это в толпе избранной
Стоит безмолвный и туманный?
Далее следует авторская характеристика:
Для всех он кажется чужим.
Мелькают лица перед ним,
Как ряд докучных привидений.

И дальше включается хор голосов, замечающих вернувшегося из дальних странствий Онегина:
Что, сплин иль страждущая спесь
В его лице? Зачем он здесь?
Кто он таков? Ужель Евгений?
Ужели он?.. Так, точно он.
– Давно ли к нам он занесён?

Следующая  УШ строфа – продолжающийся полилог удивлённых голосов, конечно, осуждающих героя:
Всё тот же он иль усмирился?
Иль корчит также чудака?
Скажите: чем он возвратился?
Что нам представит он пока?
Чем ныне явится? Мельмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,
Иль маской щегольнёт иной,
Иль просто будет добрый малый,
Как вы да я, как целый свет?
По крайней мере мой совет: (чей? – Л.Б.)
Отстать от моды обветшалой.
Довольно он морочил свет…
– Знаком он вам? – И да и нет.

Толпа на балу воспринимает Онегина по своим привычным меркам: жизнь – маска. Великосветская чернь признаёт своим только человека, привыкшего к маске, слившегося с ней: здесь это общее правило. Для них духовная эволюция заменена просто сменой очередной маски. В этот оживлённый полилог вступает автор. Он защищает своего героя:
Зачем же так неблагосклонно 
Вы отзываетесь о нём?..
И дальше идёт энергичное экспрессивное обличение привычной, докучной светской лжи.
Драматическое «действо», кульминационная точка романа разворачивается у нас на глазах в строфах ХУП-ХУШ. Перед нами готовый сценарий.  Несобственно-прямая речь переходит в диалог и в непроявленное действие, достигающее психологического апогея, но скрытое от глаз непосвященных:
«Ужели, – думает Евгений, – 
Ужель она? Но точно… Нет…
Как! из глуши степных селений…»
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На ту, чей вид напомнил смутно
Ему забытые черты.
«Скажи мне, князь, не знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?»
Князь на Онегина глядит.
«Ага! Давно ж ты не был в свете.
Постой, тебя представлю я». –
«Да кто ж она?» – «Жена моя». –

«Так ты женат!  не знал я ране
Давно ли?» – «Около двух лет». –
«На ком?» – «На Лариной». – «Татьяне!»–
«Ты ей знаком?» – «Я им сосед».–
«О, так пойдём же».  Князь подходит!
К своей жене и ей подводит 
Родню и друга своего.
Княгиня смотрит на него…
И что ей душу ни смутило,
Как сильно не была она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
 В ней сохранился тот же тон,
Был так же тих её поклон.

Заметим, что реплики Онегина «Так ты женат!», «Татьяне!» Пушкин обозначает восклицательными знаками. Мы привыкли в этих местах к вопросительной интонации. И насколько глубже воспринимается авторский вариант!

Формирование несобственно-прямой  речи

Интересно наблюдать, как легко, изящно, «воздушно»,  впервые в русской литературе формируется в  романе несобственно-прямая речь. Чужая речь в художественном произведении изображается двумя способами: «объективно» и «субъективно». Это или авторская речь, или речь, принадлежащая полностью сознанию персонажа, оформляемая без изменений. Это прямая речь или неотмеченная  прямая речь.  Роман насыщен прямой речью – одной из форм самовыражения персонажей. Реже встречается неотмеченная прямая речь:
То видит он: на талом снеге,
Как будто спящий на ночлеге,
Недвижим юноша лежит,
И слышит голос: что ж? убит.
 Несобственно-прямая речь как новый литературный приём создаётся в общем потоке «беззаботного» (Ю.М. Лотман) переключения  из одной  изобразительной системы в другую. Текст  насыщается многими голосами, в результате чего создаётся  художественный эффект сталкивания кажущихся несовместимыми художественных потоков. «Структура неощутима, пока она не сопоставляется с другой структурой или не нарушается».  «Чужое слово»  – это не только все виды и оттенки оформления чужой речи как лингвистического понятия. Это обилие литературных, бытовых цитат, идейно-политических и философских отсылок, постоянное сталкивание различных точек зрения и корректное, художественно оформленное отстаивание своего мнения. Эти многочисленные контексты, скрытые цитаты и реминисценции, гармонично и незаметно для глаза читателя включаемые в текст романа,  разрушают монологизм,  тяготеющий над поэтическим текстом. На наших глазах создаётся многоаспектный полилог, полифония поэтического текста. В основе этой многослойности голосов лежит языковая форма, та первичная языковая ткань, которая и рождает закодированные в ней художественные смыслы.
Несобственно-прямая речь воплощает в себе и объективное, и субъективное начала. Глубоко и всесторонне она исследована в монографии И.В. Артюшкова.  Пушкин предваряет появление и развитие несобственно-прямой речи в русской прозе, совмещая в синкретичной форме передачи чужой речи авторский и персонажный планы в неразрывное единство, когда в пределах одной конструкции «сохраняются акценты двух разнонаправленных голосов» (Л.С. Выготский). При передаче чужой речи Пушкину удаётся совместить информативность чужой речи с её многоаспектной авторской оценкой, сохраняя при этом индивидуальный характер речи персонажа. Ему первому удалось передать не только вербально оформленную речь персонажа и лирического героя, то разделяющую их, то сливающуюся в единое целое, но и речь внутреннюю, поток сознания. Именно Пушкин заложил основы медитативного рассуждения как эстетически оформленного выражения самого процесса мышления, которые затем развились в прозе Л. Толстого и Ф. Достоевского. В романе присутствуют почти все отмеченные И.В. Артюшковым в прозе Л. Толстого и Ф. Достоевского виды языкового оформления несобственно-прямой речи. Её разнообразные формы передают экспрессивные интонации голоса персонажа, смещение планов восприятия в повествовании: изменения временных и таксисных планов и значений временных форм глаголов-сказуемых, изменение модальных планов, введение лексики, характеризующей персонаж, включения стилистически маркированных компонентов, особенности интонационного оформления, многочисленные синтаксические экспрессивные структуры и т.д.
Несобственно-прямая речь в романе может быть элементарно выраженной в форме вопроса – ответа:
Бывало, он ещё в постеле:
К нему записочки несут.
Что? Приглашенья? В самом деле,
Три дома на вечер зовут:
Там будет бал, там детский праздник.
Куда ж поскачет мой проказник? – 
во внутреннюю речь персонажа вступает автор.
Несобственно-прямая речь может заявляться косвенной речью:
Онегин с первого движенья,
К послу такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов. (В тексте романа выделено курсивом)
Зарецкий встал без объяснений;
Остаться доле не хотел,
Имея дома много дел,
И тотчас вышел; но Евгений
Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой.

Этот курсив выражает всю глубину реакции человека  comme  il faut, с его небрежной холодностью, блеском и равнодушием, в том числе и к смерти. Отговорки Зарецкого передаются от лица автора. В Х и Х1 строфах мы узнаём о причинах душевного  недовольства Онегина самим собой, заглядывая вместе с автором в его душу.  Начинает автор:
И поделом: в разборе строгом,
На тайный суд себя призвав,
Он обвинял себя во многом…

Продолжает Онегин:
Во-первых, он уж был неправ,
Что над любовью робкой, нежной
Так подшутил вечор небрежно.
А во-вторых, пускай поэт
Дурачится; в осьмнадцать лет
Оно простительно.

Автор присоединяется к своему герою:
                             Евгений,
Всем сердцем юношу любя,
Был должен оказать себя
Не мячиком предосуждений,
Не пылким мальчиком, бойцом,
Но мужем с честью и с умом.

Два перехода обнаруживают волненье героя, передают сбивчивость его мыслей, растерянность, неуверенность в себе.  В Х1 строфе несобственно-прямая речь  (от лица Онегина) опять переходит в прямую:
Он мог бы чувства обнаружить,
А не щетиниться, как зверь;
Он должен был обезоружить
Младое сердце.  «Но теперь
Уж поздно; время улетело…
К тому ж – он мыслит – в это дело
Вмешался старый дуэлист;
Он зол, он сплетник, он речист…
Конечно, быть должно презренье
Ценой его забавных слов,
Но шёпот, хохотня глупцов…»

И далее автор опять сливается со своим героем:
И вот общественное мненье!
Пружина чести, наш кумир!
И вот на чём вертится мир!

Ни слова прямой авторской оценки. Образ автора присутствует молекулярным облачком, материализуя, проявляя мысли и чувства героя. Переходы между авторским комментарием и самовыражением героя неуловимы. Вкрапления авторской речи являются своеобразными ремарками, которые характеризуют внешнюю, видимую сторону происходящего и способствуют восприятию читателем внутренней напряжённой жизни персонажей.
 Пушкин заложил основы «субъектной многоплановости» (В.В. Виноградов), когда повествование постоянно динамически перемещается из сферы сознания одного персонажа в сферу сознания другого персонажа, когда событие описывается сквозь призму восприятия, преломления какого-либо персонажа. Авторская линия в данных фрагментах доминирует, несобственно-прямая речь не нарушает нарративного течения сюжета, хотя и ощущается разная интонация автора и персонажа. Пушкин сразу, без подготовки демонстрирует самый сложный вариант несобственно-прямой речи, когда объективный и субъективный компоненты сливаются, теряют свою специфику и создают глубинную неразделимую контаминацию, когда сливаются в единую амальгаму разные виды информации. Объективная информация, преломляясь через восприятие автора и персонажа, представляет собой информацию другого рода: субъективно-репрезентативную, оценочную, экспрессивную, эстетически переосмысленную. Двойная модальная оценка углубляет и осложняет нарратив и авторские интенции, а значит, и осложняет семантико-эстетический  шифр романа. Особенно ярко это проявляется в седьмой и восьмой главах, в которых структура  несобственно-прямой речи усложняется. Татьяна у дома Онегина (ХУ1). Строфа опять начинается с прямой речи:
Её сомнения смущают:
«Пойду ль вперёд, пойду ль назад?..
Его здесь нет. Меня не знают…
Взгляну на дом, на этот сад».

И далее читатель погружается во внутренний мир Татьяны, ощущает её волнение, смущение, боязнь, робость и всепобеждающее желание узнать любимого ближе, осознать его суть, понять его, а значит, и себя. О её душевном состоянии говорит автор:
И вот с холма Татьяна сходит,
Едва дыша; кругом обводит
Недоуменья полный взор…

Пушкин опять использует переход, выражающий крайнее внутреннее волнение героини. И далее, начиная с ХХ строфы, мы погружаемся полностью  в переживания Татьяны, передаваемые несобственно-прямой речью. Апогея несобственно-прямая речь достигает в ХХ1У строфе:
И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее – слава Богу –
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?

Все эти вопросы и оценки принадлежат прозревающей Татьяне, хотя и юной, но умной, тонкой, глубокой, изначально, от природы, понимающей  суть вещей и людей.  Её чистота, несовместимая с ложью, привычной, обыденной, позволяет ей разрывать плёнки лжи, не осознаваемой другими людьми.  Она инстинктивно чувствует гармонию мира и человека, то, что и как должно быть, чувствует нарушение гармонии в любимом облике. Впрочем, последний вопрос задаёт сам автор-повествователь  и удивляется ему.
Вообще трагедия Онегина в том, что глубина его личности несопоставима с глубиной личности Татьяны, да ещё любящей, провидящей, ясновидящей. От её проникающей силы духовного взора, невозможно ни скрыться, ни загородиться никакими модными масками. Её нравственная независимость от окружающего мира придаёт силы, недоступные другим – обыкновенным – людям. Это действительно «любимый идеал» Пушкина: в ней воплощено то, чего не хватало ему, чтобы защититься от «пустыни мрачной». Холод «чужих», отравляющий ему жизнь, зависимость от «мнений» презираемых им ничтожеств мучает его всю жизнь. Татьяна свободна от этой роковой зависимости, она просто её не замечает, потому что принимает, а не противостоит, принимает и отделяется от неё – не прорастает, она вне – сама по себе.  Она всё понимает интуитивно – и любит.  Безошибочно поймёт эгоистическую сущность и его масок, и его страсти через несколько лет.
В представленном микротексте находим множество структурно-семантических признаков несобственно-прямой речи: формы относительного времени, инверсию, различные средства лексической и синтаксической экспрессии: метафоры, восклицания-междометия, переходы, вопросительные предложения и ответы на них в форме ряда однородных членов предложения
В восьмой главе несобственно-прямая речь развёрнута гораздо шире и изощрённее. Она разнообразно создаёт полифонию главы. Несобственно-прямая речь выражает разнообразие иногда диаметрально противоположных оценок пропадавшего три года Онегина (УП-1Х). Каскад оценок структурирует автор-повествователь, защищая Онегина. На бале появляется Татьяна. Первая реакция Онегина выражена внутренней прямой речью, затем идёт диалог с князем (строфы ХУП-ХУШ). В строфе Х1Х мы видим внутреннюю реакцию Онегина:
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась
Иль стала вдруг бледна, красна…
У ней и бровь не шевельнулась;
Не сжала даже губ она. 
Онегин помнит, как бурно прореагировала Татьяна, когда он появился на её именинах. Буря чувств, охвативших Онегина, выражена в форме несобственно-прямой речи (строфа ХХ). Здесь планы автора и персонажа полностью сливаются:
Ужель та самая Татьяна,
Которой он наедине
В начале нашего романа,
В глухой, далёкой стороне,
В благом пылу нравоученья,
Читал когда-то наставленья,
Та, от которой он хранит
Письмо, где сердце говорит,
Где всё наруже, всё на воле,
Та девочка… иль это сон?..
Та девочка, которой он
Пренебрегал в смиренной доле,
Ужели с ним сейчас была
Так равнодушна, так смела?
Перед нами уже сформировавшийся «поток сознания», в котором объективная действительность изображается преломлённой через внутреннее потрясение Онегина. «Двуголосие» здесь разрушается, внутренний мир персонажа выдвигается на первый план, а сюжетный вектор нарратива отступает. Показательно семантическое усложнение местоименного компонента он. Форма лица даётся и с точки зрения автора, приобретает синкретичное значение «он+я» и одновременно воспринимается как внутренний голос Онегина, мыслящего о себе в третьем лице. Усложнён и временной план строфы: все временные формы выражают относительное время, организующееся не отношением к моменту речи, а сложными  таксисными отношениями  плана настоящего и прошедшего, передающими воспоминания персонажа.  У Пушкина всегда несобственно-прямая речь насыщена экспрессией.  И здесь ряды повторов сочетаются со средствами создания прерванного текста, умолчаниями, вопросительными предложениями без ответов.  Начиная со строфы ХХ1, внутреннее состояние Онегина включается в нарратив,  в сюжетное течение романа:
                                        …и скорей
Марает он ответ учтивый.
Что с ним? в каком он странном сне!
Что шевельнулось в глубине
Души холодной и ленивой?
Досада? суетность? иль вновь
Забота юности – любовь?
Кому принадлежат выделенные эпитеты? Может быть, и Онегину тоже. Хотя вряд ли.  Прямых авторских описаний, характеристик, оценок нет, авторское отношение выражено опосредованно, через оценочные суждения героя. В результате сложнейшей контаминации голосов, точек зрения автора и персонажей возникает внутренняя семантическая перспектива, эффект «самораскрытия» персонажей, обусловливающие многочисленные варианты восприятия разной глубины и сложности одного текста - художественного шифра.  Информационная ёмкость создаётся за счёт компрессии текста.
В строфах ХХП-ХХШ мы наблюдаем внешний фон любовной драмы. Пушкин расширяет количество персонажей вокруг Татьяны и Онегина за счёт лирических отступлений   (ХХ1У-ХХУ1). В строфе ХХУП автор говорит о внутреннем состоянии Онегина, не отказывая себе в сентенции, выраженной в форме довольно витиеватых сложных бессоюзных предложений, тонко обозначая нравственную подоплёку вспыхнувшей страсти Онегина:
О люди!  все похожи вы
На прародительницу Эву:
Что вам дано, то не влечёт;
Вас непрерывно змий зовёт
К себе, к таинственному древу:
Запретный плод вам подавай,
А без того вам рай не рай.
В строфе ХХУШ автор опять сливается с Онегиным, но по-другому, не так, как в строфе ХХ:
Как изменилася Татьяна!
Как твёрдо в роль свою вошла!
Как утеснительного сана
Приёмы скоро приняла!
Кто б смел искать девчонки нежной
В сей величавой, в сей небрежной
Законодательнице зал?
И он ей сердце волновал!
О нём она во мраке ночи,
Пока Морфей не прилетит,
Бывало, девственно грустит,
К луне подъемлет томны очи,
Мечтая с ним когда-нибудь
Свершить смиренной жизни путь!
Несомненно, девчонка – это от восхищённого автора. В личных местоимениях третьего лица опять сливается автор и персонаж, и к концу строфы перевешивает образ автора: только он знает о тайнах души Татьяны. И опять мы видим  максимальное наполнение синтаксической структуры экспрессией в форме сгущения однотипных восклицательных предложений. Персонаж представляет собой одновременно и субъект и объект своей внутренней речи – по сути, это высшая форма самовыражения, самообъективности. Читатель видит в один момент разные ракурсы единой точки зрения субъекта речи – субъективные (изнутри) и объективные (извне). Семантически текст максимально сгущается, так как минимальными языковыми средствами  выражается максимальная информация, которая может восприниматься с разной степенью глубины в зависимости от уровня развития  личности читателя.
Строфа ХХ1Х – развёрнутый авторский комментарий, и далее опять наблюдаем за движением сюжетного плана – читаем пространное и  страстное письмо Онегина. Элемент несобственно-прямой речи содержится и в конце строфы ХХХШ,  глазами Онегина мы видим реакцию Татьяны:
Вперил Онегин зоркий взгляд:
Где, где смятенье, состраданье?
Где пятна слёз?.. их нет, их нет!
Не сем лице лишь гнева след…
Строфа ХХХ1У продолжает несобственно-прямую речь:
Да, может быть, боязни тайной,
Чтоб муж иль свет не угадал
Проказы слабости случайной…
Всего, что мой Онегин знал…
Надежды нет!
Автор тонко вступает со своей репликой: Онегин меряет по себе. Ни истинное чувство любви – полного отказа от себя ради любимого человека, ни проявления этого чувства, альтруистического в своей основе, ему неведомы. Он просто другой – мельче, обыкновеннее. Но страдания помогают ему  измениться, его душа становится тоньше, многограннее.  И далее об изменениях в духовной жизни героя  нам рассказывает автор. Зима прошла в напряжённом духовном и интеллектуальном труде, в полном одиночестве, переосмыслении себя и своей жизни, переоценке её. Другим человеком весной устремляется Онегин к Татьяне. Здесь параллелизм тонко акцентирует тему пробуждения, обновления. Неостановимо возрождение новой жизни, новых надежд, строфы ХХХ1Х и ХL сливаются в едином потоке:
Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он, как сурок,
Двойные окна, камелёк
Он ясным утром оставляет,
Несётся вдоль Невы в санях.
На синих, иссечённых льдах
Играет солнце; грязно тает
На улицах разрытый снег.
Куда по нём свой быстрый бег

Стремит Онегин? Вы заранее
Уж угадали; точно так:
Примчался к ней, к своей Татьяне
Мо неисправленный чудак.
 К душевным страданиям Евгения мы непосредственно прикасаемся в начале ХL1 строфы: он перед Татьяной, не готовой к встрече с ним:
О, кто б немых её страданий
В сей быстрый миг не прочитал!
Кто прежней Тани, бедной Тани
Теперь в княгине не узнал!
Два риторических вопроса  раскрывают повзрослевшую душу Онегина: его сердце начинает видеть, провидеть, понимать  и искренне сочувствовать:
В тоске безумных сожалений
 К её ногам упал Евгений…
Надежды нет… Роман заканчивается на кульминационной точке духовной трагедии. Ценой огромных духовных потрясений, душевной боли и страданий, разочарования в себе и раскаяния в герое просыпается альтруистическое чувство. От влюблённости собственника (хочу и всё – дайте!) он совершил сложнейшее восхождение к истокам понимания истинной любви-самоотдачи.  Но… продолжения не будет.  Именно потому, что он понял главное: любовь – это не брать другого, а отдавать ему себя.
Таким образом, в романе представлена высокоорганизованная развёрнутая структура несобственно-прямой речи, сложнейший синкретизм всех видов авторской и персонажной речи. Пушкин использует многочисленные и разнообразные признаки несобственно-прямой речи :
– изменение временного плана, систему форм относительного времени;
– своеобразие грамматических показателей лица;
– своеобразие модального плана, когда отношение содержания высказывания к действительности выстраивается с точки зрения персонажа и автора одновременно;
– введение лексики, характеризующей персонаж;
– включение стилистически маркированных компонентов;
– широчайшее поле экспрессивных языковых средств, лексических и синтаксических;
– элементы медитативного текста в его тончайших переливах автор – персонаж.
Онегинская строфа как сложное синтаксическое целое 
Онегинская строфа, созданная Пушкиным, – это сгусток, корпускула  смысла, встроенный в общий сюжетный поток романа. Ю.М. Лотман ассоциирует структуру онегинской строфы со словом, в котором есть смысловой центр, «семантический «корень» строфы (первое четверостишие) и «суффиксальные» синтагматико-«флективные» значения». Думается, что такая прямая аналогия с морфемным составом слова вряд ли уместна. Перед нами не слово, а микротекст, имеющий несравненно более сложную структуру и семантику, как собственную, так и контекстную, в составе сюжетной ткани. Сложность коннотативных значений микротекста не идут в сравнение с самыми сложными коннотативными значениями слова в художественном контексте.  Однако филологическая перспективность мудрых замечаний Ю.М. Лотмана состоит в том, что он видит здесь диалектическую, динамическую бинарность языковой структуры, отмечая: «Разделение обширного повествовательного поэтического текста на постоянные строфические единицы, тем более на сложные строфы (октавы, «онегинская строфа»), создаёт определённую инерцию интонации, что, казалось бы, уменьшает удельный вес смыслового начала и увеличивает – музыкального, – если их можно в стихе противопоставлять. Но странный на первый взгляд парадокс: именно эти, с константной интонацией, строфические структуры оказываются наиболее удобными для речевых, нарочито «немузыкальных» жанров… Это, видимо, не случайно: монотонность строфической интонации служит фоном, на котором выделяется совершенно необычное для поэзии обилие прозаических интонаций, возникающих из-за разнообразия синтаксических структур. Говорные интонации получают антитезу в строфических и ощущаются поэтому резче, чем в обычной речи, – парадоксальное явление, хорошо знакомое каждому, кто читал  хотя бы «Евгения Онегина». Оживлённая непринуждённость («болтовня», по определению Пушкина) поэтической речи ощущается здесь очень резко».  Ю.М. Лотман сумел увидеть суть проблемы: возможности разворота, раскрытия  огромного семантического потенциала, предоставляемого структурой строфы.
 Достаточное количество литературоведческих и стиховедческих работ посвящено онегинской строфе, виртуозному варианту сонета, но никто не исследовал её как микротекст в структуре общего текста романа. Не претендуя на полноту решения проблемы, всё же попытаемся ответить на некоторые вопросы, анализируя  синтаксическую структуру онегинской строфы. Посмотрим, как гармонизируемая гением синтаксическая структура – оригинальный, изящный пушкинский сонет – позволяет расцвечивать «константную интонацию» строф, включающих 14 стихов. Отвлечёмся от особенностей рифмовок онегинской строфы, исследуем только её синтаксис. 
Чаще всего онегинская строфа состоит из двух-трёх предложений. Нередко возникают трудности даже при элементарном делении микротекста на отдельные предложения – настолько тесны синонимические связи в структуре строф между простыми и сложными предложениями. Показать.
Структура романа, состоящего из строф, следующая:
 глава 1:  2 3 4 4 2 2 3 1 2 1 4 5 4 2 2 5 2 3 1 2 2 4 1 2 1 3 5 6 4 3 3 4 4  1 2 1 2 2 3 2 2 3 3 4 5 2 4 1 4 2 2 5 2 3;
глава 2:  2 3 3 3 3 2 1 1 2 1 2 1 4  3 2 1 1 2 3 2 2 2 2 4 4 3 3 2 2 2 3 1 1 2 1 3 3 4 3 2;
глава 3:  1-П строфы – диалог, 2, 1У-У строфы – диалог, 3 3 4 2 2 3 3 2 2 4 ХУП-ХХ – диалог, 2 7 3 4 4 2 4 3 3 3 3 5 7 ХХШ-ХХУ – диалог, 4 3 7 3 3 2;
глава 4:  3 1 3 3 3, ХП-ХУ1 – прямая речь, 2 2 3 4 4 4 3 2 4 5 3 5 3 2 2 3 2 1 2, диалог,  4 1 3 1 2 1 3 2  4 3 5, 1УУШ-1У1Х – диалог, 6 2;
глава 5:  3 3 2 2 4 2 4 2 6 6 2 2 1 1 1 3 3 3 1 1 2 2 3 5  2 1 2 7 8 2 3 1 4 3 2 3 3 3 4 3 2 2;
глава 6:  6 4 1 2 1 2 3 3 3 3  4 2 4 2 3 3 3, стихи Ленского, 2 3 5, диалог, 3 2 5 7 4 5 5 2 1 4 3 3 3 3 1 2 3 5 5 3;
глава 7:  4 1 2 2 2 4 3 4 4 4 4 4 9 4 3 5 1 6 4 1 4 2 4, диалог,  4 1 5 4 3 4 2 2 3 4 3 3 4, диалог, 3 2 1 3 3 2 4 1 4 6 2 2 2;
глава 8:  2 1 4 1 2 6 2 1 2 2 2 4 2 1, диалог, 2 6 1 3 6 5 1 1 1 2 6 2 3 4 3 5 11 (несобственно-прямая речь), 1 4 3 6 4 4 2 5  6 4 4 6.
Глава 8 максимально насыщена несобственно-прямой речью, прямой речью, диалогами и монологами.  Строфы включают от одного простого до 11 предложений.
Некоторые строфы представляют собой простые предложения, например, простое предложение, осложнённое 13 однородными сказуемыми при едином подлежащем и модальном  вспомогательном глаголе (гл. 1, Х1):
Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять,
Пугать отчаяньем готовым,
Приятной лестью забавлять,
Ловить минуту умиленья,
Невинных лет предубежденья
Умом и страстью побеждать,
Невольной ласки ожидать,
Молить и требовать признанья,
Подслушать сердца первый звук,
Преследовать любовь и вдруг
Добиться тайного свиданья…
И после ей наедине
Давать уроки в тишине!
И сам молодой автор явно увлекается «милыми» воспоминаниями любовных побед и поражений, показывая читателю идеал в науке страсти нежной, которая превратилась в модную игрушку, своеобразный увлекательный спорт, разгоняющий повседневную тоску бессмысленного существования, наполняющий души великосветских шалопаев азартом неутомимого охотника. Заметим, что здесь полностью отсутствует негативный оценочный компонент.
Максимальный состав предложений – до одиннадцати – встречается только один раз.  Один  раз встретилось  девять и  два раза по восемь предложений, несколько чаще в строфе встречаются семь предложений. 
В главе восьмой строфе ХХХШ наблюдаем сгущение предложений  до 11. Это  обусловлено структурой, оформляющей прерванный текст, выражающей крайнее психологическое напряжение Онегина. Предложения в строфе или нераспространённые, или минимально распространённые, сгущение безглагольных предложений оформляет рамку строфы, акцентируя внимание читателя на внутреннем состоянии героя:
Ответа нет.  Он вновь посланье.
Второму, третьему письму
Ответа нет.  В одно собранье
Он едет; лишь вошёл… ему
Она навстречу.  Как сурова!
Его не видит, с ним ни слова;
У! как теперь окружена
Крещенским холодом она!
Как удержать негодованье
Уста упрямые хотят!
Вперил Онегин зоркий взгляд:
Где, где смятенье, состраданье?
Где пятна слёз?.. Их нет, их нет!
На сем лице лишь гнева след…
Строфа перенасыщена экспрессивными синтаксическими средствами: многочисленными переходами, инверсией, умолчаниями, сгущением восклицательных оценочных предложений, повтором вопросительных предложений, включением несобственно-прямой речи.
В главе 7 строфе ХУ Пушкин единственный раз использует в стихотворном романе структуру своей «рубленой» прозы (9 ПЕ), создавая классический параллелизм:
Был вечер.  Небо меркло.  Воды
Струились тихо.  Жук жужжал.
Уж расходились хороводы;
Уж за рекой, дымясь, пылал
Огонь рыбачий. В поле чистом,
Луны при свете серебристом
В свои мечты погружена,
Татьяна долго шла одна.
Шла, шла. И вдруг перед собою
С холма господский видит дом,
Селенье, рощу под холмом
И сад над светлою рекою.
Она глядит – и сердце в ней
Забилось чаще и сильней.
В первой части строфы создаётся впечатление некоей пародийности – на самого себя? Будущего или уже настоящего?
В строфах ХХУШ – ХХ1Х главы 5  наличие семи и восьми предложений обусловлено введением элементов полилога, прямой речи, динамичной структурой повествования, передающего общее праздничное напряжение разворачивающегося праздничного обеда и бала. Микротема распространяется на две строфы:
И вот из ближнего посада
Созревших барышень кумир,
Уездных матушек отрада,
Приехал ротный командир;
Вошёл… Ах, новость, да какая!
Музыка будет полковая!
Полковник сам её послал.
Какая радость: будет бал!
Девчонки прыгают заранее;
Но кушать подали. Четой
Идут за стол рука с рукой.
Теснятся барышни к Татьяне;
Мужчины против; и, крестясь,
Толпа жужжит, за стол садясь.

На миг умолкли разговоры;
Уста жуют. Со всех сторон
Гремят тарелки и приборы
Да рюмок раздаётся звон.
Но вскоре гости понемногу
Подъемлют общую тревогу.
Никто не слушает, кричат,
Смеются спорят и пищат.
Вдруг двери настежь. Ленский входит
И с ним Онегин. «Ах, творец! –
Кричит хозяйка: – наконец!»
Теснятся гости, всяк отводит
Приборы, стулья поскорей;
Зовут, сажают двух гостей.
Динамичную картину усиливают переходы, огромное количество глагольных форм с семантикой активного действия, простые  нераспространённые предложения, осложнённые рядами однородных сказуемых, эллиптические предложения, включение прямой речи. При средней усложнённости сложных бессоюзных предложений (2-3 предикативных единицы) количество предложений увеличивается за счёт употребления ряда неосложнённых восклицательных структур.
Онегинская строфа представляет разные варианты оформления идентичного языкового содержания. Именно здесь происходит творение первичного художественного смысла романа. Автор круто замешивает первозданную глину языка, творя его новое качество, интуитивно выбирая единственно точный вариант из синонимичных структур. Чаще всего встречаются односубъектные конструкции, которые оформляются или как простое предложение с однородными сказуемыми, или как сложное предложение бессоюзное или союзное с повторяющимся подлежащим (чаще всего он).  Такие переходные односубъектные структуры:  простое предложение с однородными сказуемыми – сложное бессоюзное или сложносочинённое предложение с идентичными подлежащими – микротекст, включающий два-четыре простых предложения с одним субъектом, – очень частотны. Иногда отделительные знаки выбираются произвольно, они вполне могли бы быть  заменимы запятыми с разделительной функцией. Только автор решает, какую синонимичную структуру выбрать в том или ином случае. Такие поля синонимичных структур позволяют ему легко и незаметно смещать, выбирать нужные акценты в нарративном течении романа, без усилия, одним нажатием «семантической клавиши» изменять тон, мелодию, ритм, отношение к описываемым ситуациям и героям.
Эффект напряжения сюжетного действия достигается   сочетанием простых предложений с однородными сказуемыми  и сложных бессоюзных предложений. Например, в главе 2 строфы УП, УШ, 1Х, Х, Х1 объединены темой описания и характеристики жизни и творчества Ленского. Местоимение он, выполняющее функцию текстового гиперонима,  сшивающее структуру строф, постоянно повторяется, но структурирует строфы по-разному. Гипероним конкретизируется не лексически, не рядами раскрывающих его синонимов, а синтаксически – сгущением сказуемых, характеризующих персонаж, разных по составу и выраженных глаголами разных ЛСГ. Строфу УП структурирует подлежащее он, строфу УШ – предикативная основа он верил, 1Х – он, Х – он пел. 
Строфы УП и УШ имеют форму многокомпонентных сложных бессоюзных предложений, но разной структуры. УП строфа представляет собой однотипное сложное бессоюзное предложение с элементами сочинения – перечислительной ряд односубъектных предикативных единиц  с семантикой одновременного проявления характеризующих ситуаций, последняя предикативная единица усложняет семантику,  является комментарием к предыдущим:
От хладного разврата свет
Ещё увянуть не успев,
Его душа была согрета
Приветом друга, лаской дев;
Он сердцем милый был невежда,
Его лелеяла надежда,
И мира новый блеск и шум
Ещё пленяли юный ум;
Он забавлял мечтою сладкой
Сомненья сердца своего;
Цель жизни нашей для него
Была заманчивой загадкой,
Над ней он голову ломал
И чудеса подозревал.
  Местоимение-подлежащее он варьируется в разных словоформах и в разных синтаксических позициях (подлежащего, несогласованного определения, дополнения, синкретичного дополнения и обстоятельства цели). Это позволяет избежать монотонности в описании, структурно разнообразить текст. Синтаксическая структура строфы допускает возможность семи предложений, но Пушкин сливает их все в одно.
Строфа УШ по ведущей связи тоже сложное бессоюзное предложение, однако обе его смысловые части представляют собой сложноподчинённые изъяснительные предложения с однородным соподчинением, экспрессия в строфе создаётся сгущением изъяснительных придаточных предложений и анафорой он верил:
Он верил, что душа родная
Соединиться с ним должна,
Что, безотрадно изнывая,
Его вседневно ждёт она;
Он верил, что друзья готовы
За честь его принять оковы
И что не дрогнет их рука
Разбить сосуд клеветника;
Что есть избранные судьбами
Людей священные друзья;
Что их бессмертная семья
Неотразимыми лучами
Когда-нибудь нас озарит
И мир блаженством одарит.

Повторы, организованные анафорой, создают мелодику возвышенных, пафосных  тонов. Несомненно, каждого из своих героев Пушкин наделил собственными тайными порывами, желаниями, мечтами, понятиями об идеале, молодыми иллюзиями, с частью которых он уже распрощался.  Это  позволяет автору иронизировать и над героем, и над собой. Ирония эта отдаёт горчинкой разочарования. Вспомним безоглядную устремлённость в будущее к «звезде пленительного счастья» – вместе  с друзьями-лицеистами – в стихотворении «К Чаадаеву».
В 1Х строфе та же самая описательная структура с ключевым словом он оформляется уже как текст и включает два предложения. Первое предложение воспринимается как тезис, раскрываемый вторым предложением. В первом предложении местоимение используется в косвенном падеже. Подлежащее он начинает отдельное второе предложение, второе он структурирует вторую смысловую часть многокомпонентного сложносочинённого предложения. Местоимение он в разных формах «сшивает» строфу так же, как в строфе УП:
Негодованье, сожаленье,
Ко благу чистая любовь
И славы сладкое мученье
В нём рано волновали кровь.
Он с лирой странствовал на свете;
Под небом Шиллера и Гете
Их поэтическим огнём
Душа воспламенялась в нём;
И муз возвышенных искусства,
Счастливец, он не постыдил:
Он в песнях гордо сохранил
Всегда возвышенные чувства,
Порывы девственной мечты
И прелесть важной простоты.

 Строфа Х напоминает по структуре строфу УШ, в ней анафорическая предикативная основа он пел  так же организует сложное бессоюзное предложение:
Он пел любовь, любви послушный,
И песнь его была ясна,
Как мысли девы простодушной,
Как сон младенца, как луна
В пустынях неба безмятежных,
Богиня тайн и вздохов нежных;
Он пел разлуку и печаль,
И нечто, туману даль,
И романтические розы;
Он пел те дальние страны,
Где долго в лоно тишины
Лились его живые слёзы;
Он пел поблёклый жизни цвет
Без малого в осьмнадцать лет.

Именно анафора организует и тонкую иронию автора. Однако за скрытой критикой «бледного» геттингенского романтизма можно различить уважение к собратьям по перу, в неполные «осьмнадцать лет» ищущих свои пути в литературном море. Были ли выделены в тексте первоисточника непременные черты этого течения: «и нечто, и туманну даль»?  В академическом издании эти слова выделены курсивом. Бог весть… Но структура строфы может сказать об очень многом, хранящемся за строкой. Такой структурой моносубъектной анафорической организации строфы Пушкин пользуется в самых напряжённых моментах сюжета  (гл. 8, ХХП):
Онегин вновь часы считает,
Вновь не дождётся дню конца.
Но десять бьёт; он выезжает,
Он полетел, он у крыльца,
Он с трепетом к княгине входит;
Татьяну он одну находит,
И вместе несколько минут
Они сидят.

Подлежащие он и они здесь воспринимаются как контекстуальная антитеза.
В строфе ХШ  главы второй находим ту же структуру, её сшивает местоимение они:
Но Ленский, не имев, конечно,
Охоты узы брака несть,
С Онегиным желал сердечно
Знакомство покороче свесть.
Они сошлись. Вода и камень
Стихи и проза, лёд и пламень
Не столь различны меж собой.
Сперва взаимной разнотой
Они друг другу были скучны;
Потом понравились; потом
Съезжались каждый день верхом
И скоро стали неразлучны.

Однако «шов» здесь минимален, потому что строфа максимально насыщена однородными сказуемыми, разными по составу, лексическими и контекстуальными антонимами.
Такое свободное варьирование синонимичными структурами и связями находим в разных главах, например, в главе 5, строфах   ХL1, ХLП, ХLШ:
Буянов, братец мой задорный,
К герою нашему подвёл
Татьяну с Ольгою; проворно
Онегин с Ольгою пошёл;
Ведёт её, скользя небрежно,
И наклоняясь ей шепчет нежно
Какой-то пошлый мадригал,
И руку жмёт – и запылал
В её лице самолюбивом
 Румянец ярче. Ленский мой
Всё видел: вспыхнул сам не свой;
В негодовании ревнивом
Поэт конца мазурки ждёт
И в котильон её зовёт.

Точка между двумя МСП усиливает, высвечивает скрытую антитезу: Онегин – Ленский.
Бессоюзная связь формирует разные структуры: сложное бессоюзное предложение, однородные сказуемые внутри простого осложнённого предложения, текстовые связи. Динамичный нарратив Пушкин часто создаёт  при помощи сложных предложений с семантикой результативности. В одном контексте он может использовать синонимичные сложносочинённые и бессоюзные предложения  (гл. 5, ХУШ):
Он знак подаст – и все хлопочут;
Он пьёт – все пьют и все кричат;
Он засмеётся – все хохочут;
Нахмурит брови – все молчат…
Второй способ синонимического переосмысления идентичной семантики и синонимичных синтаксических связей – употребление сочинительных союзов в текстовой функции. Например, строфа  ХL главы 3 могла бы быть оформлена как одно многокомпонентное сложносочинённое предложение, однако Пушкин формирует строфу как микротекст, включая в неё  три предложения:
Они поют, и, с небреженьем
Внимая звонкий голос их,
Ждала Татьяна с нетерпеньем,
Чтоб трепет сердца в ней затих,
Чтобы прошло ланит пыланье.
Но в персях то же трепетанье.
И не проходит жар ланит,
Но ярче, ярче лишь горит.

Неуловимый сдвиг в структуре, и впечатление «пылающей» Татьяны становится ярче.
Довольно часто онегинская строфа включает многокомпонентные  сложные предложениями с разными типами связи. По ведущей связи они могут быть и сложносочинёнными, и сложноподчинёнными, и сложными бессоюзными (гл. 5, УП):
Что ж? тайну прелесть находила
И в самом ужасе она:
Так нас природа сотворила,
К провуречию склонна.
Настали святки.  То-то радость!
Гадает ветреная младость,
Которой ничего не жаль,
Перед которой жизни даль
Лежит светла, необозрима;
Гадает старость сквозь очки
У гробовой своей доски,
Всё потеряв невозвратимо;
И всё равно: надежда им
Лжёт детским лепетом своим.
Из четырёх предложений строфу структурирует четвёртое усложнённое бессоюзное, которое формирует скрытую антитезу младость – старость. Такое сочетание простых нераспространённых и сложных многокомпонентных предложений помогает незаметно варьировать ритмом и мелодикой не только отдельной строфы, но и больших фрагментов текста, неуловимо менять напевную и говорную мелодики.
Структурно-семантическим центром  строфы чаще бывают именно многокомпонентные предложения. И здесь автор свободен в определении облика микротекста, интуитивно он выбирает наиболее точную форму из предложенных ему языковой системой нескольких синонимичных. Центр микротекста – противительный союз но, создающий антитезу внутри строфы, может соединять как две смысловые части в одно многокомпонентное предложение с ведущей сочинительной связью, так и микротекст, включающий два отдельных сложных предложения, в этом случае союз приобретает текстовую функцию (гл. У,  ХLП):
        Мазурка раздалась.  Бывало,
Когда гремел мазурки гром,
В огромной зале всё дрожало,
Паркет трещал под каблуком,
Тряслися, дребезжали рамы;
Теперь не то; и мы, как дамы,
Скользим по лаковым доскам.
Но в городах, по деревням
Ещё мазурка сохранила
Первоначальные красы:
Припрыжки, каблуки, усы
Всё те же;  их не изменила
Лихая мода, наш тиран,
Недуг новейших россиян.

Похожая структура может быть оформлена как МСП  (гл. 2, ХХШ), где противительный союз формирует энтимему в сочетании с переходом:
Всегда скромна, всегда послушна,
Всегда как утро весела,
Как жизнь поэта простодушна,
Как поцелуй любви мила,
Глаза как небо голубые;
Улыбка, локоны льняные,
Движенья, голос, лёгкий стан,
Всё в Ольге… но любой роман
Возьмите и найдёте, верно,
Её портрет: он очень мил,
Я прежде сам его любил,
Но надоел он мне безмерно.

Вот эти тончайшие нюансы синтаксической формы, интуитивно ощущаемые автором и безошибочно предпочитаемые им в каждом определённом случае, и создают ту волшебную лёгкость, которая никем недостижима до сих пор. 
Довольно часто строфы начинаются текстовыми союзами, в основном противительными, задающими импульсы внутреннему движению сюжета «за строфой» (гл. 7, ХХХУ):
Зато зимы порой холодной
Езда приятна и легка.
Как стих без мысли в песне модной,
Дорога зимняя гладка.
Автомедоны наши бойки,
Неутомимы наши тройки,
И вёрсты, теша праздный взор,
В глазах мелькают, как забор.
К несчастью, Ларина тащилась,
Боясь прогонов дорогих,
Не на почтовых, на своих,
И наша дева насладилась
Дорожной скукою вполне: 
Семь суток ехали оне.

Микротекст в этом случае имеет чётко выраженную структуру. Первое предложение заявляет его тему, связанную с предыдущим контекстом,  которая постепенно развивается, конкретизируется, включается в нарративную линию сюжета.
Самыми частотными являются строфы, включающие два-три предложения, сложных и простых. Строфы, состоящие из двух предложений, строятся по следующим моделям. 
1. Простое предложение или бипредикатное сложное в начале строфы – развивающее его усложнённое предложение. Второе предложение может быть или сложным многокомпонентным, или двукомпонентным с сильно осложнёнными частями. Второй вариант встречается чаще, включая лексические компоненты нарративной линии романа (1, У):
Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь,
Так воспитаньем, слава Богу,
У нас не мудрено блеснуть.
Онегин был по мненью многих
(Судей решительных и строгих)
Учёный малый, но педант,
Имел он счастливый талант
Без принужденья в разговоре
Коснуться до всего слегка,
С учёным видом знатока
Хранить молчанье в важном споре
И возбуждать улыбку дам
Огнём нежданных эпиграмм.
Первое предложение может выражаться одним - двумя стихами, называя микротему, которая  развивается вторым усложнённым предложением (гл. 4, ХХУП):
Поедет ли домой, и дома
Он занят Ольгою своей.
Летучие листки альбома 
Прилежно украшает ей:
То в них рисует сельски виды,               
Надгробный камень, храм Киприды,
Или на лире голубка
Пером и красками слегка;
То на листках воспоминанья
Пониже подписи других
Он оставляет нежный стих,
Безмолвный памятник мечтанья,
Мгновенный думы долгий след,
Всё тот же после долгих лет.
Первые предикативные единицы усложнённого бессоюзного предложения являются двусоставными неполными, продолжая ряд однородных сказуемых первого предложения. Точка после второго сказуемого поставлена только по воле автора, чётко членящего строфу на две части.
Такие  структуры характерны для авторских отступлений (1, LУ1):
Цветы, любовь, деревня, праздность,
Поля! я  предан вам душой.
Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт,
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом.
Первое предложение, содержащееся в двух стихах, является тезисом, который раскрывается содержанием последующего усложнённого СПП.
В нарративе подавляющее большинство  предложений разного типа  моносубъектны, что тоже говорит об их переходном статусе (гл. 8, ХШ):
Им овладело беспокойство,
Охота к перемене мест
(Весьма мучительное свойство,
Немногих добровольный крест).
Оставил он своё селенье,
Лесов и нив уединенье,
Где окровавленная тень
Ему являлась каждый день,
И начал странствия без цели,
Доступный чувству одному;
И путешествия ему,
Как всё на свете надоели;
Он возвратился и попал,
Как Чацкий, с корабля на бал.
МСП находится в отношениях следствия с первым предложением и тоже может быть вариативно представлено тремя отдельными предложениями, но выступает как одно.
2. Строфа делится примерно пополам. Такая структура ССЦ тоже встречается часто  (гл. 2, У1):
В свою деревню в ту же пору
Помещик новый прискакал
И столь же строгому разбору
В соседстве повод подавал:
По имени Владимир Ленский,
С душою прямо геттингенской,
Красавец, в полном цвете лет,
Поклонник Канта и поэт.
Он из германии туманной
Привёз учёности плоды:
Вольнолюбивые мечты,
Дух пылкий и довольно странный,
Всегда восторженную речь
И кудри чёрные до плеч.
     3. Усложнённое предложение в начале строфы – и подводящее ему итог более простое по структуре. Такие строфы обычно содержат внутреннюю антитезу (гл. 3, Х):
Воображаясь героиней 
Своих возлюбленных творцов,
Кларисой, Юлией, Дельфиной,
Татьяна в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит,
Она в ней ищет и находит
Свой тайный жар, свои мечты,
Плоды сердечной полноты,
Вздыхает и, себе присвоя
Чужой восторг, чужую грусть,
В забвенье шепчет наизусть
Письмо для милого героя…
Но наш герой, кто б ни был он,
Уж верно был не Грандисон.
Вторая меньшая по объёму часть осознаётся как вывод.
Строфы, включающие два предложения, представляют следующий структурный рисунок:
Глава 1 – 1) У, ХУП, ХХ, ХХШ, ХХУП,  LП, LУ1,  LУП, L1Х;
                 2) У1, ХУШ, ХХ1У, ХХХУШ,  Х LШ,   ХLУ1;
                  3)  Х L1У,  ХLУП;
Глава 2 – 1) 1, 1Х, Х1, ХУ, ХХП, ХХ1Х;
                  2) У1, ХУ1, ХХ, ХХ1, ХХУШ, ХХХ,  ХL;
                   3) ХУШ, ХХШ, ХХХ1У;
Глава 3 – 1) Х, ХУ, ХХ, ХХУ, ХХХШ;
                 2) Х1У,  ХL1;
                 3) Х;
Глава 4 –  1) Х1Х, ХХУП, ХХ1Х, ХХХ1,  ХL,  L1;
                   2) ХШ, ХХ1У,   ХL1У;
                   3) нет;
Глава 5 –   1) Ш, Х1, ХХ1, ХХП, ХХУ, ХХУП, ХХХУ,  ХLУ;
                   2) 1У, ХП;
                   3) ХХХ,  ХL1У;
Глава 6 – 1) 1У;
                 2) У1, ХШ, ХУ, ХХХШ;
                 3)  ХLП;
Глава 7 – 1) ХХХ1У,  ХL1У,  LШ,  L1У,  LУ;
                 2) Ш, ХХХШ;
                  3) 1У, У, ХХ1У,  ХLУШ;
 Глава 8 –  1) У1, 1Х, ХШ, ХУП;
                   2)  1, Х1, ХП, ХУ, ХУШ, ХХ1Х;
                    3) нет.
На втором месте по частотности находятся строфы, состоящие из трёх предложений:
Глава 1: П, УП, ХХ1, ХХ1Х, ХХХШ, ХХХ1У, ХLУ, ХLУШ, ХL1Х, LХ.
Глава 2: П, Ш, У, Х1У, Х1Х, ХХ1У-ХХУ1, ХХХ1, ХХХУ1, ХХХУП, ХХХ1Х.
Глава 3: У1, УП, Х1, ХП, ХШ, ХХП, ХХУП, ХХУШ, ХХ1Х, ХХХ, ХХХУ1, ХХХ1Х. 
Глава 4: 1-УП, 1Х, Х1, Х1У, ХУШ, ХХШ, ХХУ, ХХУШ, ХХХУ1,  ХLП, ХLУ1.
Глава 5: 1, П, Х1У – ХУШ, ХХШ, ХХХ1, ХХХ1У – ХХХ1Х, ХL,  ХLП.
Глава 6: УШ, Х1Х, Х,  Х1, ХУШ, Х1Х, ХХ,  ХХ1У, ХХХУ1 -  ХL,  ХLШ, ХLУ1.
Глава 7: УП, ХУП, ХХХ1, ХХХУ, ХХХУП, ХХХУШ, ХLШ,  ХLУ1, ХLУП, L.
Глава 8: ХХ1, ХХХ, ХХХП, ХХХУП, ХХХ1Х, ХLП,  ХL1У.
Примерно половина строф, состоящих из трёх предложений, отмечена в авторских отступлениях. Четверть содержит прямые авторские описания: внешнего антуража, ситуации, обстановки, внутреннего мира героев. Около трети строф включают синонимичные переходные структуры, которые могли бы быть оформлены взаимозаменяемыми и одним многокомпонентным, и двумя, и четырьмя, и пятью сложными и простыми отдельными предложениями.
Строфы, включающие три предложения, нередко выполняют пейзажную функцию в сюжете. Пейзаж, создающий эмоциональный фон, выстраивается  параллельно  нарративному эпизоду.  Пейзаж в трёх главах из восьми  (2, 5, 7) открывает главу, это описание-экспозиция – по форме сложное синтаксическое целое, включающее связанные структурно и семантически два-три, реже четыре  бессоюзных многокомпонентных предложения с завершающим союзом и (гл. 2, 1):
Деревня, где скучал Евгений,
Была прелестный уголок;
Там друг невинных наслаждений
Благословить бы небо мог.
Господский дом уединённый,
Горой от ветра ограждённый,
Стоял над речкою.  Вдали
Пред ним пестрели и цвели
Луга и нивы золотые,
Мелькали сёла; здесь и там
Стада бродили по лугам,
И сени расширял густые
Огромный запущённый сад,
Приют задумчивых дриад.
Начало главы седьмой:
Гонимы вешними лучами,
С окрестных гор уже снега
Сбежали мутными ручьями
На потоплённые луга.
Улыбкой ясною природа
Сквозь сон встречает утро года;
Синея блещут небеса.
Ещё прозрачные, леса
Как будто пухом зеленеют.
Пчела за данью полевой
Летит из кельи восковой.
Долины сохнут и пестреют;
Стада шумят и соловей
Уж пел в безмолвии ночей.
Мелодика таких описаний, как правило, расцвечивается  одним или несколькими переходами, делающими описание живым. Такие пейзажные стяжки находим и в середине глав.  Иногда микротема начинается в одной строфе, а заканчивается в другой. Меняющаяся объективная действительность высвечивает переливы настроения, душевную и духовную эволюцию героев (гл. 7, ХХ1Х-ХХХ):
Вот север, тучи нагоняя,
Дохнул, завыл – и вот сама
Идёт волшебница зима. 

Пришла, рассыпалась; клоками
Повисла на суках дубов;
Легла волнистыми коврами
Среди полей, вокруг холмов;
Брега с недвижною рекою
Сровняла пухлой пеленою;
Блеснул мороз. И рады мы
Проказам матушки зимы.
Не радо ей лишь сердце Тани.
Структурно-семантическая  цельность позволила осознавать эти микротексты как отдельные произведения в адаптированных детских и школьных изданиях.
В строфах очень чётко формируются два основных функциональных типа речи:  повествование и описание.
Повествование может быть чрезвычайно динамичным (глава 5, сон Татьяны  или гл. 6,  ХХ1Х):
Вот пистолеты уж блеснули,
Гремит о шомпол молоток.
В гранёный ствол уходят пули,
И щёлкнул в первый раз курок.
Вот порох струйкой сероватой
На полку сыплется. Зубчатый,
Надёжно ввинченный кремень
Взведён ещё.  За ближний пень
Становится Гильо смущённый.
Плащи бросают два врага.
Зарецкий тридцать два шага
Отмерил с точностью отменной,
Друзей развёл по крайний след,
И каждый взял свой пистолет.
Прозрачная структура повествования не отягощена  таксисными отношениями и семантическими осложнениями. Повествование создают только соотношения форм многочисленных глаголов-сказуемых. Аспектульность следующих друг за другом действий задают формы совершенного вида, но наряду с ними Пушкин свободно использует формы несовершенного вида, которые тем не менее передают семантику следования и углубляют, оживляют динамику ситуации, более того, создают впечатление неотвратимости совершаемого, предчувствие страшного конца.
Описание, на первый взгляд,  семантически не осложнённое, всё-таки содержит некую тайну, например (гл. 5, 1):
В тот год осенняя погода
Стояла долго на дворе,
Зимы ждала, ждала природа.
Снег выпал только в январе
На третье в ночь. Проснувшись рано,
В окно увидела Татьяна
Поутру побелевший двор, 
Куртины, кровли и забор,
На стёклах лёгкие узоры,
Деревья в зимнем серебре,
Сорок весёлых на дворе
И мягко устланные горы
Зимы блистательным ковром.
Всё ярко, всё бело кругом.
И здесь описание семантически осложняется, так как первое предложение таксисно выражает ситуацию, которая происходила до того, как читатель видит первое зимнее утро, и видит он его глазами Татьяны. Во второй строфе повествование и описание синкретично переплетаются, создавая динамизм разной степени. Ситуация вроде бы описывается, но в процессе её живой жизни и в восприятии Татьяны. Это она выбирает фрагменты ясного зимнего утра.
Переливы описания и повествования совершенно незаметны, буквально пронизывают строфы:
Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь;
Его лошадка, снег почуя,
Плетётся рысью как-нибудь;
Бразды пушистые взрывая,
Летит кибитка удалая;
Ямщик сидит на облучке
В тулупе, в красном кушаке.
Вот бегает дворовый мальчик,
В салазки жучку посадив,
Себя в коня преобразив;
Шалун уж заморозил пальчик:
Ему и больно и смешно,
А мать грозит ему в окно.
Рамка микротекста, задаваемая номинативным предложением, превращается в действительную раму, внутри которой живёт живая жизнь в её многообразном движении: плетётся лошадка, летит кибитка, бегает мальчик…
Описание и повествование в одной строфе сочетаются с рассуждением.  Так, в главе 1 авторские отступления занимают большее количество строф, большинство из которых включают по три-четыре предложения. Есть такие строфы, которые выстраиваются как медитативный микротекст - рассуждение, например, строфа L. Тема его задаётся в первом вопросительном предложении. Свободная форма романа творится при помощи вопросно-ответной структуры, одновременно имеющей и разговорную, и античную риторическую этимологию:  
           Придёт ли час моей свободы?
Пора, пора! – взываю к ней;
Брожу над морем, жду погоды,
Маню ветрила кораблей.
Под ризой бурь, с волнами споря,
По вольному распутью моря
Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии
И средь полуденный зыбей,
Под небом Африки моей
Вздыхать о сумрачной России,
Где страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.
Последнее предложение строфы почти всегда сложное, усложнённое, так как оно развивает медитативное рассуждение. Такие микротексты характерны для  авторских отступлений. Конец  главы 1 представляет сгустки микротекстов, однако  LУ-L1Х строфы устроены по-разному, ни в одной строфе структуры не повторяются. Строфа LУ состоит из четырёх предложений, последнее из которых, вопросительное, структурно обусловливает следующую строфу, которая включает два предложения: тезис и его развитие. Строфа LУП имеет характер дополнительного замечания к сказанному:
Замечу кстати: все поэты –
Любви мечтательной друзья.
Она состоит из трёх предложений, третье из которых с прямой речью, формирующей вопрос, и перетекает в следующую LУШ строфу, продолжающей вопросы друзей. Живой диалог заканчивается эмоциональным ответом лирического героя:
Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил
Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя вослед,
А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем;
Но я, любя, был глуп и нем.
Совсем молодым человеком поэт интуитивно понимает Божественную особенность своей Музы, не связанной с влюблённостями и «любовями», предназначенной для чего-то иного.
 Строфа L1Х  включает два многокомпонентных предложения с разными типами связи, но первое из них состоит из трёх нераспространённых частей и занимает два стиха, а второе сильно усложнено, так как выражает результат-следствие нового духовного состояния лирического героя:
Прошла любовь, явилась муза,
И прояснился тёмный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует,
Перо, забывшись, не рисует,
Близ неоконченных стихов,
Ни женских ножек, ни голов;
Погасший пепел уж не вспыхнет//,
Я всё грущу; но слёз уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет;
Тогда-то я начну писать
Поэму песен в двадцать пять.
МСП с ведущей бессоюзной связью, передаёт рефлексию автора: ищу, пишу – я грущу, но слёз уж нет – и опирается не на синтаксические связи, а на ключевые слова. Первая смысловая часть – МСП с сочинительной и бессоюзной связью; вторая – по ведущей связи сложносочинённое противительное предложение.
Последняя  LХ строфа первой главы состоит из трёх объёмно примерно равных предложений. Она подводит итоги целой эпохе духовной жизни взрослеющего и мудреющего поэта. Новое, главное в творчестве Пушкина детище выходит в свет – к невским берегам.
Элементы медитативного текста находим в конце главы второй (ХХХ1Х-ХL):
Покамест упивайтесь ею,
Сей лёгкой жизнию, друзья!
Её ничтожность разумею
И мало к ней привязан я;
Для призраков закрыл я вежды;
Но отдалённые надежды
Тревожат сердце иногда:
Без неприметного следа
Мне было б грустно мир оставить.
Живу, пишу не для похвал;
Но я бы, кажется, желал
Печальный жребий свой прославить,
Чтоб обо мне, как верный друг,
Напомнил хоть единый звук.
Первые два стиха содержат развёрнутое обращение. Остальной объём строфы содержит два сложных моносубъектных предложения, в которых ключевое подлежащее я выражается разнообразными синтаксическими синонимами (двусоставными, односоставными определённо-личными, безличными предложениями). Анафорическая структура может создавать микротекст, опираясь и на вводные компоненты. Равномерная интонационная синусоида перебивается  переходами (гл. 6, ХХХУП):
Быть может, он для блага мира
Иль хоть для славы был рождён;
Его умолкнувшая лира
Гремучий непрерывный звон
В веках поднять могла. Поэта
Быть может, на ступенях света
Ждала высокая ступень.
Его страдальческая тень,
Быть может, унесла с собою
Святую тайну, и для нас
Погиб животворящий глас,
И за могильною чертою
К ней не домчится гимн времён,
Благословение племён.
Довольно часто наблюдаем катехизическое строение медитативного рассуждения  в авторских отступлениях (4, ХLШ):
          В глуши что делать в эту пору?
Гулять? Деревня той порой
Невольно докучает взору
Однообразной наготой.
Скакать верхом в степи суровой?
Но конь, притупленной подковой
Неверный зацепляя лёд,
Того и жди, что упадёт.
Сиди под кровлею пустынной,
Читай: вот Прадт, вот Вальтер Скотт.
Не хочешь? – проверяй расход,
Сердись иль пей, и вечер длинный
Кой-как пройдёт, а завтра то ж,
И славно зиму проведёшь.
Вторая часть микротекста оформлена модально сходным с вопросительными побудительными предложениями.
Чаще медитативное рассуждение представлено в своём текстовом выражении – именно как текст (строфа LУП), включающий тезис, метафорически выраженные аргументы и вывод в форме вопросительных предложений:
Замечу кстати: все поэты –
Любви мечтательной друзья.
Бывало, милые предметы
Мне снились, и душа моя
Их образ тайный сохранила;
Их после муза оживила:
Так я, беспечен, воспевал
И деву гор, мой идеал,
И пленниц берегов  Салгира.
Теперь от вас, мои друзья,
Вопрос нередко слышу я:
         «О ком твоя вздыхает лира?
Кому, в толпе ревнивых дев,
Ты посвятил её напев?
Первое предложение воспринимается как тезис, второе – многокомпонентное – содержит первый аргумент, третье – с прямой речью – второй аргумент. Текст имплицитно «заряжен» антитезой я – друзья, мои – их, я – вы и т.д.  Многочисленные члены этой оппозиции выступают в первую очередь в роли связующих средств, создают напряжение дискуссионности.
LУШ строфа, продолжая вопросы предыдущей, опять представляет вопросно-ответное катехизическое строение:
Чей взор, волнуя вдохновенье,
Умильной лаской наградил
Твоё задумчивое пенье?
Кого твой стих боготворил?»
И, други, никого, ей-богу!
Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил
Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя вослед,
А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем;
Но я, любя, был глуп и нем.
Катехизическое строение медитативного рассуждения структурно может варьироваться:
Иногда микротекст не вмещается в одну строфу, и автор распространяет его на две или даже три строфы  (гл. 3, УП-УШ):
Татьяна слушала с досадой
Такие сплетни; но тайком
С неизъяснимою отрадой
Невольно думала о том;
И в сердце дума заронилась;
Пора пришла, она влюбилась.
Так в землю падшее зерно
Весны огнём оживлено.
Давно её воображенье,
Сгорая негой и тоской,
Алкало пищи роковой;
Давно сердечное томленье
Теснило ей младую грудь;
Душа ждала… кого-нибудь,

И дождалась… Открылись очи;
Она сказала: это он!
Увы! теперь и дни и ночи,
И жаркий одинокий сон,
Всё полно им; всё деве милой
Без умолку волшебной силой 
Твердит о нём. Докучны ей
И звуки ласковых речей,
И взор заботливой прислуги.
В уныние погружена,
Гостей не слушает она
И проклинает их досуги,
Их неожиданный приезд 
И продолжительный присест.
Два умолчания с переносом на стыке строф максимально акцентируют важность данного момента для сюжета романа. Последующая энтимема  Увы! вбирает в себя весь вулкан чувств Татьяны, её растерянности, страха… и счастья любви. УШ строфа перенасыщена экспрессивными средствами, кроме перечисленных, два переноса несколько рядов однородных членов, анафорические  союзы и.
Микротекст может  включать две или даже три строфы и в нарративном тексте, и в авторских отступлениях, когда экспрессивное напряжение сюжетного или лирического фрагмента невозможно прервать. Такое слияние видим уже во второй главе (ХХХ1Х-ХL). Обе строфы состоят из двух МСП:
Покамест упивайтесь ею,
Сей лёгкой жизнию, друзья!
Её ничтожность разумею
И мало к ней привязан я;
Для призраков закрыл я вежды;
Но отдалённые надежды
Тревожат сердце иногда:
Без неприметного следа
Мне было б грустно мир оставить.
Живу, пишу не для похвал;
Но я бы, кажется, желал
Печальный жребий свой прославить,
Чтоб обо мне, как верный друг,
Напомнил хоть единый звук.

И чьё-нибудь он сердце тронет;
И, сохранённая судьбой,
Быть может, в Лете не потонет
Строфа, слагаемая мной;
Быть может (лестная надежда!),
Укажет будущий невежда
На мой прославленный портрет
И молвит: то-то был поэт!
Прими ж мои благодаренья,
Поклонник мирных Аонид,
О ты, чья память сохранит
Мои летучие творенья,
Чья благосклонная рука
Потреплет лавры старика!
На протяжении всего романа находим такие кванты общего смысла, не вмещающиеся в одну строфу, особенно ярко это проявляется в кульминационной главе 8 (ХУ-ХУ1, ХХ1У-ХХУ-ХХУ1, ХХХ1Х-ХL, ХL-ХL1У). Вихревое перетекание одной строфы в другую вызвано разными целями, прежде всего, невозможностью разделить единую тему, которая не вмещается в одну строфу (гл. 5, У-У1):
Татьяна верила преданьям
Простонародной старины,
И снам, и карточным гаданьям,
И предсказаниям луны.
Её тревожили приметы;
Таинственно ей все предметы 
Провозглашали что-нибудь,
Предчувствия теснили грудь.
Жеманный кот, на печке сидя,
Мурлыча, лапкой рыльце мыл:
То несомненный знак ей был,
Что едут гости.  Вдруг увидя
Младой двурогий лик луны
На небе с левой стороны, 

Она дрожала и бледнела.
Когда ж падучая звезда
По небу тёмному летела
И рассыпалася, – тогда
В смятенье Таня торопилась,
Пока звезда ещё катилась,
Желанье сердца ей шепнуть.
Когда случалось где-нибудь
Её встретить чёрного монаха
Иль быстрый заяц меж полей
Перебегал дорогу ей,
Не зная, что начать со страха,
Предчувствий горестных полна,
Ждала несчастья уж она.
Несомненно, и автор верил в те же самые приметы.
Подобные экспрессивные слияния строф наблюдаем и в других главах: гл. 6, У1-УП, гл. 7, ХХХ1-ХХХП;  ХLУ1- ХLУП,  гл. 8, УП-1Х, ХУ-ХУ1,  ХХХ1Х-ХL.
Структура строф непосредственно влияет на течение нарратива: то разрежает, то сгущает его. Единство микротекста, состоящего из нескольких строф, может создаваться  сгущением вопросов, в том числе риторических, создающих восходящую мелодику,  усиливающих эмоциональное напряжение мучающейся души. В главе 8 монолог Татьяны, обращённый к Онегину, организуется такими вопросами-разоблачениями. Нерв каждой строфы создают сгустки вопросов, мучивших Татьяну все эти годы без Онегина  (ХL-ХL1У). Онегин перед ней, но ответа, катарсиса, освобождения от мук нет. В единый микротекст эти строфы объединяют именно вопросительные предложения. Вихревую мелодику вопросов задаёт последнее предложение строфы  ХL:
                  Что ж его
С такою силой поражает?
В строфе  ХL1 читатель видит Татьяну  глазами нового Онегина:
О,  кто б её немых страданий
В сей быстрый миг не прочитал!
Кто прежней Тани, бедной Тани
Теперь в княгине б не узнал!
В строфе ХLП монолог Татьяны связывается с предыдущими строфами вопросом: О чём теперь её мечтанье?
Сгущение вопросов, которые жгли её всё это время, сосредоточено в  строфе ХLШ:
Онегин, я тогда моложе,
Я лучше, кажется, была,
И я любила вас; и что же?
Что в сердце вашем я нашла?
Какой ответ? одну суровость.
Не правда ль? вам была не новость
Смиренной девочки любовь?
Центр микротекста – строфа ХL1У – здесь экспрессия обиженной любящей души достигает апогея, вся строфа состоит из вопросительных предложений-обвинений:
Тогда – не правда ли? – в пустыне
Вдали от суетной молвы,
Я вам не нравилась… что ж ныне
Меня преследуете вы?
Зачем у вас я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться я должна;
Что я богата и знатна,
Что муж в сраженьях изувечен
Что нас за то ласкает двор?
Не потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен
И мог бы в обществе принесть
Вам соблазнительную честь?
В строфе ХLУ Татьяна формулирует точный диагноз болезни Онегина. Она проницательно  понимает различия между влюблённостью капризного ребёнка и настоящей любовью. Никаких шансов она Онегину не даёт:
К моим младенческим  мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам…
А нынче! – что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?
И далее, сбросив с себя груз накопившихся обид непонимания, высказав их, Татьяна более не задаёт вопросов. Она уже всё решила для себя. Вопросы, правда, проскальзывают в ХLУ1  и в ХLУП строфах: Что в них? (к чему лукавить?), но они напоминают последние раскаты утихающей грозы.
Предшествующие ХХ1Х, ХХХ, ХХХ1 строфы тоже выражают чрезвычайное эмоциональное напряжение, но по-другому – выстраивая скрытую антитезу он – она.
Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну как дитя влюблён;
В тоске любовных помышлений
И день и ночь проводит он;
Ума не внемля строгим пеням,
К её крыльцу, стеклянным сеням 
Он подъезжает каждый день;
За ней он гонится как тень;
Он счастлив, если ей накинет
Боа пушистый на плечо,
Или коснётся горячо 
Её руки, или раздвинет
Пред нею пёстрый полк ливрей,
Или платок поднимет ей.

Она его не замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
Свободно дома принимает,
В гостях с ним молвит слова три,
Порой одним поклоном встретит,
 Порою вовсе не заметит:
Кокетства в ней ни капли нет –
Его не терпит высший свет.
Бледнеть Онегин начинает:
Ей иль не видно, иль не жаль;
Онегин сохнет – и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Внутренний заряд антитезы создаётся, прежде всего, структурой строф. Удивительно тонко Пушкин чувствует неуловимую разницу между сочетаниями однотипных простых предложений в составе сложного бессоюзного: в ХХХ строфе четыре раза повторяется подлежащее он, выражающее внутреннее невыразимое напряжение героя. Внешние проявления чувств Татьяны выражаются однородными сказуемыми, и эта слитность передаёт её органичный отпор, напряжения нет – всё естественно.
В авторских отступлениях «свободный разговор» лирического героя с читателем позволяет использовать разнообразнейшие экспрессивные средства  (гл. 6, ХL1У):
Познал я глас иных желаний,
Познал я новую печаль;
Для первых нет мне упований,
А старой мне печали жаль.
Мечты, мечты! Где ваша сладость?
Где, вечная к ней рифма, младость?
Ужель и вправду наконец
Увял, увял её венец?
Ужель и впрямь и в самом деле
Без элегических затей
Весна моих промчалась дней
(Что я шутя твердил доселе)?
И ей ужель возврата нет?
Ужель мне скоро тридцать лет?
Буквально вся строфа состоит из различных экспрессивных структур: повторов предикативных основ, сопоставлений на базе повторов, обращений, анафор, задающих шесть риторических вопросов, встапвного предложения.
Легко, волшебно Пушкин создаёт виртуозную вихревую композицию не материализованного действия, а настоящего круговорота эмоций, внутренних переживаний. Такой вихрь, создаваемый смысловым и мелодическим перетеканием одной строфы в другую, отмечен и в лирике, например, в стихотворении «Узник»  (1822). Три строфы сливаются в единый солитон – мелодическую вихревую волну, ограниченную с двух сторон.
                        Узник
Сижу за решёткой в темнице сырой.
Вскормлённый в неволе орёл молодой,
Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюёт под окном,

Клюёт, и бросает, и смотрит в окно,
Как будто со мною задумал одно.
Зовёт меня взглядом и криком своим
И вымолвить хочет: «Давай улетим!

Мы вольные птицы; пора, брат, пора!
Туда, где за тучей белеет гора,
Туда, где синеют морские края,
Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..»
Три предложения стихотворения не совпадают с границами строф. Первое предложение – первая строка первой строфы – заявляет экспозицию стихотворения, и поэтому произносится с понижением тона к концу. Кстати, в практике выразительного чтения этого стихотворения интонационно вторая строка «втягивается» в первую, таким образом «грустный товарищ», который находится внутри темницы, как бы отделяется от «орла молодого», находящегося вроде бы снаружи. Сколько же лирических героев в стихотворении? Один или два? Для ответов на эти вопросы надо иметь в виду следующее.
Во-первых, на примере этого стихотворения  можно доступно объяснить шестиклассникам, что такое романтизм. Достаточно задать два-три вопроса: где находится тюрьма? какое преступление совершил герой? на сколько лет его осудили? и т.д. Уже второй вопрос вызывает улыбку, так как внешняя сюжетная канва стихотворения не имеет ничего общего с реальным событийным миром – это мир иллюзорный, мир чувств и мыслей автора. Это художественное выражение трагического несоответствия действительности внутреннему содержанию души.
Во-вторых, стоит посмотреть, есть ли похожие образы в хронологическом поэтическом контексте Пушкина. Например, читаем в стихотворении «Поэт» (1827):
Но лишь Божественный глагол
До слуха чуткого коснётся,
Душа поэта встрепенётся,
Как пробудившийся орёл. 
И узник, и орёл – это две ипостаси единой души лирического героя. Как происходит перерождение, перевоплощение узника в орла? Этот процесс мы наблюдаем в стихотворении. Рамка текста – живой вихревой волны – ограничена двумя словами-антонимами: сижу – гуляем, создающими скрытую антитезу стихотворения.  Между ними мелодическое интонационное движение вверх.  Вершина восходящей интонации – последние слова …да я!  Как же структурируется это интонационное восхождение?  Вторая строка первой строфы задаёт доминанту повышению тона – интонационное движение начинается с состава подлежащего – темы предложения. Состав сказуемого – рема – начинается с третьей строки. Интонация повышения набирает полётную высоту, так как вторая строфа продолжает ряд однородных сказуемых, первое из которых  задано в четвёртой строке – клюёт.  Ритм  мелодического движения вверх задаётся повтором глагола клюёт, повторяющимися союзами и. Интересно, что эти глаголы не несут семы активного действия  (бросает, то есть не клюёт) – то, что происходит, никак не связано с реальным миром. Так первая строфа мелодически и синтаксически перетекает во вторую, сливается с ней. Вторая строфа разделяется на две части точкой, поэтому сравнительное придаточное предложение очень многозначительно: как будто со мною задумал одно – здесь происходит слияние земного человека и орла-поэта, неподвластного земным законам. Читающий должен выделить эту строку понижением тона и паузой, следуя объективным синтаксическим законам. А однородные сказуемые перетекают в следующее односубъектное предложение, задавая потерянную точку мелодической высоты: зовёт, вымолвить хочет (действия  в его материальном выражении опять нет).  В четвёртой строке начинается прямая речь орла, вводится она переходом, поэтому  усиливает эмоциональный ритм стихотворения, его вихревую мелодику. Так вторая строфа мелодически перетекает в третью. Третья строфа произносится на максимальном повышении тона.  В ней тоже нет глаголов активного действия. Движение вверх «закручивается» анафорически: туда – туда – туда, повтором однотипных локативных придаточных предложений, задавая беспредельность, безграничность подъёму вверх, отрыву от земли навсегда.  Глаголы-эпитеты  выражают цветовую ментальность окружающего мира: белое и сине-голубое – цвета гармоничного Божьего мира, слиться с которым стремится лирическое «я» в своём беспредельном движении вверх. Только ветер способен сопровождать его.  Гуляем – тоже национальный ментальный образ, характерный для русских, один из самых ярких фольклорных образов (см. рассуждения Д.С. Лихачёва о русской вольности как выхода за рамки обыденности на бескрайние просторы  Русской земли).  В стихотворении эти фольклорные рамки расширяются, вмещая мысль о  неподвластности лирического «я» земным законам, безграничность восприятия мира, растворения в его высоте. Последние слова стихотворения должны произноситься на самой высокой точке мелодического вихря.
Строфическое членение стихотворения позволяет Пушкину создать ещё более изощрённую фоновую композицию скрытый  эмоциональный и мелодический фон.  Стихотворение «Я помню чудное мгновенье…» (1825) повторами, организующими его мелодику, создаёт вальсовый ритм. Недаром романс П.И. Чайковского создан на ритм вальса – этот ритм задан самой структурой стихотворения.
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.  

В томленьях грусти безнадежной,
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты.

Шли годы.   Бурь порыв  мятежный
Рассеял прежние мечты,
И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои
Без божества, без вдохновенья,
Без слёз, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

И сердце бьётся в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, слёзы, и любовь.
В основе композиции лежит повтор, который мелодически усиливается рядами анафор. Вторые части всех шести строф повторяются, задавая круговое движение: первая – пятая – самый большой  смысловой круг. Он вмещает всю творческую жизнь – от встречи до встречи, всю историю мучительных духовных поисков. Внутри этого круга есть малый круг: вторая – третья строфы – сама встреча идеала, которая навсегда осталась в сердце и которая питает духовную жизнь в глуши, во мраке заточенья (тоже духовного).  Третий круг выходит за границы первого: четвёртая – шестая строфы, он выражает суть творческой жизни, то, без чего она невозможна: и Божество, и вдохновенье, и жизнь, и слёзы, и любовь, то, что создаёт выход из условий ограниченного земного существования. Характерно, что слово жизнь находится в середине ряда однородных членов, выступающих как контекстуальные синонимы.
Мелодические круги задают экспрессивный и эмоциональный фон, углубляют смысл стихотворения, создавая два плана: внешний и внутренний. Внешний план выстраивается по цепной структуре, совпадающей с естественным ходом вещей, с хронологией жизни земного человека.  Параллельно развивается интенсивная внутренняя жизнь лирического «я», смысл жизни которого – поиски идеала вообще, идеала, возможного в земных условиях, «гения чистой красоты», не связанного с признаками земной любви, отягощённой половой принадлежностью.  Можно долго развивать ассоциации, объясняющие понятие круг как цикл и невозможность выхода за его рамки в земных условиях. Но поэт-пророк может  варьировать этими кругами, может соединять и разъединять их, и может в конце концов вырваться из  кругов-циклов земного существования.
Сложнейшая философская и психологическая проблема раскрывается в этом стихотворении. В земных условиях гений чистой красоты как творческое начало (не только литературное, как творческое начало жизни вообще) сливается у поэта-мужчины с поисками женского идеала.  Сам поиск любви выступает как творческое начало, импульс к изменению рутины обыкновенной  жизни, движение вперёд, как вхождение в новое качество себя, в творческое Я, но через мужскую суть.  Любовь к женщине в земных условиях всегда связана с эротикой, с телом. Отсюда вечный трагический поиск идеала Дон Гуаном, частицей лирического Я Пушкина,  который не может преодолеть земной телесной любви, достичь любви духовной, сберечь убегающую новизну впечатления надолго. Только что завоёванное становится ненужным, неинтересным. Это одна из сторон творческой личности Пушкина.  Мужчина как творец ищет духовной близости, а находит близость сексуальную, мгновенную, а не вечную. Отсюда безграничное духовное разочарование, которое внешне выглядит как путь ненасытного сластолюбца: завоёвываю и бросаю ради следующей жертвы, пока не остановят силы небесные или силы ада.
Идеал для Пушкина – слияние творческого и земного начала в образе женщины-музы. Недаром её внешние признаки размыты, неясны: голос нежный, милые черты, небесные черты. Встретить это существо невозможно на земле, недаром на первом месте звуковой образ, а не визуальный. Образ музы объединяет в себе начала любви как творчества, любви - вечного поиска, вечного обновления себя и жизни вокруг себя, а не только и не столько любви к женщине-Еве.
Языковое оформление ассоциативных переходов
от сюжетной линии к авторской речи.
Языковое формирование образа автора
Понятие образа автора, введённое в филологию В.В. Виноградовым, до последнего времени интерпретировалось как понятие литературоведческое. Но уже В.В. Виноградов связывал изучение образа автора с изучением теории языка художественной литературы: «Образ автора – это не простой субъект речи, чаще всего он даже не назван в структуре художественного произведения. Это – концентрированное воплощение художественной сути произведения, объединяющее всю систему речевых структур персонажей в их соответствии с повествователем-рассказчиком или рассказчиками и через них являющееся идейно-стилистическим средоточием, фокусом целого». Это понятие анализировал и М.М. Бахтин, дифференцируя  автора-человека и художественный образ автора. Несомненно, впервые с такой яркостью и полнотой, художественной лёгкостью и гармонией, завораживающей полифоничностью и беспредельной семантической многослойностью и многомерностью  образ автора явился в романе «Евгений Онегин». Идейно-художественное целое, то, что мы называем образом автора, оформилось сразу, без всякой подготовки и следов эволюционного развития и отвечает всем канонам современных исследователей, которые выделяют следующие признаки этого сложного понятия.
 Авторизация, то есть наличие второго структурно-семантического плана, указывающего на «автора» восприятия, констатации и оценки действительности, углубление субъектной перспективы текста.  Языковые средства, создающие авторизацию, «скрытые голоса» автора и персонажей.  
Адресация, когда, выступая в роли автора, говорящий / пишущий контролирует не только полноту информации в своём собственном её понимании, но и коммуникативное самочувствие адресата, в процессе осуществляемого реального или воображаемого диалога с ним. 
Засвидетельствованность – область рамочных значений, представляющих собой комплекс указаний на источник сведений. В этом случае говорящий сообщает о событии, основываясь на сообщении другого лица-персонажа или на собственном прошлом опыте. 
 «Чуждость» –  коммуникативная дифференциация на «своё – чужое» как субъектная организация нарратива.
 Точка зрения – совмещение в тексте «своего» и «чужого» дискурсов,  создающее повествовательную полифонию. В литературном нарративе точка зрения – это позиция наблюдателя (повествователя или персонажа), которая определяет его кругозор  и оценку воспринимаемого. Точка зрения связана с отражением в художественном тексте мировосприятия автора, когда «художественное произведение, отражая действительность – объект, выражает и отношение к нему автора и его (автора) существеннейшие особенности». 
Исходной языковой базой все названные понятия имеют категорию модальности в её разных формальных ипостасях: от модальности предикатов в простом и  их соотношений в сложном предложениях до модальности как основной категории текста. Текстовая модальность в своей языковой основе формируется грамматическими категориями модальности. Текстовая модальность в её филологическом смысле в конечном счёте формирует восприятие читателем художественного кредо автора. В модальности текста обязательно присутствует оценочный компонент, выраженный эксплицитно или имплицитно: «Создавая воображаемый мир, художник слова не может быть беспристрастен к этому миру. Представляя его как реальный, он в зависимости от своего метода художественной изобразительности либо прямо, либо косвенно выражает своё отношение к изображаемому». На какие языковые категории опирается автор, творя текст нового качества, беспримерно полно выражая себя?
«Не судите, да не судимы будете»  – всю жизнь человек приближается к этой Божественной  истине, пытается понять глубины её смысла. Однако сами возможности грамматической системы языка чаще всего лишают говорящего возможности сохранения полной объективности в отражении не только внешнего, но особенно внутреннего мира. Почти каждое высказывание содержит открытую или скрытую оценку, заложенную в самой природе высказывания / предложения, которая выражается, прежде всего, интонационно. В высказывании, а тем более в тексте, интегрируются синтаксические, морфологические и лексические компоненты, определяющие модальность. Часто они слиты воедино.
Где заканчиваются объективные законы, предоставляемые говорящему грамматической системой языка, и начинается его собственная, субъективная  точка зрения?  Где граница между отражением объективной действительности и её интерпретацией? Как они переплетаются, взаимодействуют в языке? Как можно исключить оценку в своём высказывании и возможно ли это? Как соотносятся эти понятия?  Эти вопросы уровня «чистой» грамматики ещё более усложняются, когда речь идёт о художественном тексте, особенно неповторимо гениальном.
Модальность органически присуща высказыванию/предложению, так как является основополагающим компонентом предикативности. Грамматические значения времени и реальности/ирреальности слиты воедино и грамматикализованы системой глагольных аффиксов, прежде всего, флексий. Они формируют объективную модальность предложения, которая определяет грамматическое значение предикативности. Используя объективно заложенный в языке грамматический механизм, говорящий всё же выражает своё отношение к высказываемому факту / ситуации, на первичном уровне грамматического выражения квалифицируя её как реальную или нереальную. Иногда его квалификация может расходиться с действительным положением вещей. Модальность – наиболее абстрактная категория, изначально сформировавшаяся в языке, заданная говорящему в грамматической системе. Она проявляется в предложении не только синтаксически – предикативность выражается системой морфологических форм. Модальность в предложении выражается и лексически – системой модальных вспомогательных связочных компонентов, служебных и грамматикализованных слов.
Уже эти связочные глагольные компоненты в составе сказуемых дифференцируют отношение говорящего к высказываемой мысли. П.А Лекант тонко подмечает: «Если модальные глаголы в составном глагольном сказуемом выражают модальную оценку основного действия, которая как бы исходит из самого субъекта…, то оценка отношения признака и субъекта, выражаемая глаголом-связкой в составном именном сказуемом, даётся с точки зрения говорящего, «со стороны», а не от имени самого субъекта». 
 Среди связочных компонентов составного глагольного сказуемого  частотны неглагольные лексемы с семантикой долженствования и отрицания/утверждения (можно – нельзя, надо, обязан, готов, должен и т.п.). Они вносят элемент субъективной оценки в высказывание, то есть элемент семантики альтернативности, предопределяющий выбор, который может сделать говорящий. Предикативные компоненты предложения/высказывания включают и связочные компоненты хорошо – плохо и синонимичные, которые выражают семантику оценки. Сам выбор говорящим формы выражения реальности / нереальности ситуации тоже базируется на альтернативности, так как он передаётся с точки зрения говорящего. Таким образом, семантика оценки может быть оформлена в языке уже как составляющая предикативности, грамматической сути предложения, объективно заложенной в языковой системе. Внутри элементарной предикативной основы объективно заложены и более замысловатые смыслы. Неоднократно утверждалось, что «как правило, описание речевых действий ведётся именно «со стороны». Субъект не описывает этот речевой акт, он его производит … Парадоксально и самоубийственно сказать Я лгу, но вполне возможно задним числом признаться: Я (тогда) солгал».  
Утвердительность/отрицательность связаны с категорией модальности, так как они коррелируют понятия реальности/ нереальности  проявления ситуации. Но здесь выбор у говорящего шире: он не связан объективно существующей грамматической системой форм выражения предикативности. Возможности проявления собственной точки зрения возрастают. Отрицание и утверждение – явления взаимосвязанные. По смыслу всякое отрицание есть утверждение противоположного. Любое явление, признак, характеристика в языке могут быть представлены как утверждаемые или как отрицаемые. Оцениваю ли я, отрицая или утверждая что-либо? Чаще всего, да. Неуловимый переход к оценке начинается с отрицания или утверждения, так как на самом абстрактном уровне оформляется точка зрения говорящего. 
Интонация как один из признаков предложения/высказывания – переходный мостик между оценкой, модальностью и  выражением утверждения/отрицания. Она  объективно присуща высказыванию как речевому воплощению языковой модели-предложения, но очень легко включает в себя оценочный компонент. Интонационные конструкции 6 и 7  в потоке речи неуловимо окрашивают высказывание, выражая точку зрения говорящего на уровне хорошо – плохо. Именно с помощью интонации осуществляется переход от объективной квалификации (в пределах возможностей грамматической системы) к субъективной оценке  ситуации. Эти сложности возникают при квалификации элементарной предикативной основы. Многоаспектность, многообразие точек зрения на предложение в речи резко возрастает.
Важнейшую роль играет синтаксис в порождении и восприятии речи. Основополагающая концепция речевого мышления была предложена Л.С. Выготским в 1934 году. Речевое мышление представляется в данной концепции "сложным динамическим целым, в котором отношение между мыслью и словом обнаружилось как движение через целый ряд внутренних планов, как переход от одного плана к другому" – "от мотива, порождающего какую-либо мысль, к оформлению самой мысли, к опосредованию её во внутреннем слове, затем в значениях внешних слов и, наконец, в словах" . Позднейшее развитие теории речевых актов не выходит за рамки, обозначенные Л.С. Выготским.
Таким образом, начальным этапом порождения высказывания принято считать момент оформления интенции (намерения вступить в акт общения). Вслед за мотивационной стадией выделяется стадия замысла речи. Если, характеризуя мотив речи, мы хотим определить, почему и для чего говорит человек, то, вводя в анализ понятие замысла, мы связываем его с предметом содержания высказывания и стремимся выделить тему высказывания. То, что получает в модели порождения речи название мотивационно-побудительной стадии, и есть стадия формирования сложного коммуникативно-прагматического целого, своеобразной системы, в которой содержатся и элементы предшествующего опыта человека (как языкового, так и неязыкового),  и элементы оценки ситуации речи и её адресата. Здесь присутствуют и более частные интенции говорящего, и цели его речевого акта, и решения относительно способа и характера его воздействия на собеседника. Именно на этом этапе решаются вопросы о прагматическом и коммуникативном заданиях, а следовательно, вырисовывается тип предложения и его тема. В формировании мотива большую роль играют человеческие эмоции, в формировании замысла речи – процессы мышления с их предметным содержанием, с выделяемой областью референции и тематикой речевого акта.
Л.С. Выготский впервые обратил внимание на то, что пространство мысли и пространство речи обладают различными характеристиками: "то, что в мысли содержится симультанно, в речи развёртывается сукцессивно". Во внутренней речи глубинный процесс соединения мысли с мыслью отражается в нахождении внутреннего слова или группы слов, выполняющих функцию обозначения любого компонента определенной мысли. В этом смысле любое внутреннее слово является опорным, или ключевым, то есть предопределяющим развертывание будущего высказывания. Для  Л.С. Выготского понятие внутреннего слова отождествлялось с предикатом, а внутренняя речь с предикативностью. И это верно, так как даже, на первый взгляд, лексический уровень рождения метафоры имеет в своей основе имплицитную предикатность. 
Отталкиваясь от внутреннего слова как от "психологического предиката",  говорящий реализует свою речевую интенцию, учитывая личность своего собеседника, а фактор адресата заставляет его членить ситуацию и обозначать её компоненты по внутренним законам языка, то есть в форме предложения, где каждому слову надлежит найти свою синтаксическую позицию. Уже на этом этапе внутреннее слово проявляет свою способность быть нагруженным личностными смыслами, превышающими объём его системного грамматического и лексического значения. Внутреннее слово, зародыш будущего высказывания, еще лишено грамматических признаков, это только первая стадия вербализации замысла человека, на этой стадии говорящий выбирает определенную схему синтаксического целого, определенную модель предложения. Создание предложения осуществляется как осознание  конкретного отношения между участниками речевого акта. Синтаксическая схема предложения согласуется с включаемыми в неё словоформами: номинативные блоки оформляются в соответствии с определенной синтаксической конструкцией, или, наоборот, синтаксическая схема выстраивается в соответствии с семантикой определенной словоформы (предикативной). Происходит семантическое согласование синтагматического ряда в предложении. Этот процесс описывается в работах Ю.Д. Апресяна, В.Г. Гака, А.Е. Кибрика и др.
Многие исследователи пришли к выводу о том, что во внутреннем лексиконе хранятся не только слова, но и выработанные за время существования данного языка синтаксические модели. Начальным моментом создания речевого высказывания может служить активизация одной из возможных моделей предложения, а она, в свою очередь, выступает импульсом для создания конкретного речевого высказывания  – индивидуальной интерпретации этой общей модели говорящим. Здесь мы видим уже не механизм номинации, а механизм синтаксирования, непосредственно смыкающийся с порождением дискурса.
 Языковые средства оценки и экспрессивности выражают точку зрения говорящего, но по-разному.  Сформировавшись диффузно в элементарном высказывании-междометии, средства оценки и экспрессивности постепенно расходятся, образуя свои ареалы языкового выражения. Средства оценки выражаются, прежде всего, лексикой с оценочным значением, суффиксами субъективной оценки. Любая лексическая единица с оценочным значением формирует предложение, в котором она является сказуемым.  На самом абстрактном уровне в синтаксической структуре предложения оценка переосмысливается как модальность – основа предикативности предложения. Таким образом, средства оценки принадлежат языковой системе.
 Средства экспрессии  (тоже в первую очередь лексические и синтаксические) формируются как дополнительное средство выражения языковой личности и связаны с актуализацией, "художественностью" её выражения.  Они актуализируют ключевые формы выражения смысла. Первообразным средством выражения экспрессивности является повтор, сгущение идентичных элементов, не только лексических (на самом элементарном уровне), но и композиционных. Экспрессивность развивалась на  двух направлениях: лексическом (создание системы художественно-изобразительных лексических средств) и  грамматическом  (синтаксическом и морфологическом) – повтор, сгущение определённого языкового средства в целях его актуализации. Но метафора предикатна по своей природе (Н.Д. Арутюнова).  В ней содержится не только скрытое сравнение, но это сравнение всегда предикативно (Трава как шёлк – Трава шелкОвая; Листья как золото – Золотые листья).
В результате долголетних коллективных разнонаправленных изысканий лингвисты пришли к выводу о том, что авторская модальность формируется всей речевой и языковой структурой текста, а не только авторской речью. Речевая структура литературного нарратива принципиально многомерна, полисубъектна, полимодальна. В пушкинском тексте полимодально пространство не только «реальное», нарративное, сюжетное, но и «внутреннее», умозрительное, пространство мыслей и чувств автора и персонажей. Автор «всезнающ», он раскрывает перед читателем внутренний мир другого по отношению к себе субъекта, которым может быть любое существо и неживой предмет. 
Между автором и читателем возникает диалог, но это диалог опосредованный: автор и читатель общаются не друг с другом непосредственно, а с текстом. Текст превращается в посредника, замещающего реального партнёра.  Художественным воплощением этого посредника и является образ автора.  Образ автора  – повествующий субъект – выступает в своей главной функции – функции субъекта речи. От лица автора он сообщает читателю о событиях сюжета и одновременно обо всех нюансах внешнего и внутреннего поведения персонажей, в том числе об их мыслях и чувствах со своей точки зрения, создавая вторичный план коммуникации. Е.А. Попова формулирует систему зависимостей следующим образом: «В художественном тексте … выделяется несколько «авторов»: реальный автор (автор – человек), повествователь как заместитель реального автора в мире художественного текста, а следовательно, главный говорящий внутритекстовый субъект и, наконец, персонажи – авторы высказываний изображаемого мира. Эти три разновидности авторов образуют иерархию: высшую ступень занимает реальный автор, низшую – персонажи. Между этими двумя полюсами располагается повествователь. Автор своё понимание, познание человека (а это ключевой вопрос литературы) выражает посредством литературных героев, в том числе и посредством их речевого поведения. Повествователь сообщает читателям  о речевом поведении персонажей, и от формы этого сообщения во многом зависит организация речевой структуры произведения и в конечном счёте – тип повествования». Автор-человек не имеет права на вход в вымышленную реальность художественного текста, он нуждается в своём представителе-повествователе (образе автора), без которого не может состояться общение между автором и читателем. Повествователь находится между двумя мирами: между реальным миром автора и читателя и между вымышленным миром персонажей. Именно повествователь обеспечивает диалог между автором и читателем.
Персонаж воспринимается читателем с точки зрения повествователя, то есть первичный речевой акт воспринимается читателем как вторичный – через восприятие и оценку повествователя. Этот сложнейший художественный процесс организуется различными языковыми средствами: цитатные номинации, модусные частицы (де, дескать, мол и др.), прямые и имплицитные средства оценки и экспрессии, метаязыковые глаголы, разные формы передачи чужой речи, особенно формы несобственно-прямой речи.
 В пушкинском тексте традиционный нарратив от третьего лица с персонифицированным повествователем-рассказчиком сочетается с лирической повествовательной формой, когда, по выражению Е.В. Падучевой, происходит «осложнение перволичной формы, состоящее в том, что текст имеет не только повествователя в 1-м лице, но и синхронного адресата-слушателя во 2-м». Пушкинский текст буквально взрывает эволюционное развитие нарративного текста. В ХУШ веке основной формой повествования являлся перволичный нарратив писем, дневников, записок, мемуаров. Золотой век русской литературы – это развитие нарратива от  3-го лица. Несобственно-прямое строение повествования характерно для литературы ХХ века. Каждый последующий тип повествования не отменял предыдущего, а расширял возможности художественного выражения авторского я, увеличивал возможности взаимодействия в процессе создания диалога автор – читатель. В тексте романа в стихах, как в почке, содержащей будущую жизнь, оказалось потенциально заложенным, и что самое главное, воплощённым в художественной действительности, будущее русского нарративного текста во всех его художественных ипостасях.
С одной стороны, это нарратив от первого лица, имитирующий свои прототипы – повествование о себе (письма, записки и т.д.). С другой стороны, это нарратив от 3-го лица, то есть текст, сюжет которого рассказывает о событиях, происходящих в определённой временной последовательности, установленной автором и повествователем. Между ними – формирование и активное включение в сюжетные линии диалога и несобственно-прямой речи, этой «чистой художественной условности», по словам В.В. Виноградова. Совмещение традиционных и будущих, только зарождающихся повествовательных потоков определило уникальность пушкинского текста. 
Ассоциативные переходы, расширяющие и углубляющие сюжетные рамки романа, – это текст от первого лица. Здесь выразилось лирическое я гениального поэта, когда повествователь (образ автора) находится ближе всего к реальному миру, когда повествование пропускается сквозь призму его максимально субъективного восприятия, когда реальный автор через образ автора имеет право выразить свой собственный взгляд на события, происходящие в нарративном тексте. Таким образом нарративный эпический текст насыщается лирическим содержанием. Повествователь – всезнающий творец и повествователь – автор, живущий в тексте, сливаются в единое целое, дополняя  друг друга. Именно в тексте от первого лица повествователь (образ автора)  мотивирует установку на достоверность создаваемых им художественных событий, «презумпцию автобиографизма», имеет право перемещаться по временной оси  в событиях художественного мира только в прошлое. Будущее ему недоступно. В таком тексте превалирует настоящее, совпадающее с моментом речи. В тексте романа временнОе «я сейчас» создаёт модальность многочисленных авторских отступлений, а текстовое прошедшее время – модальность сюжетной линии, но иногда они пересекаются, создавая впечатление полимодальности, совмещения разных временных точек зрения на одно событие. Такое пересечение модальных планов возникло не на пустом месте. Параллелизм двух модальных линий характерен для романтической поэмы. Максимально они воплощены в романе «Евгений Онегин», под его влиянием повествователь-человек отразился в художественных мирах романов «Герой нашего времени» и «Мёртвые души». То, что повествователь-рассказчик смотрит на себя в прошлом как на другого, как на объект повествования, определяет темпоральное расслоение текста от первого лица на «теперь» и «тогда», даёт возможность своеобразного оправдания повествователя, мотивирующего своё поведение в результате углублённого психологического самоанализа. Повествование от первого лица максимально откровенно, исповедально. В тексте романа эта исповедальность переносится и на характеристики персонажей. Таким образом Пушкин, создавая вымышленный текст, переплетая придуманные ситуации нарратива с реальными в авторских отступлениях, добивается максимально достоверного  восприятия изображённых событий как реальных.
Удивительно естественны и гармоничны эти переливы разных уровней иерархии: образ автора-повествователя как посредника между вымышленным и реальным миром, персонажи и автор-персонаж среди них, автор как реальное лицо. В каждой строфе эти переливы осуществляются по-разному.
Ассоциативные переходы от сюжетных линий романа к авторской речи осуществляются разными способами, и логическими, и языковыми. Ассоциативные переходы встречаются чаще всего. В воле повествователя  отразить событие объективно или субъективно, то есть ограничивая его: «как я думаю, как я представляю». Прямой переход от сюжетной сцены к собственным воспоминаниям по какому-либо поводу, разностороннее развитие этих воспоминаний используется широко и разносторонне уже в первой главе.
 В строфе ХХУШ описывается бал, на который прибыл Онегин. Дальнейшая ассоциация вызвана строками:
…Летают ножки милых дам;
По их пленительным следам
Летают пламенные взоры…
Воспоминание о весёлых балах захватывает реального автора: здесь и задорные предостережения почтенным супругам и маменькам (ХХ1Х), и воспоминания о многочисленных прелестных ножках с элегическим развитием темы (ХХХ-ХХХ1), и воспоминания о балете (ХХХП), то есть о прелестях столичной жизни, которых лишён изгнанник. Последняя строка этой строфы, посвящённой ножке Терпсихоры:
…У моря на граните скал…
вызывает следующий ассоциативный ряд образов «моря пред грозою». Строфа ХХХШ  – воспоминание о буднях и приключениях во время  Южной ссылки – и встречи, встречи с «милыми ножками»… Заключает тему строфа ХХХ1У: Опять тоска, опять любовь!.. Концовка темы иронична и по отношению к образу автора, и по отношению к «ножкам»:
Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей;
Они не стоят ни страстей,
Ни песен, ими вдохновенных:
Слова и взор волшебниц сих
Обманчивы… как ножки их.
Таким образом, первое лирическое отступление тоже имеет кольцевую композицию, как и сюжетная композиция романа. Следующее лирическое отступление в первой главе не нарушает сюжетного нарратива, событийно вписывается в него  (ХLП - L1) и тоже связано с темой бала, с его парадами светских красавиц. В них олицетворяется весь блеск, таинственность и счастье удачливого охотника за прелестными «ножками». Пространные рассуждения скучающего в глуши автора о «красотках молодых» возвращают его к Онегину. Так   авторские характеристики Онегина «из прошлого» перемежаются прямым обращением к «причудницам большого света» – тем же самым  конкретным красавицам, которыми восхищался и сам автор, сейчас не скупящийся на нелицеприятные оценки этих самых «причудниц». Строфы ХLШ – ХL1У возвращают читателя к главному герою, который, «томясь  душевной пустотой», не смог заполнить в отличие от автора свою жизнь творческим трудом. И далее следует обширное лирическое отступление (ХLУ – L1), непосредственно связанное с характеристикой героя. Автор-повествователь вспоминает то время петербургской жизни, когда он подружился с Онегиным, даёт ему прямые характеристики «от себя», иногда сливаясь с ним в общности оценок:
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлаждённый ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба;
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.
Интересно, что прямые авторские оценки героев содержатся не в сюжетном нарративе, а в лирических отступлениях. Однако уже в строфе ХLУ1 повествователь отделяет себя от образа своего героя, далее до строфы  L1 идёт развёрнутый лирический анализ петербургской жизни, уже не внешней, а внутренней, духовной. Сюжетно очерченные рамки (ночные прогулки с Онегиным) истончаются, становятся почти невидимыми. Максимально экспрессивно насыщены  ХL1Х -  L строфы: начальное развёрнутое обращение в одной и начальный вопрос, организующий композицию строфы  в другой, перенасыщенность античными метафорами, контаминированным осложнением. Строфа L – эмоциональный пик лирического отступления, когда душа рвётся из Михайловской глуши, невыносимой тишины бескрайних лесов и неба. В строфе L автор возвращается к сюжетной линии, но ненадолго.
В строфах  LУ-LХ, то есть до конца главы первой, опять отталкиваясь от образа героя, автор - лирический герой смиряется и вполне миролюбиво анализирует свою деревенскую жизнь, стараясь видеть в ней только привлекательные черты. Не забывает он и о своих литературных деревенских опытах. В заключительной строфе LХ на первый план выступает реальный автор:
Я думал уж о форме плана,
И как героя назову…
  В первых блоках лирических отступлений видим, насколько многомерно, ясно автор – посредник между действительностью и вымышленным миром – начинает свой большой разговор с читателем, насколько неуловимы и гармоничны переходы между образом автора, автором – лирическим героем, автором-персонажем и автором – реальным лицом.
Во второй главе гораздо меньше развёрнутых блоков лирических отступлений, их всего три: Х1У,  ХУШ и заключительные  ХХХ1Х - ХL. Эти строфы чрезвычайно экспрессивны, как будто чувства и мысли распирают автора, увлёкшегося созданием сюжета, и он не может удержаться от эмоционального комментария. Семантические скрепы здесь находятся внутри строф нарративной линии. Переход к первому лирическому отступлению начинается в строфе ХШ, когда автор рассказывает о дружбе, противостоящей внешнему окружению, несмотря на противоположности характеров, и делает вывод:
Так люди (первый каюсь я)
От делать нечего друзья.
И далее идёт беспощадное рассуждение о дружбе «от делать нечего» в реальной жизни, а вернее, о невозможности дружбы в среде эгоцентричных существ, полностью замкнутых на себя.  И опять автор обращается к Онегину, вступая в русло нарратива:
Сноснее многих был Евгений…
Ассоциативный переход  к лирическому отступлению в строфе ХУШ закладывается тоже в предыдущей строфе:
Но чаще занимали страсти
Умы пустынников моих.
Ушед от их мятежной власти,
Онегин говорил о них
С невольным вздохом сожаленья.
Далее включается автор – лирический герой, солидарный с персонажем, облекая свои рассуждения флёром высокой периодной формы:
Блажен, кто ведал их волненья
И наконец от них отстал;
Блаженней тот, кто их не знал,
Кто охлаждал любовь – разлукой,
Вражду – злословием; порой
Зевал с друзьями и женой,
Ревнивой не тревожась мукой,
И дедов верный капитал
Коварно двойке не вверял.
В строфе ХУШ патетическое развитие темы продолжается. Периодное строение становится более ярким, это уже не просто повторы однотипных местоименно-соотносительных подлежащных СПП. Перед нами классический период в форме СПП с препозитивными однородными временными придаточными предложениями. Однако этот патетический строй высвечивает тонкую иронию недавнего безудержного повесы, в котором мятежные страсти не угасли, просто нет обстановки, в которой бы они проявились. Точка зрения престарелого обывателя веселит молодого автора:
Когда прибегнем мы под знамя
Благоразумной тишины, 
Когда страстей угаснет пламя
И нам становятся смешны
Их своевольство иль порывы
И запоздалые отзывы, –
Смиренные не без труда,
Мы любим слушать иногда
Страстей чужих язык мятежный,
И нам он сердце шевелит.
Так точно старый инвалид
Охотно клонит слух прилежный
Рассказам юных усачей,
Забытый в хижине своей.
Последнее лирическое отступление в главе опять начинается в предыдущей ХХХУШ строфе как реакция на скорбные размышления Ленского на могиле Дмитрия Ларина. И здесь ясно различимы два плана авторской оценки. Одна напрямую связана с сюжетной линией – характеристикой Ленского.  Другая – опять скрытно иронична: скорбь «осьмнадцатилетнего» поэта поверхностна, умозрительна, «от делать нечего», ненастоящая, как и его поэзия. Автор разворачивает эту тему как философское рассуждение. Однако кажущаяся философская отстранённость рассуждений о жизни и смерти в устах молодого автора, но гения, теряет предыдущую ироничность и для его потомков превращается  в образец глубокого самоанализа. Опять перед нами реальный автор-человек, мучающийся от осознания бесперспективности бесцельно, зря проживаемой жизни. И здесь читаем удивительный пророческий прострел в будущее:
И чьё-нибудь он сердце тронет;
И, сохранённая судьбой,
Быть может, в лете не потонет
Строфа, слагаемая мной;
Быть может (лестная надежда!),
Укажет будущий невежда
На мой прославленный портрет
И молвит: то-то был поэт!
Мог ли предположить Пушкин, что он станет знаменем официозной патриотической пропаганды в совершенно новом, неведомом ему государстве, когда дата его гибели будет отмечаться  в 1937 году как государственное событие, скрепляющее, направляющее, отвлекающее  «народные порывы» на фоне беспрецедентных кровавых репрессий? Результатом всей этой кампании оказались тупейшие анекдоты «про Пушкина», которыми развлекалась самая непросвещённая часть общества, да крылатое выражение: «Кто за тебя будет делать – Пушкин?»  Для тех же русских, кто мог думать и кто понимал, что  самое главное в земной жизни, эти слова поэта стали  катализатором уровня их духовного развития. Через сто лет после знаменитой речи Ф.М. Достоевского мыслящие русские люди гораздо более глубоко, чем его современники, поняли, что это значит «Пушкин – наше всё». Во всяком случае, современный читатель воспринимает обращение, которым заканчивается вторая глава, лично к себе:
Прими ж мои благодаренья,
Поклонник милых Аонид,
О ты, чья память сохранит
Мои летучие творенья,
Чья благосклонная рука
Потреплет лавры старика!
В третьей главе мы знакомимся с Татьяной. Рассказывая о круге её чтения, который формировал её как думающего, осознающего себя  человека, автор размышляет в строфах  Х1-Х1У о современной литературе, о литературных течениях. Форма ассоциативного перехода та же, что и во второй главе. Выход из сюжетной линии обозначен в строфе Х:
Но наш герой, кто б ни был он,
Уж верно был не Грандисон.
И далее в четырёх строфах следует краткий, но точный анализ современных литературных течений, уходящих и приходящих. Суть этих четырёх строф можно развернуть в четыре громадных тома литературоведческих исследований. Пушкин со скрытой иронией характеризует классицизм, который «являл нам своего героя Как совершенный образец», намечает его смену  сентиментализмом, буквально в нескольких строках высвечивая сущность этого направления, сгущая только имена знаменитых героев популярных романов. Теперь же русскому уму «порок любезен,  Британской музы небылицы Тревожат сон отроковицы». Романтические герои занимают умы в столицах и деревнях. И это говорит прилежный ученик Байрона – который его уже перерос. В строфах ХШ-Х1У  молодой поэт формулирует  суть нового литературного метода – реализма, который пока живёт только в нём:
 Не муки тайного злодейства
Я грозно в нём изображу,
Но просто вам перескажу
Преданья русского семейства,
Любви пленительные сны
Да нравы нашей старины.
Удивительное свидетельство творца о том скрытом зерне, которое вызревает в нём и скоро прорастёт, взрастив всю классическую русскую и мировую литературу Х1Х и ХХ веков. И развивая сказанное, автор с энтузиазмом  опять возвращается к своей героине в строфе ХУ. Все эти предшествующие сентенции высказывает автор - реальный человек, активный участник литературных объединений, родоначальник прошлых, настоящих и будущих литературных эстетических процессов.
Второй блок авторских отступлений во второй главе представляет собой антитезу, выстраиваемую как собственные воспоминания о «недоступных» красавицах, так непохожих на Татьяну  (ХХП-ХХУ1).  Эти воспоминания связывают «непроявленный» фон авторского присутствия с первой главой, что ещё более углубляет антитезу, и здесь даётся прямая авторская оценка героини, углубляющая нарративную линию.  Строфы ХХП – ХХШ содержат развёрнутый ответ на вопрос лирического «я», которое вступает в прямой диалог с героиней:
Письмо готово, сложено…
Татьяна! для кого ж оно?  
Неординарный не только для сельского поместного круга, но и для великосветского мира поступок Татьяны автор объясняет чрезвычайно эмоционально, подробно, не жалея строк и строф, анализируя себя, недавнего, обманывающегося и страдающего от любви-игры, любви-развлечения, часто жестокого для одной (больше любящей) из сторон. Он вспоминает холодность и неискренность «красавиц недоступных», неподвластных истинной любви, а только играющих в неё, развлекающихся ею, утверждающих себя в многочисленных интрижках и интригах.  В строфе ХХ1У оправдания героини автором-повествователем достигают апогея, облекаются в катехизическую форму, имитирующую речь трибуна:
За что ж виновнее Татьяна?
За то ль, что в милой простоте
Она не ведает обмана
И верит избранной мечте?
За то ль, что любит без искусства,
Послушная влеченью чувства,
Что так доверчива она,
Что от небес одарена
Воображением мятежным,
Умом и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцем пламенным и нежным?
Ужели не простите ей
Вы легкомыслия страстей?
Первый вопрос, задающий микротему строфы, предусматривает альтернативный ответ, то есть предложение является собственно-вопросительным. Ответы осуществляются «от противного», при помощи экспрессивных вопросительно-отрицательных предложений, которые контекстуально превращаются в риторические вопросы. Кто это говорит – автор-повествователь или автор – реальное лицо? Здесь сливаются воедино автор-повествователь (образ автора, лирический герой) и автор – реальное лицо, они неотделимы. В этом фрагменте наиболее ярко отразилась та сущность героини, которую он впоследствии назовёт  «любимым идеалом». Идеалом, потому что естественной врождённой нравственной независимости, охраняющей его душу от чуждого, враждебного мира, так не хватало ему в личной жизни.
В строфе ХХУ продолжается излияние «непережитых» или, во всяком случае, ещё саднящих обид, полученных автором в любовных битвах, и здесь происходит переход от  автора недифференцированного к автору-повествователю.  Письмо Татьяны читает уже автор-повествователь, но комментарии по поводу образованности  русского общества, и дам в том числе, идут от лица недифференцированного автора (ХХУ1-ХХХ1). В строфах перевешивает то автор-повествователь (ХХУ1),  то реальный автор – А.С. Пушкин (ХХУП-ХХХ). Обширное лирическое отступление заканчивает автор-повествователь (ХХХ1). Чтение письма он предваряет своей эмоциональной оценкой:
Кто ей внушил и эту нежность,
И слов любезную небрежность?
Кто ей внушал умильный вздор,
Безумный сердца разговор
И увлекательный и вредный?
Я не могу понять. Но вот
Неполный, слабый перевод,
С живой картины список бледный…
Письмо оценивает гений. Главное для него в этом письме – искренность и непосредственность чувства, безоглядное мужество, чистота и младенчески наивная надежда на счастье… Письмо воплощённой на земле музы-мечты?..
Глава 4 насыщена лирическими отступлениями, они, собственно, и открывают её (1-УШ). Авторская душа должна была раскрыться в семи строфах.   Но перед нами одна знаменитая строфа:
Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей
И тем её вернее губим
Средь обольстительных сетей.
  Сливается ли здесь автор с Онегиным? Наверное, да. Но только до встречи с Татьяной. Здесь автор-повествователь и герой решительно размежёвываются. Затем следует благородная проповедь Онегина.  В строфах ХУШ-ХХП автор-повествователь пытается осмыслить её. Всё непросто и неоднозначно в его оценке. «Хорошо» и «плохо» сливаются и переплетаются в неразрывный узел. Точка отсчёта – в безошибочном ощущении искренности благородного порыва. Кто решает непростую нравственную проблему? Истинное, безоглядное благородство проявил Онегин, или это опять игра для себя, потому что Татьяна ему безразлична? А если бы он заинтересовался ею? Так ли бы он поступил? Очень тонко автор-повествователь показывает, как упивается Онегин своим благородством, как красуется им, как он нравится себе. И Татьяна при всём её потрясении, но и врождённой нравственной прозорливости, не может дать этому однозначной оценки. Об этой неоднозначности нравственных оценок и рассуждает автор. Слишком много друзей-предателей было на пути.  Горькие и меткие выводы, выстраданные размышления достойны пера Шекспира:
 А что?  да так. Я усыпляю
Пустые, чёрные мечты;
Я только в скобках замечаю,
Что нет презренней клеветы,
На чердаке, вралём рождённой
И светской чернью ободрённой,
Что нет нелепицы такой,
Ни эпиграммы площадной,
Которой бы ваш друг с улыбкой,
В кругу порядочных людей,
Без всякой злобы и затей,
Не повторил стократ ошибкой;
А впрочем он за вас горой:
Он вас так любит… как родной!
Только ли о своей эпохе пишет Пушкин? Только ли враги приблизили роковую дуэль – развязку с жизнью? Трепетное и нежное сердце не выдержало, задохнулось в постоянной, физически ощущаемой поэтом,  лжи…  Постарались и друзья-завистники… Строфа ХХП – это крик о помощи:
Кого ж любить?  Кому же верить?
Кто не изменит нам один?..
Автор - реальное лицо уже достаточно мудр: любите самого себя…
 И вновь мы погружаемся в течение сюжета, однако ненадолго.  Уже в строфах ХХУШ-ХХХ лирический герой, отталкиваясь от альбома Ольги, рассуждает  об альбоме уездной барышни, отличающемся от великосветских фолиантов непритязательной искренностью провинциальных литературных опытов. Здесь можно не бояться яда «дружеских» колкостей. Уже молодым, гениальный поэт остро ощущает свою разъединённость с остальными – обыкновенными – людьми, в том числе считающимися друзьями. Вечное противостояние толпе, которая всегда интеллектуально и нравственно ниже творца, и поэтому инстинктивно объединяется против гения, когда в любой похвале слышится изощрённый яд, нравственно изматывает, укорачивает жизнь поэту.  Об этом его крик в строфе ХХХ. Конец главы четвёртой содержит больше лирических отступлений, чем сюжетных фрагментов. Строфа ХХХ1 – мостик между сюжетной линией и каскадом  взволнованных оценок лирического героя  современной ему литературы:
Не мадригалы Ленский пишет
В альбоме Ольги молодой;
Его перо любовью дышит,
Не хладно блещет остротой;
Что ни заметит, ни услышит
Об Ольге, он про то и пишет:
И полны истины живой 
Текут элегии рекой.
Так ты, Языков…
В строфах ХХХП-ХХХШ ассоциативно лирический герой  высказывается об особенностях современного романтизма. Гений всегда впереди, ему скучны повторы, эпигонские перепеванья и «кваканья», он слишком хорошо понимает разницу между собой и собратьями по перу. Литературные споры не стали менее острыми  вдали от оппонентов, они и сейчас воплощаются в живой диалог. В процессе создания романа мысль гения, рождающего новые  литературные формы и  направления, всё время  напряженно смотрит в будущее. В строфы ХХХП  - ХХХШ, составляющие единый тематический блок, вливаются элементы разговорной речи, врывается живой диалог с «критиком строгим»:
Но тише! Слышишь? Критик строгий
Повелевает сбросить нам
Элегии венок убогий
И нашей братье рифмачам
Кричит: «Да перестаньте плакать
И всё одно и то же квакать,
Жалеть о прежнем, о былом:
Довольно, пойте о другом!» –
«Ты прав и верно нам укажешь
Трубу, личину и кинжал,
И мыслей мёртвый капитал
Отвсюду воскресить прикажешь:
Не так ли, друг?» –«Ничуть. Куда!
Пишите оды, господа,

Как их писали в мощны годы,
Как было встарь заведено…» –
«Одни торжественные оды!
И, полно, друг; не всё ль равно?
Припомни, что сказал сатирик!
«Чужого толка» хитрый лирик
Ужели для тебя сносней
Унылых наших рифмачей?» –
«Но всё в элегии ничтожно;
Пустая цель её жалка;
Меж тем цель оды высока
И благородна…» Тут бы можно
Поспорить нам, но я молчу:
Два века ссорить не хочу.
Лёгкая «разговорная» диалоговая форма вмещает огромный интеллектуальный дискуссионный потенциал. Литературоведческий смысл трудного русского спора «о главном» может быть развёрнут в нескольких толстых томах научных трудов уже во времена Пушкина. Сколько об этом написано потомками-филологами, – подумать страшно. В этих двух строфах отразилась суть проблемы рождения новой русской литературы и нового, ставшего современным и нам, русского языка. Суть этого спора, растянувшегося на два столетия, состоит в  выборе пути: вольные новые формы воплощения нового художественного содержания или старые ритуальные оковы отмирающих, но всеми признанных официально литературных форм?  И где граница между уходящей, но сохраняющей нравственные смыслы, и новой, но выхолощенной, бессодержательной, формой?  Споры эти были чрезвычайно остры и даже небезопасны для жизни литераторов, и не только литераторов, в ХХ веке, да и сейчас они не потеряли своей актуальности и остроты. Мы являемся свидетелями  результатов обеих линий развития: официозного романа-«кирпича» в 30-70-е годы ХХ века и эстетически бессмысленных андерграундных современных творений.
В главе четвёртой автор - лирический герой и автор-повествователь часто сливаются воедино, как в переходах между ХХХП и ХХХШ строфами. В строфе ХХХ1У возникает Ленский:
Владимир и писал бы оды,
Да Ольга не читала их.
Только эти две строки связывают нас с сюжетной линией. Автор – лирический герой активно продолжает отстаивать точку зрения поэта-новатора, истинного поэта-гения, не навязывающего свои открытия всем окружающим, не кричащего о своём творчестве, а создающего его. В строфе ХХХУ1 – ХХХУП автор-повествователь, не отделившись ещё от лирического героя, вспоминает об Онегине, но как-то мельком, чувствуется, что сейчас ему важнее не сюжетная линия. Повествование здесь ведётся от первого лица, не отделяется от лица образа автора, выступавшего в предыдущих строфах. Остановившись на полуслове, автор-повествователь опять отходит на задний план, и внимание читателя надолго становится прикованным к автору – лирическому герою.  Строфы ХХХУШ -  ХLШ – это пространные лирические отступления о жизни в деревне, о русских сезонах, о деревенской скуке. Строфы ХL  -  ХLШ – каждая тематически цельное произведение. Каждая из них раскрывает отдельную микротему, воспринимается как отдельное хрестоматийное произведение, все они испокон века включаются в школьные книги для чтения как отдельные стихотворения. Автор-повествователь  и  Онегин здесь солидарны в оценке каждодневной бесцельной скуки сонного  сельского времяпрепровождения.  В строфе ХL1У автор-повествователь  возвращается в нарратив, описывает день Онегина, но уже в строфе ХLУ отвлекается на подробнейшие похвалы различным винам, пытаясь отвлечься от засасывающей сельской тоски, представляет себя в приятнейшую минуту «порой меж волком и собаки» у камина. Далее сюжетная линия развивается в форме диалога двух друзей, действие драматизируется, происходит «на глазах» у читателя. Глава 4 заканчивается глубокомысленной сентенцией автора – лирического героя. По форме это многокомпонентное сложносочинённое предложение с противительными отношениями, создающими антитезу нравственных оценок, где безоглядная искренность противопоставляется расчётливой осторожности:
Стократ блажен, кто предан вере…
Но жалок тот, кто всё предвидит…
Складывается впечатление, что главное, чего не хватало Пушкину во внешней жизни, – это искренность и душевная теплота. Он их не находит вне стен лицея ни дома в семье родителей, ни в великосветской петербургской жизни, ни в ссылках, ни в кругу друзей и соратников. Везде гений одинок, везде безошибочно чувствует привычную ложь  недоброжелательного окружения, неискренность друзей, которые просто недорастают до него, и задыхается в этой лжи, намеренной и неосознанной, «в пустыне мрачной».
В главе пятой меньше всего лирических отступлений – она полностью сюжетна. Знаменитый пейзаж 1–П  строф заключается авторским комментарием:
Но, может быть, такого рода
Картины вас не привлекут:
Всё это низкая природа;
Изящного не много тут.
Согреты вдохновенья Богом,
Другой поэт роскошным слогом
Живописал нам первый снег
И все оттенки зимних нег;
Он вас пленит, я в том уверен,
Рисуя в пламенных стихах
Прогулки тайные в санях;
Но я бороться не намерен
Ни с ним покамест, ни с тобой,
Певец Финляндки молодой!
Плеоназм вызывает образы литературных собратьев Баратынского, Вяземского. Имплицитно звучат отголоски литературных споров, они постоянно занимают мысли реального автора, но автор-повествователь полностью переключается на сюжетную линию. 
Следующее лирическое отступление встречаем только в ХL строфе, в которую вступает автор – лирический герой. Он сравнивает деревенский бал с великосветским петербургским. Это мимолетная краткая ассоциация  на тему  «ножек», вызывающих уже благоразумные мысли повзрослевшего (но надолго ли?) автора, выдаёт мысли автора реального о композиции создаваемого им произведения, размышления теоретического характера, которые постоянно живут в нём:
В начале моего романа
(Смотрите первую тетрадь)
Хотелось вроде мне Альбана
Бал петербургский описать;
Но, развлечён пустым мечтаньем,
Я занялся воспоминаньем
О ножках мне знакомых дам.
По вашим узеньким следам,
О ножки, полно заблуждаться!
С изменой юности моей
Пора мне сделаться умней,
В делах и в слоге поправляться,
И эту пятую тетрадь
От отступлений очищать.
За лёгкой иронией скрываются пока непроявленные, неосознанные до конца, несформированные и несформулированные будущие открытия новых литературных форм. Реальный автор предчувствует их рождение, они уже живут в нём и просятся на волю.  И здесь опять проявляется то, что так раздражает старательную посредственность в гении, то, что сам Пушкин отчётливо ощущал и воплотил в «маленькой» трагедии «Моцарт и Сальери», – лёгкость, кажущаяся легкомыслием, когда соединяются вместе сложнейшие, глубокие размышления о будущем русской литературы и «ножки». Но уж таков гений – мир в нём существует как единое целое.
Глава шестая тоже в основном сюжетна. Лирические отступления помогают разрядить  трагическую ситуацию – «примерить» себя к ней (ХХХШ-ХХХ1У, ХХХУ1-ХХХ1Х). В некоторых самых волнующих сюжетных моментах  автор - повествователь сливается с лирическим героем, например, в строфе ХУШ, впрочем, оставаясь в рамках нарратива:
Когда б он знал, какая рана
Моей Татьяны сердце жгла!
Когда бы ведала Татьяна,
Когда бы знать она могла
Что завтра Ленский и Евгений
Заспорят о могильной сени;
Ах, может быть, её любовь
Друзей соединила б вновь!
Убийство свершилось. Несомненно, реальный автор представляет себя в ситуации Онегина-убийцы. Строфы ХХХШ-ХХХ1У предельно экспрессивны. Обе они имеют периодное строение, восходящее-нисходящая мелодика углубляет нравственную антитезу. Строфа ХХХШ включает два усложнённых предложения. Первое их них – бессоюзное с анафорическим повтором предиката приятно. Второе предложение, по ведущей связи, сложносочинённое, находится с первым в градационных отношениях: приятно – ещё приятней. Вывод повзрослевшего и помудревшего автора однозначен:
…Но отослать его к отцам
Едва ль приятно будет нам.
Строфа ХХХ1У ещё более экспрессивна, она состоит из одного усложнённого, по ведущей связи сложноподчинённого, предложения и включает разговорные компоненты: начальное что ж. Экспрессивную мелодику риторического вопроса создают ряды однородных членов придаточного условного предложения, определяющего семантику МСП, а также несколько рядов повторов вопросительных по форме предложений, восполняющих семантическую неполноту глагола-сказуемого скажите:
Что ж, если вашим пистолетом
Сражён приятель молодой,
Нескромным взглядом иль ответом,
Или безделицей иной
Вас оскорбивший за бутылкой,
Иль даже сам в досаде пылкой
Вас гордо вызвавший на бой,
Скажите: вашею душой
Какое чувство овладеет,
Когда недвижим на земле
Пред вами с смертью на челе,
Он постепенно костенеет,
Когда он глух и молчалив
На ваш отчаянный призыв?
Обобщённо-личное значение строфы относит всё сказанное к любому лицу. Здесь опять автор - лирический персонаж, автор-повествователь и автор - реальное лицо сливаются воедино.  Самоанализ, раздумья о собственной судьбе, которая предоставляла ему не раз подобные трагические возможности, но уберегала от страшной участи убийцы, осознание непоправимого греха, не казавшегося, впрочем, таким уж  грехом в ранней молодости. Совсем по-другому осознаётся этот смертный грех сейчас повзрослевшим поэтом. Пафос и раскаянье автора – лирического героя проявляются и в прямом обращении к читателю в строфе ХХХУ1. Иронии здесь нет совсем – это искренняя глубокая скорбь, сожаление о безвозвратности зря потерянной жизни. И опять перед нами мудрец, не признающий одномерных, плоских решений нигде и никогда:
Друзья мои, вам жаль поэта:
Во цвете радостных надежд,
Их не свершив ещё для света,
Чуть из младенческих одежд,
Увял! Где жаркое волненье,
Где благородное стремленье
И чувств и мыслей молодых,
Высоких, нежных, удалых?
Где бурные любви желанья,
И жажда знаний и труда,
 И страх порока и стыда,
И вы, заветные мечтанья,
Вы, призрак жизни неземной,
Вы, сны поэзии святой!
 Строфа – сгусток экспрессивных синтаксических средств: начальные и конечные обращения, организующие её рамку, сгущение обособленных характеризующих членов в первом предложении, переход, меняющий мелодику строфы, три сильно осложнённых однородными членами риторических вопроса. Всё это позволяет достичь максимальной точки переживания, и авторского, и читательского. Медитативное рассуждение в строфах ХХХУП, ХХХУШ, ХХХ1Х представляет две возможные  судьбы, два оборвавшихся вектора жизни. Погиб ли «животворящий глас» или будущий обыкновенный помещик - полуживотное,  неважно:
…Увы, любовник молодой,
Поэт, задумчивый мечтатель,
Убит приятельской рукой!
И далее  в строфах ХL-ХLП  следует элегическое описание – романтическая стилизация музы погибшего поэта, печальная реминисценция всего его творчества как последняя дань ему скорбящего собрата по перу – описание того грустного места, где «поставлен памятник простой». Эта реминисценция автора-повествователя опять пробуждает к жизни автора – реального поэта, которого «лета к суровой прозе клонят, лета шалунью-рифму гонят», «другие, хладные мечты, другие, строгие заботы и в шуме света и в тиши тревожат сон моей души» – зарождается новый этап творчества – этап реализма.   Начиная со строфы ХLШ,  до конца главы перед нами опять недифференцированный автор: лирический образ автора сливается с  реальным автором.  Повествование идёт от первого лица. Перед читателем предстаёт сам медитативный процесс осознания себя повзрослевшим, помудревшим гением. Нравственные размышления нераздельно связаны с литературными. Молодые наивные мечты растворяются вместе с прежними романтическими увлечениями. Сложное чувство светлой печали прощания с юностью, то самое, которое он смог назвать впервые в мире, пронизывает эти три строфы. Эти строфы чрезвычайно экспрессивны, в них сгущено всё то, что рождается гением для нового языка:  парные лексические повторы, анафорические повторы вопросительных частиц в однотипных по структуре  предложениях, сгущение вопросительных предложений, осмысливаемых как риторические вопросы, перебивы ритма за счет переходов, умолчаний, вставных компонентов, разговорные элементы (нет охоты марать, но так и быть, дай оглянусь)  в сочетании со старославянизмами и другой лексикой высокого стиля,  развёрнутые обращения,  сгущения однородных членов предложения, антонимы лексические и контекстуальные. Достаточно сказать, что в строфе ХLУ три перехода и умолчание, передающие максимальное духовное  напряжение автора:
Так, полдень мой настал, и нужно
Мне в том сознаться, вижу я.
Но так и быть: простимся дружно,
О юность лёгкая моя!
Благодарю за наслажденья,
За грусть, за милые мученья,
За шум, за бури, за пиры,
За все, за все твои дары;
Благодарю тебя. Тобою
Среди тревог и в тишине,
Я насладился… и вполне;
Довольно! С ясною душою
Пускаюсь ныне в новый путь
От жизни прошлой отдохнуть.
Об одной метафоре лёгкая юность можно написать целую статью.
По-другому, чем раньше, воспринимается в ХХ1 веке чётко очерченный  в строфе ХLУ1 путь к духовной смерти – одна из основных тем классической русской литературы:
А ты, младое вдохновенье,
Волнуй моё воображенье,
Дремоту сердца оживляй,
В мой угол чаще прилетай,
Не дай остыть душе поэта,
Ожесточиться, очерстветь
И наконец окаменеть
В мертвящем упоенье света, 
В сем омуте, где с вами я
Купаюсь, милые друзья.
Поражаешься тому, насколько чётко осознавал поэт угрозу растворения в земных энергиях засасывающей повседневности, несовместимых с напряжённой каждодневной  творческой интеллектуальной работой.  Несомненно, он ощущает, как спасала его эта работа, резко отличавшая его образ жизни от окружения,  делавшая каждодневную обыкновенную жизнь осмысленной, дававшая ничем незаменимую радость творчества, творения собственного мира.
Глава седьмая насыщена лирическими отступлениями. Она открывается рамочным пейзажем в восприятии автора-повествователя и передаёт течение времени, в рамках которого развивается   сюжет, а заодно  и эмоциональное состояние автора.  За этим пейзажем и его эмоциональной оценкой опять ощущается присутствие реального автора:
Как грустно мне твоё явленье,
Весна, весна! пора любви!
Какое томное волненье
В моей душе, в моей крови!
С каким тяжёлым умиленьем
Я наслаждаюсь дуновеньем
В лицо мне веющей весны
На лоне сельской тишины!
Строфы 1-1У разные по своей структуре. Строфа 1 – микротекст-описание, состоящий из четырёх сложных бессоюзных предложений – один из первых прозрачных  классических текстов, с которыми знакомятся русские дети: Гонимы вешними лучами…  Строфы П-Ш включают единую микротему – эмоциональное состояние лирического героя, чутко ощущающего тончайшие изменения в природе, ассоциативно связывающего с ними собственные нравственные и эмоциональные переживания, воспоминания. Строфы перенасыщены экспрессивными средствами: сгущения восклицательных предложений с развёрнутыми обращениями, восклицательные предложения в свою очередь сочетаются с вопросительными, ряды разнообразных анафор, парных повторов,  усложнённое контаминированное осложнение в простых предложениях, умолчания.  Знаменитая строфа 1У достигает апогея возвышенной мелодики.  Она включает семь распространённых  приложениями обращений, парные повторы, сгущения однородных членов предложения, безглагольные предложения, признак разговорного стиля (вот время, скорей, скорей). Если выделить все экспрессивные средства в строфе, получится следующая картина:
Вот время: добрые ленивцы,
Эпикурейцы-мудрецы,
Вы, равнодушные счастливцы,
Вы, школы Левшина птенцы,
Вы, деревенские Приамы,
И вы, чувствительные дамы,
Весна в деревню вас зовёт,
Пора тепла, цветов, работ,
Пора гуляний вдохновенных
И соблазнительных ночей.
В поля, друзья! скорей, скорей,
В каретах, тяжко нагружённых,
На долгих иль на почтовых
Тянитесь из застав градских.
Автор-повествователь вместе со всеми городскими жителями приглашает и читателя последовать их примеру (У) и возвращается к сюжетной линии романа, к грустным воспоминаниям о гибели Ленского. Строфы У1-УП элегически перекликаются со  строфами   ХL - ХLП предыдущей главы, но здесь слышна уже еле различимая ирония. «Мой бедный Ленский» забыт безвозвратно. Было ли истинным чувство Ольги? Было ли настоящим, искренним, непридуманным чувство самого Ленского? Автор знает ответ. Строфы УШ-Х1 не дают однозначных оценок, они рождены для читателей с разным уровнем восприятия жизни. Строфа ХП открывает сюжетную линию главы, которая разрывается только строфами ХХХШ-ХХХУ – авторским комментарием о русских дорогах. Здесь слышатся оценки и мечты реального автора, вечного путешественника по русским не дорогам, а направлениям.
 Мать и дочь Ларины наконец въезжают в Москву (строфы ХХХУ1-ХХХУШ), и это даёт повод автору вспомнить свой родной город. Несомненно, здесь на первый план выступает автор – реальное лицо. Строфы наполнены воспоминаниями о городе детства с его легендарными местами, напоёнными светом недавней славной истории. Реальный автор как бы вместе с Лариными подъезжает к белокаменной Москве, видит её горящие как жар золотые кресты. Читатель чувствует его замирание сердца, радостный трепет узнавания родных улиц после долгой разлуки. Именно строфы ХХХУ1-ХХХУШ насыщены новаторскими экспрессивными средства, которые Пушкин  «вводит» в русский художественный текст. В строфе ХХХУ1 это именительный представления в сочетании с омонимичным обращением:
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!
Москва… как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нём отозвалось!
Строфа ХХХУ11 построена на трёх внутристрофных антитезах,  создающих пафосную мелодику, каждая из антитез оформляется по-разному, лексически и синтаксически:
Вот, окружён своей дубравой,
Петровский замок.  Мрачно он
Недавнею гордится славой, 
Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоённый,
Москвы коленопреклонённой
С ключами старого Кремля:
Нет, не пошла Москва моя
К нему с повинной головою.
Не праздник, не приёмный дар,
Она готовила пожар
Нетерпеливому герою.
Отселе, в думу погружён, 
Глядел на грозный пламень он.
Третья антитеза имеет фольклорную структуру параллельного отрицания «от противного».
ХХХУШ строфа включает максимальное количество однородных подлежащих – 23 (!)  В сочетании с обращением и разговорными формами сказуемых, передающими быстрое движение, однородные подлежащие, занимающие почти весь объём строфы, помогают создать живую, многомерную и многогранную картину живущего своей жизнью  города, поглощающего в себя путешественников. Рваный ритм, отображающий неровную езду скачущего возка, замирание сердец путешественников, передаётся  и с помощью переходов:
Прощай, свидетель падшей славы,
Петровский замок. Ну! не стой,
Пошёл! Уже столпы заставы
Белеют; вот уж по Тверской
Возок несётся чрез ухабы.
Мелькают мимо будки, бабы,
Мальчишки, лавки, фонари,
Дворцы, сады, монастыри,
Бухарцы, сани, огороды,
Купцы, лачужки, мужики,
Бульвары, башни, казаки,
Аптеки, магазины моды,
Балконы, львы на воротах
И стаи галок на крестах.
 Разворачивается московская жизнь, знакомство с родственниками. Начиная со строфы ХLУ, развёрнутую характеристику-оценку москвичам даёт автор  – до строфы LП. Эта оценка тоже многомерна, многоаспектна и неоднозначна.  В неё влились впечатления не только молодости, но и детства.  Консервативная Москва не меняется.  Как это может оценить гений, живущий напряжённой духовной, интеллектуальной жизнью? Отсюда довольно резкие оценки и дядюшек, и тётушек, и дочек, «младых граций Москвы», и презрение к «бессвязному, пошлому вздору» толпы в гостиных, и к безмозглой, бесчувственной  чопорности «архивных юношей». Лирический голос автора (только ли повествователя?) незаметно вливается в сюжетную линию. Татьяна присутствует в строфах ХLУ – LП, но скорее, как повод, импульс к авторским размышлениям, воспоминаниям и оценкам. Причём оценки  московского мира автором и Татьяной совпадают, только  Татьяной они воспринимаются на уровне общего неосознанного  впечатления, нравственного неприятия всего этого мира. Автор же  различает разные уровни московского общества и очень ясно, чётко выражает своё отношение к каждому из них. И здесь тоже автор-повествователь в своих оценках сливается с автором – реальным лицом.  В строфе L прорывается вечная любовь к Мельпомене, Талии и Терпсихоре, к празднику и тайне театра. Конец  главы седьмой соотносится с началом главы 1. От театра воспоминания ведут автора на шумный провинциальный московский бал (строфа L1). Очень точно указывает он функциональную разницу между московскими и петербургскими балами – в Москве это ярмарка невест, которая предусматривает негласную фору потенциальным женихам, поэтому
Здесь кажут франты записные
Своё нахальство, свой жилет
И невнимательный лорнет;
поэтому 
Сюда гусары отпускные
Спешат явиться, прогреметь,
Блеснуть, пленить и улететь.
И опять от московских красавиц воспоминание уносит к той, «которую не смею тревожить лирою моею».  Переплетения разных аспектов присутствия автора неуловимы. При желании можно очень подробно показать, как происходят эти тончайшие переливы, но стоит ли  слишком скрупулёзно анализировать волшебство?
Цель утомительного для Татьяны присутствия на балах достигнута. Подвернувшаяся партия прекрасна. Будущее Татьяны надёжно и безоблачно, с точки зрения маменьки и остальных родственников. 
Но здесь с победою поздравим
Татьяну милую мою…
Автор-повествователь опять неуловимо ироничен: победа для всех родственников, но только не для Татьяны. Строфа LУ подводит итог развитию сюжетной линии  на этом этапе и даёт ассоциативный повод гению созорничать в очередной раз:
…И в сторону свой путь направим,
Чтоб не забыть, о ком пою…
Да кстати, здесь о том два слова:
Пою приятеля младого
Во множестве его причуд.
Благослави мой долгий труд,
О ты, эпическая муза!
И, верный посох мне вручив,
Не дай блуждать мне вкось и вкрив.
Я классицизму отдал честь:
Хоть поздно, а вступленье есть.
Часть строфы в академическом издании выделена курсивом: это сюжетное ядро романа в восприятии автора. Реальный автор ни на чём не настаивает, но осознанно разрушает классическую форму романа с одномерной сюжетной линией.  «Вступленье» здесь осознаётся тоже неоднозначно. Во-первых, роман начинается без всякого  «вступленья» – с мыслей героя, к которым сам автор словно бы никак не относится. Во-вторых, мысль о необходимости формального «вступленья» у реального автора всё-таки сидела в голове. И вот он отдал долг традиционной форме  –  легко и озорно – в конце предпоследней главы седьмой.  В-третьих, здесь говорится о главном для него «вступленьи» – вступлении в себя, в свой собственный мир гения, в свой безграничный внутренний космос. Мир этот начал раскрываться с первой главы, а к концу романа захватил, вместил в себя  сюжетную линию, стал главным, определяющим началом главного для Пушкина произведения.
 В главе восьмой все аспекты авторского присутствия переплетены максимально. Здесь отмечено максимальное проявление полифонизма. Экспрессивные средства сгущаются, глава буквально вся состоит из них.  Реже отмечены синкретичные члены предложения. В восьмой главе наиболее ярко представлена неповторимая мелодика романа, та чистая, взволнованная мелодия, которую гениально почувствовал П.И. Чайковский.
В главе восьмой образ автора максимально присутствует как автор-персонаж. Он  полноправно входит в сюжетную линию.  Первые семь строф – об авторе – реальном человеке: воспоминания о Лицее, о первом литературном успехе, о буйных послелицейских годах, об изгнании в Южную ссылку… Воспоминания эти окрашены особым светом: внешний их событийный рисунок неразрывно связан с главным в жизни поэта – с жизнью и развитием его творчества, музы. Повзрослевший и помудревший поэт понимает, что является главным в его жизни, и поэтому внешние события воспринимаются им на фоне его тайной силы – творчества. В строфе У1 инициатива переходит к автору-повествователю:
И ныне музу я впервые 
На светский раут привожу…
В строфе УП происходит лёгкий ассоциативный переход от впечатлений музы на светском рауте к «полузнакомому  знакомцу»:
Но это кто в толпе избранной
Стоит безмолвный и туманный?
И далее следует каскад вопросительных предложений, распространяющийся на три строфы. Они создают образ полилога, разных мнений, точек зрения, разных оценок героя романа. Неотмеченная прямая речь сливается с несобственно-прямой речью, в которой присутствие и оценка автора минимальны, но именно  его оценка организует весь этот бальный муравейник. Именно этот полилог гениально отражён взвихривающейся всё выше и выше мелодией П.И. Чайковского в опере «Евгений Онегин». Мелодия вопросительной интонации забирает всё выше и выше, создавая необычайное экспрессивное напряжение ситуации – не для присутствующих на балу, а для Евгения. Каскад нелицеприятных оценок  по его поводу в строфе УШ:
Что нам представит он пока?
Чем ныне явится? Мельмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,
Иль маской щегольнёт иной,
Иль просто будет добрый малый,
Как вы да я, как целый свет? –
рождает ключевое слово-понятие, объединяющее  разнообразные мнения – маска.  Именно этот образ важен автору-повествователю, однако он выступает в защиту героя (или это оппоненты из числа гостей, присутствующих на балу?).  Происходит это опять в вопросительной форме, мелодика строфы поднимается всё выше и выше, она подкрепляется периодным строением строфы, придающим ей патетическое звучание:
– Зачем же так неблагосклонно
Вы отзываетесь о нём?
За то ль, что мы неугомонно
Хлопочем, судим обо всё,
Что пылких душ неосторожность
Самолюбивую ничтожность
Иль оскорбляет, иль смешит,
Что ум, любя простор, теснит,
Что слишком часто разговоры
Принять мы рады за дела,
Что глупость ветрена и зла,
Что важным людям важны вздоры
И что посредственность одна
Нам по плечу и не странна?
Идёт перекличка с экспрессивным оправданием автором Татьяны  в третьей главе в той же форме нарождающегося сложноподчинённого  причинного предложения. Структура строфы выражает максимальную степень альтернативности, каскада разнообразных мнений, точек зрения и оценок: диалоговая форма, синкретичная объектно-причинно-целевая семантика усложнённого сложноподчинённого предложения, анафорические союзы что, сгущение разделительных союзов – ответ не может быть однозначным. Жизнь многомерна и чётко не членится на добро и зло, «хороший» и «плохой».
Конечно, это мнение автора-повествователя и одновременно персонажа, ведь он присутствует на балу, находится среди гостей. Но патетика здесь от автора – реального лица, который, знает, каково жить «не такому, как все»  в толще  враждебно неприязненной посредственности. В строфах Х-Х1 царит  реальный автор.  Тридцатилетний поэт зрело и трезво подводит итоги своей жизни.  Обе строфы тоже максимально экспрессивны, так как представляют собой периоды – сложноподчинённые предложения с максимальными наборами однородных придаточных. С точки зрения  выражения синтаксической экспрессии они составляют единое целое, включают многокомпонентные сложные предложения, формируемые нерасчленёнными структурами: в строфе Х это многокомпонентное местоименно-соотносительное подлежащное предложение с восемью однородными придаточными и анафорой, в строфе Х1 – два предложения, первое из них структурой перекликается с предыдущим. Это изъяснительное дополнительное СПП с пятью однородными придаточными и сравнительным оборотом. На фоне периодной восходящей мелодики, которую задают усложнённые СПП, выстраивается междустрофная антитеза, формируемая  составными глагольными сказуемыми безличных предложений с семантикой эмоционального состояния: Но грустно думать… – Несносно видеть… так задаётся рамка микротекста. Мудрый гений, реальный автор, оглядываясь назад, подводит итоги всей своей тридцатилетней жизни:
Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел,
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел;
Кто странным снам не предавался,
Кто черни светской не чуждался,
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От частных и других долгов,
Кто славы, денег и чинов
Спокойно в очередь добился, о ком твердили целый век:
N.N. прекрасный человек.

Но грустно думать, что напрасно
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно,
Что обманула нас она;
Что наши лучшие желанья,
Что наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.
Несносно видеть пред собою
Одних обедов длинный ряд,
Глядеть на жизни, как на обряд,
И вслед за чинною толпою
Идти, не разделяя с ней
Ни общих мнений, ни страстей.
Каждое поколение подводит свои итоги молодым надеждам и их реальным свершениям, каждое поколение определяет свои нравственные приоритеты. Рецепты и признаки благополучной жизни всегда одинаковы, но только для землян, обыкновенных людей. Огромная энергия постижения тайны жизни даётся не для выстраивания карьеры, не для спокойной, устроенной жизни-«обряда», вечного цикла пустых, бессмысленных ритуалов благополучного существования.  Это автор – лирический герой ощущает ясно. И это один из его неумирающих заветов потомкам. Строфа Х воплощает этот идеальный земной путь достижения всех положенных возрастных материальных  высот, даже без особого предательства, ломки себя.  Здесь представлен идеальный земной путь обыкновенного человека. Реальный автор с сожалением даёт себе отчёт в том, что  он далеко не во всём вписывается в эти рамки, впрочем, сожаление сменяется тонкой иронией.  Главный камень преткновения выражен ключевым предложением строфы: Кто постепенно жизни холод С летами вытерпеть успел… Здесь опять проговаривается суть трагедии гения: этот неизбывный холод постоянно замораживает и вымораживает  в нём живую жизнь, это холод безмерного и безграничного духовного одиночества. Строфа Х1 – антитеза строфы Х: истинная жизнь и человеческое призвание не в земном внешнем благополучии, а в постоянных духовных исканиях – пути вверх от молодых светлых надежд к духовному осознанию Божественных истин, а не вниз к бессмысленному прозябанию и смерти при жизни.
В строфах ХП-ХШ выступает автор-повествователь. Он кратко сообщает читателю, как прошли эти три года в жизни Онегина, и в строфе Х1У начинается развитие сюжета: появляется Татьяна. Читатель видит её глазами Онегина, автора-повествователя и одновременно автора-персонажа, оценки которого переплетаются с онегинскими. Максимальное эмоциональное напряжение передаётся прямой речью – мыслями и словами Онегина, далее следует диалог Онегина и князя, и  мы воспринимаем внешний облик Татьяны глазами Онегина (ХУШ, Х1Х, ХХ строфы). Автор передаёт мимолётный диалог Онегина и Татьяны от своего лица, в строфе ХХ перед нами несобственно-прямая речь от лица Онегина. Со строфы ХХ1 автор-повествователь берёт сюжетную линию в свои руки, подробно описывая присутствующих на балу и потрясение Онегина.  ХХУШ строфа – несобственно-прямая речь Онегина, сливающаяся с голосом автора – лирического героя:
Как изменилася Татьяна!
Как твёрдо в роль свою вошла!
Как утеснительного сана
Приёмы скоро приняла!
Кто б смел искать девчонки нежной
В сей величавой, в сей небрежной
Законодательницы зал?
И он ей сердце волновал!
Об нём она во мраке ночи,
Пока Морфей не прилетит,
Бывало, девственно грустит,
К луне подъемлет томны очи,
Мечтая с ним когда-нибудь
Свершить смиренной жизни путь!
Экспрессивно окрашенная первая часть строфы выражает мысли Онегина, хотя и здесь,  как указывалось выше, слово девчонка от автора, который во второй части строфы берёт инициативу в свои руки:  тайные мечты Татьяны, несомненно, известны только автору-повествователю.  ХХ1Х строфа – взволнованное лирическое отступление автора-повествователя, который не может сдержать эмоций и говорит уже о себе: 
Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Её порывы благотворны,
Как бури вешние полям;
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют –
И жизнь могущая даёт
И пышный цвет и сладкий плод.
Но возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мёртвый след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.
 Строфа  включает  два МСП. Перед нами опять один из вариантов оформления поэтической структуры, центром которой является союз но.  Он повторяется два раза, организуя градационный эмоциональный фон. Первый союз оформляет ведущую противительно-ограничительную связь в многокомпонентном сложном предложении с разными типами связи.  Второй раз союз но выступает в текстовой функции, разрывающий медитативное рассуждение, он  формирует резкую антитезу, смысл всей строфы: «юным сердцам» – «в возраст поздний и бесплодный». Так формируется градационная антитеза при помощи одного союза, выступающего в разных функциях. Из этих «но» состоит сама жизнь. Два противительных союза создают экспрессивное поле напряжения в сочетании с рядами однородных членов и многочисленными повторами союзов и. Такое строение передаёт саму стихию жизни, состоящую из соединений и противоречий.  В строфе по-разному выражается сравнение. В первой смысловой части это сравнительный оборот с последующим развитием темы, оформленной как бессоюзно присоединённая смысловая часть МСП. Во второй смысловой части присутствует характерная  для романа форма присоединительно-сравнительного предложения с начальным дейксисом так. Здесь оно тоже оформлено как вторая часть сложного бессоюзного предложения, но чаще выступает как отдельное предложение, актуализируя развёрнутое сравнение в конце строфы. Современному читателю странно, что в тридцать лет поэт осознаёт свой возраст «поздним и бесплодным».
В  ХХХ-ХLП строфах происходит  развитие сюжета. Строфы ХLП - ХLУП – искренний до предела монолог Татьяны – она всегда без маски. Татьяна и маска – вещи несовместные, и именно в этом её нравственная сила в глазах автора.  ХLУШ - L1 – заключительные строфы. Сюжетное развитие заканчивается на полуслове в  ХLУШ  строфе. Автор прощается со своими героями и «верным»  читателем:
Она ушла.  Стоит Евгений,
Как будто громом поражён.
В какую бурю ощущений
Теперь он сердцем погружён!
Но шпор внезапный звон раздался,
И муж Татьяны показался,
И здесь героя моего,
В минуту, злую для него,
Читатель, мы теперь оставим,
Надолго… навсегда… За ним
Довольно мы путём одним
Бродили по свету. Поздравим
Друг друга с берегом. Ура!
Давно б (не правда ли?) пора!
Резкий обрыв сюжета закодирован в одном предложении: первая его часть в сюжете, вторая – вне сюжета. Не оглядываясь автор-повествователь и автор – реальное лицо легко выходят из рамок романа в повседневную жизнь. Но легко ли это даётся автору? Его внутреннее волнение передаётся четырьмя переходами, двумя умолчаниями, междометием, неотмеченным обращением, вставным компонентом с вопросительной интонацией. Резкие переливы мелодики строфы обнаруживают чрезвычайное волнение реального автора.
В заключительных строфах ХL1Х – L1 к читателю обращается недифференцированный автор, прощаясь с ним по-русски: «прости» – это ключевое слово ХL1Х – L строф.  Читатель – всякий – близок автору уже одним тем, что приобщился к его миру, соприкоснулся с самым затаённым, сокровенным, тщательно спрятанным от внешней жизни. Читатель – собеседник на жизненном пути, тот первый встречный, кому изливают исстрадавшуюся душу, кому автор щедро, доверчиво и безоглядно раскрыл тайну своей души. Это противоречивое чувство (стоило ли?) отражено в структуре строфы, её организует уступительно-обобщающая семантика – принимаю любого и дарю тебе себя:
Кто б ни был ты, о мой читатель,
Друг, недруг, я хочу с тобой
Расстаться нынче как приятель.
Прости. Чего бы ты за мной
Здесь ни искал в строфах небрежных,
Отдохновенья ль от трудов,
Живых картин, иль острых слов,
Иль грамматических ошибок,
Дай Бог, чтоб в этой книжке ты
Для развлеченья, для мечты,
Для сердца, для журнальных сшибок
Хотя крупицу мог найти.
Засим расстанемся, прости!
Эта строфа превратилась в живое завещание потомкам.
И опять вместе соединяются мир внешний и мир вымышленный, творческий: «спутник странный» – Онегин, «верный идеал» – Татьяна, «малый труд» – первый русский реалистический роман в стихах – более реальны и близки поэту, чем все читатели во все времена в реальной жизни. Естественен переход от прощания с героями, ставшими ближе родных людей, к обращению к тем, «которым в дружной встрече Я строфы первые читал… Иных уж нет, а те далече…»  Прошло много лет. Поэт возмужал во всех смыслах вместе со своим романом. Гений безошибочно знает, где нужно поставить точку…
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Гений рождается сразу, целиком, как единый сгусток высшей художественной энергии и интеллекта, со всей присущей ему космической глубиной и многомерностью. Развиваясь, гений осмысливает, формулирует, уточняет, конкретизирует,  делает более понятным себе и читателям  то, с чем он пришёл, то, что интуитивно ощущал в себе с рождения как единое целое, многозначное, многослойное, слитное,  недифференцированное, пока чётко не осознанное, не выраженное в слове. Рождая текст как свой собственный мир, гений создаёт Слово и Образ, которых не было в сознании читателя и которые становятся нужнее и реальнее реальной жизни. 
Русский реалистический роман возник в поэтической форме. Гений сначала воплотил художественный замысел «жизни действительной»  в форме, отличной от неё, вне «грубой прозы», и уже на этой основе создал роман в прозе, совершенно другого литературно-языкового качества, повторив эволюцию художественного восприятия мира человечеством. Там тоже прозаическая форма осознавалась на фоне  поэтической культуры, изначально, при самом своём возникновении отделившейся от «грубого языка» окружающей материальной жизни.
Первый русский роман имеет абсолютно новаторскую форму. Рамка текста тоже новаторская. Роман открывается  прямой речью, выражающей мысли главного героя, как бы без автора, и заканчивается прямым обращением автора, находящегося уже вне нарративного текста, к читателю.  Новаторская форма рождена на базе переосмысления романтизма, проникнутого «необычностью», импровизацией. Но импровизация основана на огромном массиве осознанных и освоенных форм и методов. Ю.М. Лотман писал: «Так, образцом неповторимости может считаться текст, создаваемый в результате художественной импровизации. Не случайно романтики приравнивали импровизацию к высшему проявлению искусства, противопоставляя её «педантству» поэтического труда, убивающему оригинальность поэтического творения».   Уникальная неповторимость первого реалистического романа заключается именно в авторской импровизации, не только беспредельно расширяющей его нарративные рамки, но и объединяющей, сплавляющей в единое целое, совершенно оригинальное органическое единство  всё: все слои творимого нового национального языка, литературные формы и традиции, типовые классические понятия родов литературы. В результате возникло то новое, единственно возможное, неповторимое, всё более раскрывающее свои необъятные тайны,  то волшебное и недостижимое, которое постигает каждое новое поколение русских читателей и филологов. Это действительно почка, содержащая Божественное начало, из которой развилась великая русская литература со своим вселенским потенциалом «воспоминания о будущем» (Н.Н. Скатов).  
Уже текст первой поэмы Пушкина «Руслан и Людмила» воспринимался современниками как «неприличный» именно в литературном отношении, когда соединялось несоединимое: «оссиановская» патетика с шутливой «богатырской» поэмой и многим другим (Ю.М. Лотман). Это «многое другое» зародилось в ранней лирике:
Товарищ, верь, взойдёт она,
Звезда пленительного счастья…
Так создавался новый, неповторимо синонимически богатый русский  литературный язык, соединивший в себе ранее несоединимое: просторечное с высоким, разговорно-оценочное с научным, экспрессивное с философским, и не только в лексике, но и в зарождающемся современном русском синтаксисе.  Осознанное нарушение, «взламывание» современной сковывающей творца нового языка нормы создавало новые значения, показывая мнимость противоречия художественной коммуникации и привычных правил соотношения текста и кода. Только потомки-филологи  начали осознавать тончайшую границу в поле отклонений от норм между «порчей» текста и рождением новых многомерных смыслов. Бесконечные интерпретации и реминисценции, скрытые цитаты и собственные развёрнутые оценки, то,  что в конце ХХ века стало называться метатекстом, точный выбор единственно возможной в каждом отдельном  случае структуры из многих синонимичных, которые предоставлял родной язык, рождали новые смыслы, и языковые, и литературные, порождали многослойный в смысловом отношении текст нового типа, предрекая новые литературные метод и форму – поток сознания конца Х1Х – ХХ века.
Магическая тайна интерпретаций, кстати, художественно воплощённая Пушкиным в отдельном произведении, таинство безошибочного выбора единственно точного варианта языковой формы  из многих синонимичных, предоставленных языковой структурой, – глубинная загадка творческой лаборатории гения.  Пушкин чувствовал язык как систему, безграничный океан, предоставляющий беспредельные возможности для выбора, – и он выбирал с Божьей помощью, создавая новый язык.  Перед нами блестящее воплощение творцом своего «Я»  в многомерности и необозримости полутонов и оттенков  как результат наиболее полного речевого самовыражения. Перед нами разворачивается бесконечный процесс языкового творчества: ищу и нахожу языковую форму среди близких по значению для того, что осознаю сейчас, для того, что ещё не названо до меня. Эту невидимую границу одушевления, оживления неназванного словом ощущает сам автор и неоднократно, как бы невзначай говорит об этом,  например:
Как уст лукавых без улыбки,
Без грамматической ошибки
 Я русской речи не люблю.
Ясно, что «грамматическая ошибка» здесь – отступление от нормы. Пушкин очень хорошо ощущал тончайшую границу между  творчеством и нормой: «Грамматика не предписывает законов языку, но изъясняет и утверждает его обычаи» – это не жёсткий, одномерный, сковывающий  закон, а возможность выбора, точной актуализации, высвечивающей новое значение. Выбор конкретного синтаксического варианта интуитивно осознаётся в системе близких по значению синонимических структур. Это делает предпочтённый  вариант семантически более выпуклым – он вырастает из огромного слоя близких по значению, но не тождественных структур и, значит, несёт тончайший, незаменимый ничем оттенок смысла на фоне оппозиции с массивом тождественных значений.  Тонко и глубоко ощущая эти законы, Пушкин писал: «Зачем писателю не повиноваться принятым обычаям словесности своего народа, как он повинуется законам своего языка? Он должен владеть своим предметом, несмотря на затруднительность правил, как он обязан владеть языком, несмотря на грамматические оковы». И он постоянно освобождается от этих оков, рождая более глубокий и сложный язык. Он не уничтожает эти оковы, он выходит за них.
С одной стороны, язык устойчив в процессе развития национальной культуры, с другой стороны, мы являемся свидетелями самого процесса творения нового языка, как писал В.В. Колесов, в трёх его ипостасях: как системы русского литературного языка, как нарождающейся нормы, как совокупности стилей: «Язык отражает движение мысли – стиль показывает её новые возможности – норма становится правилом поведения в речи и вызывает возможность развития подобных форм». Поэт ощущает живой дух русского языка, рождая Слово, с помощью которого души не только общаются между собой, но и осознают, что они причастны к общему для них смыслу. Новое слово создаёт новые стили. Художественное осмысление и выражение нарождающихся функциональных стилей обусловило превращение их, слияние  в стиль художественный литературы, который, в свою очередь, стал основой для создания и закрепления других новых форм, структур и смыслов, определивших развитие русского языка в его  семантической многомерности. 
 Обилие синкретичных форм в простом и сложном предложении связано с потребностью конденсации смысла в художественном тексте нового типа, в котором смыслы внутри, а на поверхности – воздух, пронизанный солнцем, – неповторимо гармоничная, лёгкая, как дыхание, художественная форма. К сожалению, этот опыт неповторим. Семантически многомерный текст отсутствует в современной русской литературе, за редким исключением.
Пушкин создал систему выразительных синтаксических средств, систему образцов концентрированного выражения одновременно мысли и эмоции  в слове, и особенно в синтаксической структуре, и именно как систему оставил это богатство потомкам. Богатейшая мелодика, лёгкость синтаксиса романа, вместившего весь русский мир, – беспримерный и пока недоступный образец гармонии и смысловой насыщенности.
В нашу эпоху оскудения, деградации национального языка по многим причинам, в том числе и под воздействием элементарной нормы, необходимой государству для своего элементарного рационального существования, полезно вспомнить о неисчерпаемом богатстве русского языка, предопределяющем богатство национального интеллекта и духовности, развитие и русского народа, и русской души. Возможности  национальной эволюции как пути к духовности существуют в русском языке, отразившем могущество духа народа, его необъятные возможности.